Варя проснулась от тишины.

Не от звуков — звуков как раз хватало. За стеной похрапывала мать, во дворе перекрикивались немецкие солдаты, где-то далеко тарахтел грузовик, пробуксовывая на разбитой колее. Но внутри неё стояла такая глухая, ватная тишина, какой она не слышала с того дня, когда отец ушел на фронт — когда обнял её в последний раз и сказал: «Ты теперь за старшую».

Она лежала на спине, глядя в потолок, и пыталась понять, с какого момента всё пошло не так.

Нет, не так. С какого момента она перестала понимать, где верх и где низ, где враг и где... кто?

Вернер.

Она мысленно произнесла это имя — и внутри что-то сжалось, скрутилось в тугой узел, как жгут на кровоточащей ране. Капитан Вернер. Немец. Оккупант. Человек, который вошел в их дом, занял материнскую спальню, лапал её за столом и заставил мать...

Варя зажмурилась. Не думать. Не сейчас.

Но мысли лезли, как мухи на мёд — липкие, назойливые, не отогнать. Вчерашний вечер вставал перед глазами, стоило только опустить веки. Трое солдат у колодца. Их руки на её плечах, на талии, на груди. Их смех — гогот, на самом деле, пьяный и мерзкий. И потом — Вернер. Его фигура в дверном проеме, его голос, резкий и холодный, как удар хлыста: «Hnde weg!» И солдаты отступили. Отпустили. Исчезли, как крысы, заслышавшие шаги хозяина.

А потом он нес её на руках.

Варя помнила это слишком отчетливо. Запах его одеколона и табака, смешанный с запахом кожи портупеи. Твердые мышцы под кителем. Его дыхание — ровное, спокойное, будто он не человека тащил, а мешок с мукой. И голос: «Никто тебя не тронет». Произнес с таким странным, почти нежным акцентом — «никто тебя не тронэт» — что у неё внутри что-то дрогнуло.

Она тогда подумала: «Он меня спас». И следом, сразу, ещё до того, как эта мысль успела оформиться во что-то большее: «Блин блинский, как же так».

Варя села на кровати. Одеяло сползло, и она увидела на спинке стула его китель. Вернер оставил его вчера, когда уложил её — нет, когда отнес в комнату и бросил на кровать, как трофей, как вещь, которую он спас и теперь имеет право...

Она встала, стараясь не шуметь. Половица под босой ногой предательски скрипнула, и Варя замерла, прислушиваясь. Из материнской спальни не доносилось ни звука — только мерное дыхание. Мать спала. И Вернер, наверное, спал тоже. Рядом с ней. В их доме. В их постели.

Она натянула отцовскую рубашку — перешитую, с подвернутыми рукавами, всё ещё хранящую слабый запах дома, который был до войны. Брюки. Старые кирзачи, которые она не стала зашнуровывать, просто сунула ноги в холодную кожу. И выскользнула в горницу.

Здесь было тихо и пусто. На столе стояла початая бутыль самогона — мать вчера пила, вспомнила Варя с внезапной, режущей горечью. Перед тем как пойти к нему. Перед тем как лечь с ним. Перед тем как...

Она отвела взгляд. Прошла к двери, потянула щеколду. Та поддалась с тихим скрежетом — слишком громким в утренней тишине, — и Варя вышла на крыльцо.

Двор встретил её серым, пасмурным светом. Августовское утро висело над селом, как мокрая простыня — тяжелое, душное, с запахом пыли и приближающегося дождя. У колодца уже толклись немецкие солдаты — она узнала двоих, тех самых, что вчера... Варя отвернулась, чувствуя, как горло перехватывает спазм. Не сейчас. Не с ними.

Она пересекла двор, направляясь к плетню, за которым начинался участок Елены. Ей нужно было увидеть Колю. Почему-то именно сейчас, именно этим утром ей отчаянно требовалось поговорить с кем-то, кто не был врагом. Кто был своим.

Коля стоял у забора.

Варя заметила его не сразу — он сливался с серыми досками в своей перешитой, висящей мешком одежде. Но когда он повернулся на звук её шагов, она остановилась как вкопанная.

Его лицо было разбито. Левая скула заплыла сине-багровым кровоподтеком, который сползал вниз, к челюсти, желтея по краям. Верхняя губа рассечена — рана ещё свежая, запекшаяся черным, с капелькой сукровицы в уголке рта. Под глазом наливался лиловый фонарь, а на виске, у самых корней светлых вихров, темнела ссадина, будто его волокли по земле.

— Коля, — выдохнула Варя.

Он дернулся, как от удара. Его большие серые глаза — всегда по-щенячьи удивленные, всегда смотрящие на неё с обожанием — сейчас были красными, воспаленными, с лопнувшими сосудами. Он плакал. Коля, который не плакал даже когда в детстве свалился с крыши и сломал ключицу. Коля, который всегда улыбался, даже когда его дразнили лопоухим и неуклюжим.

— Варь... — голос у него сорвался, сиплый и надтреснутый, будто он кричал всю ночь. — Варь, я...

Она подошла ближе — быстро, в три шага, — и схватила его за плечи. Худые, острые плечи, которые дрожали под её пальцами.

— Что случилось? Кто тебя?

Коля мотнул головой. Губа его задрожала, и он прикусил её — ту самую, рассеченную, — и дернулся от боли.

— Вчера, — сказал он глухо, глядя куда-то в землю. — Вчера вечером... к Штайнеру пришли. Двое. Его приятели из соседнего взвода. Они принесли шнапс, сели за стол, а потом...

Он запнулся. Его кадык дернулся — раз, другой, — и Варя увидела, как по его щеке покатилась слеза. Одна-единственная, быстрая, оставляющая блестящий след на грязной коже.

— Они... маму, — выдавил Коля.

И замолчал.

Варя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле — по-настоящему, физически. Будто двор качнулся, и колодец, и серое небо, и Колино разбитое лицо — всё поплыло, теряя очертания.

— Что — маму? — спросила она, хотя уже поняла. По его лицу. По тому, как он не мог произнести. По тому, что она сама слышала вчера, стоя за дверью материнской спальни.

— Они её... — Коля зажмурился, и слезы потекли уже в два ручья, размазывая грязь и кровь по щекам. — Втроем. Штайнер и эти двое. Прямо на столе, на том самом, где мы едим, они её... а я...

Он замолчал. Его кулаки сжались — побелели костяшки, ногти впились в ладони.

— Я не выдержал, — сказал Коля. — Я выскочил, попытался... они меня просто... — он провел рукой по разбитой губе. — Смеялись. Ты бы слышала, как они смеялись, Варь. Один держал меня за шкирку, как котенка, а второй бил. А Штайнер... он даже не обернулся. Просто продолжал. И мама... она кричала, чтобы я ушел, чтобы бежал, а я...

Он всхлипнул — судорожно, всем телом, — и закрыл лицо руками.

— Они выкинули меня из дома, — прошептал он сквозь пальцы. — Вышвырнули, как щенка. Я лежал под забором и слушал, как они... как мама... а потом они ушли, и я зашел, а она сидела на полу и даже не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку. И сказала: «Иди спать, Коля». Как будто ничего не было. Как будто...

Он не договорил. У него кончились слова.

Варя стояла, не в силах пошевелиться. Внутри неё что-то рушилось — медленно, необратимо, как подмытый водой берег. Елена. Строгая, гордая Елена, которая после смерти мужа носила только темные платья и собирала волосы в тугой узел, словно пыталась спрятать свою красоту от мира. Елена, которая никогда не плакала при людях. Елена, которая вчера...

— Твари, — сказала Варя. Голос у неё был чужим — низким, сиплым, будто она сама орала всю ночь. — Какие же они твари.

— Твари, — повторил Коля эхом.

И тогда она обняла его.

Просто подалась вперед и стиснула его худое, трясущееся тело, прижавшись щекой к его вихру. Коля замер на секунду — она почувствовала, как напряглись его плечи, — а потом обмяк, уткнувшись лицом ей в плечо, и заплакал уже в голос, по-настоящему, навзрыд. Его слезы пропитали отцовскую рубашку, горячие и мокрые, а Варя стояла и гладила его по голове, по грязным, спутанным волосам, и чувствовала, как в груди что-то твердеет.

Ненависть. Чистая, холодная, как лезвие скальпеля.

И тут — сама собой, без спроса, крадучись — в голову прокралась мысль:

«Хорошо, что наш Вернер не такой».

Варя замела.

Её рука, гладившая Колю по голове, остановилась. Сердце пропустило удар — она физически ощутила, как оно бухается куда-то вниз, в желудок, в пятки, в землю под ногами.

Наш.

Наш Вернер.

Она только что подумала о немецком капитане — о человеке, который шантажом заставил её мать лечь с ним в постель, который лапал Таню под столом, который в первую же ночь...

«Наш».

Когда? Когда этот враг, этот циничный насильник, этот оккупант в идеально отглаженном кителе — когда он стал «нашим»?

Вчера? Когда разогнал тех троих у колодца?

Позавчера? Когда положил руку ей на плечо и сказал «ты смелая девочка» своим жутким, правильным русским с акцентом, от которого у неё мурашки бежали по спине?

Или в то утро, когда она проснулась, скинула его китель и увидела их — мать и капитана, спящих на одной подушке, и мать дышала так ровно, так спокойно, как не дышала с того дня, как ушел отец?

Варя отстранилась от Коли — осторожно, медленно, будто боялась, что он услышит её мысли. Но Коля ничего не слышал. Он стоял, опустив плечи, и вытирал слезы рукавом, размазывая грязь по щекам.

— Прости, — пробормотал он. — Я не должен был... я должен был защитить её, а я...

— Ты ничего не мог сделать, — сказала Варя. Механически. Правильные слова в правильном порядке. — Их было трое. У них оружие. Ты бы только погиб, и она осталась бы одна.

Коля кивнул, но по его лицу было видно — он не верит. Для него, шестнадцатилетнего, лопоухого, нескладного, «я должен был защитить» звучало не как абстракция, а как приговор. Он уже осудил себя. Уже признал виновным.

И тут Варя поняла: она тоже.

Она тоже признала себя виновной. В чем? В том, что позволила себе думать о Вернере как о спасителе? В том, что прошлой ночью, лёжа в кровати и глядя в потолок, она вспоминала его руки — не то, как они мяли мать под столом, а то, как они несли её, крепко и надежно, и она не боялась упасть?

В том, что слово «наш» прозвучало в голове раньше, чем она успела его остановить?

— Варь, — позвал Коля. — Ты чего?

Она моргнула. Вернулась в реальность — во двор, к забору, к разбитому Колиному лицу.

— Ничего, — сказала она. — Задумалась.

Коля посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, каким раньше никогда не смотрел. Будто впервые увидел.

— У тебя тоже... с вашим капитаном? — спросил он тихо.

Варя вздрогнула. «Наш капитан» — это прозвучало из его уст иначе, чем у неё в голове. У Коли это прозвучало как констатация факта: тот, который живет в вашем доме. Но Варя услышала другое — «твой капитан».

— Нет, — ответила она слишком быстро. — Он только мать. Меня он не трогает.

И тут же поняла, что это неправда. Он трогает. Не так, как те солдаты вчера у колодца — не лапает, не зажимает. Но когда он смотрит на неё своими холодными голубыми глазами, она чувствует, как этот взгляд проходится по ней, как рукой. Оценивающе. Медленно. Задерживаясь на шее, на ключицах, на груди под отцовской рубашкой.

И когда вчера он нес её на руках, его пальцы сжимали её бедро — может быть, просто чтобы удержать. А может быть, нет.

— Это хорошо, — сказал Коля. — Что не трогает.

— Хорошо, — эхом повторила Варя.

И снова внутри что-то скрутилось. Потому что «хорошо» было неправильным словом. Точнее, правильным, но каким-то непрочным — как лед в апреле, который с виду держит, а наступишь — и провалишься по пояс в ледяную воду.

Со стороны дома донесся звук — скрип двери, тяжелые шаги по крыльцу. Варя обернулась и увидела Вернера.

Он стоял на пороге, застегивая китель. Светлые, почти белые волосы были зачесаны назад и блестели — он только что умылся, и несколько капель воды ещё оставались на висках. Увидел Варю, и его тонкие губы тронула улыбка — та самая, от которой становилось не по себе.

— Guten Morgen, Frulein Warwara, — произнес он, растягивая «р» на немецкий манер. — Рано ты встаешь.

Варя молчала. Коля рядом с ней напрягся, превратившись в натянутую струну. Она чувствовала его дрожь — не от холода, от ненависти.

— А это твой друг? — Вернер прищурился, разглядывая Колю. — Что с его лицом? Подрался?

— Упал, — сказал Коля глухо.

Вернер хмыкнул. По его лицу было видно — он не поверил. Но развивать тему не стал. Вместо этого перевел взгляд на Варю, и в его глазах мелькнуло что-то — не угроза, нет, что-то другое. Что-то похожее на интерес. Как у коллекционера, который нашел редкий экземпляр и прикидывает, сколько за него можно выручить.

— Твоя мать ещё спит, — сказал он. — Она устала. Не буди её пока.

Сказал это так просто, так обыденно — «она устала» — что Варю захлестнуло волной ярости. Она устала. Конечно, она устала. После того, что ты с ней делал всю ночь — после того, что ты заставил её...

Но вслух она сказала только:

— Я знаю.

Вернер кивнул — удовлетворенно, будто она сдала какой-то невидимый экзамен, — и пошел через двор к воротам. Его сапоги печатали шаги в пыли, четкие и размеренные: раз-два, раз-два, раз-два. У калитки он обернулся.

— Вечером я вернусь. Будет собрание офицеров. Нужно, чтобы твоя мать приготовила что-нибудь... праздничное. — Он снова растянул губы в улыбке. — Она хорошо готовит?

Варя не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два чувства: ненависть и... что-то ещё. Что-то, чему она отказывалась дать имя.

Вернер пожал плечами — «как хочешь» — и вышел за калитку.

Коля выдохнул. Кажется, он всё это время не дышал.

— Ненавижу их, — сказал он тихо, одними губами. — Всех до одного.

Варя кивнула. Но где-то глубоко внутри — так глубоко, что она сама едва могла это услышать, — прозвучало тоненькое, гаденькое: «Не всех». Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставила эту мысль замолчать.

Но она уже прозвучала.

И никуда не делась.

Варя стояла во дворе, глядя на калитку, за которой только что исчез Вернер. Утреннее солнце уже припекало, нагревая пыль под ногами, но её знобило. Мысль, которую она заставила замолчать, никуда не делась — она пульсировала где-то под рёбрами, как заноза, которую не вытащить.

Коля всё ещё стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его уши пылали малиновым — она видела это боковым зрением. Он хотел что-то сказать, уже открыл рот, но Варя оборвала его прежде, чем он успел выдавить звук.

— Иди домой, Коль.

— Но я...

— Иди. К матери. Ей сейчас нужнее.

Он помедлил ещё секунду, потом кивнул — как-то по-щенячьи, дёргано — и побрёл к своей калитке. Варя слышала, как скрипнули петли, как прошелестела трава под его сапогами. И осталась одна.

В доме было тихо. Слишком тихо. Та тишина, которая бывает только после того, как в доме происходит что-то, о чём не говорят вслух. Варя вошла в сени, прикрыла за собой дверь, прислонилась спиной к тёплому дереву. Пахло самогоном, табаком и ещё чем-то — чужим, кисловатым, мужским. Запахом Вернера, который въелся в стены, в половицы, в занавески.

Из спальни не доносилось ни звука. Мать, наверное, ещё спала — или притворялась, что спит. Варя знала этот приём: когда Татьяна не хотела разговаривать, она закрывала глаза и дышала ровно-ровно, как ребёнок, который думает, что если не шевелиться, его не заметят.

Но Варя не была ребёнком. Уже нет.

Она прошла через горницу, стараясь не смотреть на стол, за которым вчера вечером мать сидела на коленях у немца. На полпути к спальне остановилась. Половица под ногой предательски скрипнула — та самая, третья от порога, которую отец обещал починить ещё прошлым летом, но так и не починил. Потому что ушёл на войну. Потому что теперь некому чинить половицы. Потому что теперь в доме живёт другой мужчина.

Она толкнула дверь.

Татьяна лежала на кровати, укрытая до подбородка смятой простынёй. Её светлые волосы разметались по подушке золотистой волной — Верне заставил её распустить их, она помнила это с прошлой ночи. Лицо матери было бледным, с серыми тенями под глазами, и даже во сне она хмурилась — тонкая морщинка залегла между бровей, как трещина на фарфоровой чашке.

Варя смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, удушающее. Не жалость. Нет. Что-то другое. Что-то, чему она отказывалась дать имя — но оно уже имело имя. Оно имело голос, и этот голос сейчас звучал у неё в голове мамиными интонациями, когда та вчера смеялась с Вернером. Когда она прижималась к нему во сне. Когда она сказала «не знаю» на вопрос, любит ли она отца.

— Ты уже не спишь, — сказала Варя. Не спросила — констатировала.

Татьяна открыла глаза. Медленно, как будто веки весили пуд. Посмотрела на дочь — и в её голубых глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не тот страх, который был в них, когда она впервые увидела Вернера на пороге. Другой. Страх перед собственным ребёнком.

— Варюша...

— Не называй меня так.

Татьяна приподнялась на локте. Простыня сползла, обнажив плечо, и Варя увидела следы — красные пятна на шее, чуть ниже уха, там, где кожа самая нежная. Засосы. У неё внутри что-то оборвалось.

— Что это? — спросила она, хотя знала ответ.

Татьяна машинально прикрыла шею ладонью. Жест получился виноватым, вороватым — так прячут улику.

— Варя, послушай...

— Что это, мам? — повторила Варя громче. Её голос дал трещину, как лёд, по которому ударили каблуком. — Это он тебе сделал? Твой капитан?

— Он не мой, — сказала Татьяна тихо.

— Да? — Варя шагнула ближе. — А чей же? Ты спала с ним. Ты стонала под ним. Я слышала. Всю ночь слышала, как ты... — Она запнулась, но заставила себя продолжить. — Как ты кончала под ним, мам. Как ты кричала его имя. Вернер. Вернер. Вернер.

Каждое слово било как пощёчина. Татьяна дёргалась, будто её действительно хлестали по лицу — раз, другой, третий. Её губы задрожали, но она ничего не сказала. Просто смотрела на дочь огромными, наполненными слезами глазами.

— Ты предала отца, — сказала Варя. Голос сорвался на шёпот. — Ты предала его. Он там, неизвестно где, может быть, раненый, может быть... — Она не договорила. Слово застряло в горле. — А ты здесь. С немцем. И тебе нравится.

— Нет, — выдохнула Татьяна. — Нет, Варечка, ты не понимаешь...

— Что я не понимаю? — Варя шагнула вплотную к кровати. Её кулаки сжались, ногти впились в ладони с такой силой, что на коже остались белые полумесяцы. — Что ты делала это ради меня? Что он заставил тебя? Что у тебя не было выбора?

Татьяна молчала. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.

— Это правда, — сказала она наконец. — Он сказал — если я не приду к нему сама, он возьмёт тебя. Он обещал, что отдаст тебя солдатам. Всем. По очереди.

Варя замерла. Эти слова ударили по ней иначе — не как пощёчина, а как удар под дых, выбивающий воздух из лёгких.

— Ты врёшь, — сказала она, но голос уже не был таким твёрдым.

— Я не вру. — Татьяна села на кровати, уже не пытаясь прикрыться. Простыня сползла, обнажив её грудь — большую, красивую, с тёмными сосками, на которых ещё остались следы зубов. — Он сказал — или ты, или Варя. Выбирай. И я выбрала.

— И поэтому ты... — Варя сглотнула. — Поэтому ты кончала под ним?

Татьяна закрыла глаза. Её лицо исказилось — так искажается лицо человека, которого ударили в самое больное место.

— Я не знаю, почему моё тело... — Она запнулась. — Я не хотела этого. Я ненавидела каждую секунду. Но тело... оно предало меня. Оно не спрашивало. Оно просто...

— Тебе понравилось, — перебила Варя. — Скажи это. Скажи честно. Ты хоть раз можешь сказать честно?

В комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Где-то за окном прокричал петух. В соседнем дворе залаяла собака. А здесь, в душной спальне, где всё ещё пахло чужим мужчиной и сексом, мать и дочь смотрели друг на друга через пропасть, которой не было ещё неделю назад.

— Да, — сказала Татьяна едва слышно. — Мне понравилось. Не он. Не то, что он делал. А то, что моё тело чувствовало. Я не хотела этого. Я молилась, чтобы это прекратилось. Но когда он... — Она всхлипнула. — Когда он касался меня там... когда он делал это... моё тело отвечало. И я ничего не могла с этим сделать.

Варя смотрела на мать и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не вера в мать — эта вера треснула ещё вчера, когда она увидела их спящими в обнимку. Ломалось что-то другое. Что-то, что связывало её с детством. С тем миром, где мама была самой сильной, самой правильной, самой непогрешимой. Где мама не могла предать папу. Где мама не могла стонать под врагом. Где мама не могла лгать.

— Хорошо, — сказала она. Голос стал чужим — холодным, металлическим. — Тогда я сделаю это вместо тебя.

Татьяна вздрогнула так, будто её ударили током. Её глаза распахнулись, и в них мелькнул ужас — настоящий, животный, тот самый, который был там в первый день, когда Вернер вошёл в дом.

— Что?

— Я пойду к нему, — сказала Варя. — Сегодня вечером. Когда он вернётся. Я скажу ему, что буду с ним. Что он может делать со мной всё, что захочет. А тебя оставит в покое.

— Нет. — Татьяна вскочила с кровати. Простыня упала на пол, и она осталась стоять голая посреди комнаты — высокая, статная, с пышной грудью и длинными светлыми волосами, которые рассыпались по плечам. Следы от пальцев Вернера темнели на её бёдрах — синяки, которые ещё не успели пожелтеть. — Нет, Варя. Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Я не прошу. Я говорю.

— Ты ребёнок. — Татьяна шагнула к ней, схватила за плечи. Её пальцы впились в Варю с неожиданной силой — те самые пальцы, которые перевязывали раны и принимали роды, теперь сжимали плечи дочери как тиски. — Ты мой ребёнок. Я не позволю. Слышишь? Я не позволю ему прикоснуться к тебе.

— Но к тебе позволяешь.

— Это другое. Я взрослая. Я... — Татьяна запнулась. — Я могу это выдержать. А ты нет.

— Ты ничего не знаешь о том, что я могу выдержать. — Варя высвободилась из материнских рук. — Ты думаешь, я не видела? Ты думаешь, я не слышала? Ты думаешь, я не понимаю, что он делает с тобой — и что ты позволяешь ему делать?

— Я не позволяю...

— Ты вчера смеялась. — Варя отступила на шаг. — Утром. Я слышала твой смех. Ты смеялась с ним, мам. С человеком, который насилует тебя каждую ночь. С человеком, который угрожает твоей дочери. Ты смеялась.

Татьяна открыла рот, но не произнесла ни звука. Её лицо стало белым как мел.

— Ты не просто терпишь, — продолжала Варя. — Ты привыкаешь. Ты смиряешься. Ещё неделя — и ты будешь сама расчёсывать ему волосы и спрашивать, как прошёл его день. Ещё месяц — и ты забудешь, как пахнет отец. Ещё полгода — и ты выйдешь за него замуж, когда война кончится.

— Замолчи! — крикнула Татьяна. Её голос сорвался на визг, и в этом визге было столько боли, что Варя на секунду почувствовала укол совести. Но только на секунду.

— Я пойду к нему, — повторила она тихо, но твёрдо. — Я сделаю это ради тебя. Ты сделала это ради меня. Теперь моя очередь.

— Нет. — Татьяна схватила её за руку. — Нет, Варя, послушай. Ты не знаешь, что это такое. Ты не знаешь, что он делает. Это не просто... он не просто ложится на тебя. Он... — Она замялась, подбирая слова. — Он заставляет тебя делать вещи. Вещи, которых ты не хочешь. Вещи, от которых тебя тошнит. Он смотрит на тебя, и ты чувствуешь себя грязной. Он говорит с тобой, и ты чувствуешь себя шлюхой. Он прикасается к тебе, и твоё тело предаёт тебя, и ты начинаешь ненавидеть себя больше, чем ненавидишь его. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — сказала Варя. — Я всё понимаю.

— Нет. — Татьяна покачала головой. Её волосы качнулись золотистой волной, коснулись голых плеч. — Ты не понимаешь. Потому что если бы ты понимала, ты бы не предлагала.

— А если я хочу? — спросила Варя.

Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Татьяна замерла. Её рука, всё ещё сжимавшая запястье дочери, ослабла.

— Что?

— Ты слышала. — Варя смотрела матери прямо в глаза. Её карие, отцовские глаза — это отец говорил когда-то: «У тебя мои глаза, Варюша, и моё упрямство». Сейчас это упрямство горело в них тёмным огнём. — Ты думаешь, я не замечаю, как он на меня смотрит? Ты думаешь, я не чувствую? Когда он нёс меня вчера на руках, его пальцы сжимали моё бедро. Может, он просто держал меня — но я чувствовала. И мне не было противно. Мне было... — Она запнулась. — Я не знаю, что мне было. Но это не было противно.

Татьяна попятилась. Её ноги коснулись края кровати, и она села — скорее упала — на скомканные простыни.

— Ты не знаешь, что говоришь, — прошептала она. — Ты не понимаешь...

— Я понимаю, что ненавижу смотреть, как он тебя ломает. — Голос Вари дрогнул, но она удержала его. — Я понимаю, что каждую ночь слышу твои стоны и не знаю — это от боли или от удовольствия. Я понимаю, что ты продала себя за мою жизнь, и я тебе благодарна, но я не хочу быть причиной твоих страданий. Я не хочу, чтобы ты шла к нему в спальню каждую ночь и думала: «Я делаю это ради Вари». Я не хочу быть твоим оправданием.

— Ты не оправдание. Ты моя дочь.

— Тогда позволь мне сделать выбор. — Варя опустилась на колени перед матерью, взяла её руки в свои. — Позволь мне решить самой. Ты сделала свой выбор. Теперь позволь мне сделать мой.

Татьяна смотрела на неё сверху вниз — на свою хрупкую, стриженую под мальчика дочь, которая стояла перед ней на коленях и предлагала то, чего не должна была предлагать. Которая говорила слова, которых не должна была знать. Которая была готова лечь под врага, чтобы спасти мать — так же, как мать легла под него, чтобы спасти дочь.

И где-то в глубине души Татьяна понимала, что этот круг никогда не разорвётся.

— Я запрещаю, — сказала она твёрдо. — Слышишь? Я запрещаю тебе даже думать об этом.

Варя ничего не ответила. Просто поджала губы — упрямо, по-детски, точно так же, как делала в три года, когда ей не давали конфету. Точно так же, как делала в десять, когда ей запретили лазить на дерево. Точно так же, как делала в пятнадцать, когда мать сказала, что она не поедет на курсы медсестёр в город.

И Татьяна знала этот жест. Знала слишком хорошо. Он означал: «Я сделаю по-своему».

— Господи, — выдохнула она. — Ещё одна проблема на мою голову.

Она закрыла лицо руками и заплакала — беззвучно, как плакала все эти дни только по ночам, когда думала, что никто не слышит. Плечи её вздрагивали, светлые волосы упали вперёд, закрывая лицо золотистым занавесом, и в этом золоте она сама казалась не матерью, а девочкой — потерянной, испуганной, не знающей, что делать.

Варя не обняла её. Просто сидела на полу, глядя на мать снизу вверх, и молчала. Потому что слов не было. Потому что все слова были сказаны. Потому что осталось только одно — решение, которое каждая из них примет сама.

За окном прогремела немецкая команда — резкая, лающая, как выстрел. Топот сапог по пыльной дороге. Кто-то закричал по-немецки: «Schneller!» И этот звук — чужой, враждебный, военный — ворвался в комнату, напоминая обеим, что их разговор не имеет значения. Что их чувства не имеют значения. Что здесь, в этом доме, в этой деревне, в этой стране, уже давно всё решают другие люди.

Татьяна опустила руки. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза уже высохли — так быстро, что Варе стало страшно. Она видела этот взгляд раньше. Так мать смотрела, когда принимала тяжёлое решение. Когда выбирала меньшее из двух зол. Когда готовилась сделать то, чего не хотела, но должна была.

— Я поговорю с ним, — сказала Татьяна. — Сегодня вечером. Я скажу ему, чтобы он не трогал тебя.

— Он не послушает.

— Послушает. — Татьяна встала, накинула на плечи простыню. Движения её стали резкими, механическими — так она двигалась, когда привозили тяжелораненых и нужно было действовать быстро, не давая себе времени на эмоции. — У меня есть способ заставить его слушать.

— Какой способ? — спросила Варя.

Татьяна не ответила. Просто начала заплетать волосы в тугую косу — медленно, методично, как будто этот простой ритуал мог вернуть ей контроль над жизнью. Но Варя видела, как дрожат её пальцы. Видела красные следы на шее. Видела синяки на бёдрах — отметины чужих пальцев, которые теперь были частью материнского тела.

И впервые за всё утро Варя почувствовала не гнев. Не презрение. Не ненависть.

Жалость. Острую, как нож, жалость к этой женщине, которая разрывалась между любовью к дочери и отвращением к себе. Которая каждую ночь ложилась в постель с врагом, чтобы её дочь осталась нетронутой. Которая плакала в подушку, когда думала, что никто не слышит. Которая смеялась утром — может быть, оттого, что смех был единственным, что ещё оставалось.

— Мам, — сказала Варя.

Татьяна обернулась.

— Я люблю тебя, — сказала Варя. — Несмотря ни на что. Я люблю тебя.

Татьяна замерла. Её глаза снова наполнились слезами, но она сдержала их. Просто кивнула — коротко, резко, по-солдатски. И вышла из спальни, оставив Варю одну среди смятых простыней, пропитанных запахом чужого мужчины.

Варя сидела на полу, обхватив колени руками, и слушала, как затихают материнские шаги в горнице. Как скрипит половица — та самая, третья от порога. Как хлопает входная дверь.

А потом наступила тишина. И в этой тишине Варя услышала то, чего не слышала раньше. Свой собственный голос. Внутренний. Тоненький. Упрямый. Тот самый, который всегда говорил ей правду, даже когда она не хотела её слышать.

«Ты всё равно пойдёшь к нему».

Она закрыла глаза. Прижалась лбом к коленям. И ничего не ответила этому голосу. Потому что ответ был очевиден.

Она пойдёт.

Тишина после ухода матери длилась недолго.

Варя поднялась с пола — колени затекли, в суставах хрустнуло — и подошла к комоду. Старое зеркало в деревянной раме отразило её: бледное лицо, тёмные круги под карими глазами, короткие русые волосы торчат в разные стороны. Пацанка. Так её называли соседи. Так она сама себя называла — с вызовом, с гордостью. Но сейчас из зеркала смотрела не пацанка. Из зеркала смотрела девушка, которая приняла решение.

Она открыла ящик комода — тот самый, где мать хранила вещи, которые ни разу не надевала с начала войны. Сверху лежало платье. Не то, что Татьяна надела вчера перед приходом Вернера — другое. Материно выходное. Тёмно-вишнёвое, с мелкой вышивкой по вороту и рукавам, с пояском, который подчёркивал талию. Она помнила это платье с детства — мать надевала его на праздники, на свадьбы, на те редкие дни, когда они всей семьёй выезжали в город. Платье лежало в ящике, переложенное сухой лавандой, и пахло прошлым. Довоенным прошлым, в котором отец ещё был дома, в котором немцы были только строчкой в газетах, в котором слово «капитан» не заставляло желудок сжиматься в тугой комок.

Варя вытащила платье. Приложила к груди. Посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрела чужая девушка. Не пацанка в отцовской рубашке, не медсестра с закатанными рукавами, не подружка Коли, которая хлопала его по плечу и говорила «не дрейфь, братишка». Из зеркала смотрела женщина. Хрупкая, да. С острыми скулами и тонкими запястьями, да. Но женщина. И эта женщина собиралась сделать то, что должна была сделать.

Она натянула платье через голову. Ткань скользнула по плечам, обняла талию, легла на бёдра — не её фасон, не её размер, но странным образом оно сидело. Словно мать шила его для них обеих. Словно знала, что однажды дочь дорастёт до этого платья. Варя затянула поясок, расправила вышивку на вороте. Провела ладонями по ткани — чужая ладонь на чужом теле, но тело было её. А решение — тоже её.

Она не стала заплетать волосы. Просто пригладила их ладонью — короткие пряди, которые мать стригла сама кухонными ножницами месяц назад, когда стало ясно, что война — это надолго. Тогда Варя сказала: «Косички — это для мирного времени, а сейчас нужны руки, а не косы». И мать согласилась. И постригла. И теперь эти короткие волосы обрамляли лицо, делая его ещё более острым, ещё более юным, ещё более беззащитным — и одновременно ещё более решительным.

Она вышла из спальни.

В горнице пахло табаком — Вернер курил накануне вечером, и запах впитался в деревянные стены, в занавески, в сам воздух. Варя остановилась у стола, провела пальцами по скатерти — старой, льняной, с вышитыми петухами. Эту скатерть вышивала бабушка, когда мать ещё была девчонкой. Теперь на скатерти стояла немецкая пепельница с орлом. Варя смотрела на орла и думала о том, что скажет за ужином. О том, что слова должны быть правильными. О том, что она не имеет права ошибиться.

Потому что цена ошибки — жизнь матери. Жизнь, которую мать уже почти что отдала. Почти что продала. Почти что подарила врагу — за Варю, за её безопасность, за её нетронутость. И Варя не могла больше быть нетронутой. Не могла больше прятаться за материнской спиной. Не могла больше слушать ночные стоны и гадать — боль это или удовольствие. Она должна была узнать сама. Почувствовать сама. Принять на себя то, что мать несла одна.

С улицы донеслись шаги. Тяжёлые, ритмичные — кованые сапоги по утоптанной земле. Варя подошла к окну, отдёрнула край занавески. Вернер возвращался. Он шёл через двор — высокий, широкоплечий, светлые волосы блестели на солнце, мундир сидел как влитой. Рядом с ним шагал лейтенант Штайнер — тощий, с лисьим лицом и вечной усмешкой, словно он знал что-то очень смешное и не собирался ни с кем делиться.

Они остановились у колодца. Заговорили по-немецки — резко, отрывисто. Варя не понимала слов, но слышала интонации. Вернер говорил что-то весёлое — Штайнер отвечал коротко, но с той же усмешкой. Потом Вернер оглянулся на дом, и Варя отдёрнула занавеску. Сердце грохотало где-то в горле.

Она отошла от окна. Выдохнула. Провела ладонями по платью — ладони вспотели. Сердце всё ещё колотилось, но теперь она знала почему. Не только от страха. От чего-то ещё. От того самого странного, тёмного, запретного чувства, которое она испытала вчера, когда Вернер вынес её из толпы солдат — сильную, испуганную, прижатую к его груди, от которой пахло одеколоном и кожей. Тогда она не поняла, что это было. Сейчас — понимала. Но не хотела называть.

Входная дверь открылась. Вернер вошёл — заполнил собой дверной проём, горницу, весь дом. Его голубые глаза скользнули по Варе, задержались на платье, на вышивке, на поясе, подчёркивающем талию. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — уголками губ, словно увидел что-то забавное. А потом снял фуражку, бросил на лавку и ушёл в спальню, не проронив ни слова.

Варя осталась стоять посреди горницы. Её бросило в жар. Она чувствовала его взгляд каждой клеткой — даже сейчас, когда он уже ушёл. Этот взгляд раздевал. Оценивал. Примерял. И Варя понимала, что платье было правильным выбором. Потому что этот взгляд — она хотела его поймать. Хотела, чтобы он смотрел. Хотела, чтобы он видел: она больше не пацанка. Она — то, что он хочет.

А потом в горницу вошла Татьяна.

Мать замерла на пороге. Её голубые глаза расширились — сначала от удивления, потом от понимания, потом от гнева. Она смотрела на дочь в вишнёвом платье, смотрела дольше, чем нужно, и Варя видела, как на её лице сменяются эмоции — быстро, как смена кадров в кино. Шок. Страх. Ярость. И снова страх.

— Что. Это. Такое. — Не вопрос. Приговор.

— Платье, — ответила Варя. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Твоё платье. Довоенное.

— Я вижу, что платье. Я спрашиваю — зачем.

Варя подняла глаза. Встретилась с матерью взглядом. И в этом взгляде было всё — страх, решимость, упрямство, любовь, отчаяние. Всё, что она не могла сказать словами.

— Потому что сегодня ужин, — сказала она. — И я хочу выглядеть... нормально.

— Нормально? — Татьяна шагнула вперёд, схватила дочь за плечи. Пальцы впились в ткань платья. — Ты никогда не носила платьев. Ты говорила, что это неудобно. Что это для девчонок, которые хотят нравиться мальчикам. Что это не для тебя.

— Может, я передумала.

Татьяна встряхнула её — не сильно, но достаточно, чтобы Варя почувствовала силу материнских рук. Тех самых рук, которые вправляли переломы и принимали роды. Которые держали её, когда она была маленькой. Которые теперь сжимали плечи с отчаянием, близким к ярости.

— Ты не передумала. — Голос Татьяны дрожал. — Ты собралась сделать то, что я тебе запретила. Я же сказала — нет. Я же запретила.

— Ты запретила мне идти к нему. — Варя смотрела матери прямо в глаза. — Ты не запретила мне быть красивой. Ты не запретила мне сидеть за столом. Ты не запретила мне быть вежливой с гостем.

— Он не гость! — Татьяна почти кричала, но сдерживалась — Вернер был в спальне и мог услышать. — Он враг. Он оккупант. Он... он то, что он есть. И ты не должна... ты не можешь...

— Я могу, — тихо сказала Варя. — Ты можешь — и я могу. Ты сделала выбор. Я делаю свой.

Татьяна отпустила её плечи. Отступила на шаг. Её руки бессильно упали вдоль тела, и в этом жесте было столько отчаяния, что у Вари сжалось сердце. Она хотела обнять мать. Хотела сказать «прости». Хотела заплакать. Но не сделала ничего. Просто стояла и смотрела — прямая спина, вздёрнутый подбородок, точь-в-точь как мать, когда та принимала тяжёлое решение.

— Ты не понимаешь, — прошептала Татьяна. — Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Я не прошу. Я предлагаю.

— Это одно и то же.

— Нет. — Варя покачала головой. — Ты шла к нему, потому что он заставил. Я иду к нему, потому что я хочу. Потому что я выбираю. Потому что это моё тело и моё решение. И ты не можешь мне запретить.

Татьяна закрыла глаза. Её губы зашевелились — беззвучная молитва или беззвучное проклятие, Варя не знала. Но когда она открыла глаза, в них больше не было ярости. Только боль. Только усталость. Только та глубокая, безнадёжная печаль, которая поселилась там три дня назад и теперь не уходила.

— Хорошо, — сказала Татьяна. Голос был пустым. — Хорошо. Садись за стол. Но помни — ты сама этого хотела.

Варя ничего не ответила. Просто села на лавку — ту самую, где всегда сидел отец. Сложила руки на столе, на вышитых петухах, на старой бабушкиной скатерти. И стала ждать.

Татьяна зажгла керосиновую лампу. Достала из печи чугунок с картошкой — последней, остатки довоенных запасов. Поставила на стол солёные огурцы, хлеб, крынку молока. Всё это — скромно, бедно, по-деревенски — но для немецкого капитана, привыкшего к консервам, это было почти роскошью. Татьяна знала это. Знала, что Вернер ценит свежую еду. Знала, что он любит украинское сало и белорусскую картошку. Знала слишком много о человеке, которого ненавидела. И от этого ненавидела себя ещё больше.

Вернер вышел из спальни. Он успел снять китель и остался в одной рубашке — белой, накрахмаленной, с закатанными до локтей рукавами. Его светлые волосы были влажными — он умылся. Запах одеколона стал сильнее, смешался с запахом табака и картошки. Он сел во главе стола — туда, где раньше сидел отец. Варя видела это, и что-то в ней дрогнуло, но она промолчала.

— Gut, — сказал Вернер, оглядывая стол. — Gut, Frau Tatyana. Sehr gut.

— Это всё, что есть, — сухо ответила Татьяна. — Не complaining.

Он усмехнулся её русско-немецкому слову — complaining, неведомый гибрид, который она слепила из обрывков языков. Но не поправил. Вместо этого налил себе самогона из бутылки, стоявшей на столе, и посмотрел на Варю.

Долго. Слишком долго.

— А ты сегодня... anderer. Другая. — Его русский был правильным, но акцент делал слова жёсткими, словно каждое из них он пережёвывал перед тем, как произнести. — Платье. Красивый.

Варя почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не медленно, не постепенно — мгновенно, горячей волной, от шеи до корней волос. Она знала, что краснеет, знала, что это заметно, но ничего не могла с этим поделать. Её тело предавало её так же, как тело матери предавало ту в постели с врагом.

— Спасибо, — выдавила она.

— За что? — он наклонил голову набок, словно изучал её.

Варя сглотнула. Горло пересохло. Она смотрела на свои руки, на вышитых петухов, на край тарелки — куда угодно, только не на него. Но она знала, что должна ответить. Знала, что это — тот самый момент. Что слова, которые она скажет сейчас, определят всё.

— За спасение, — сказала она. Голос дрогнул, но она продолжила. — Вчера. Когда те солдаты... когда они схватили меня. Вы остановили их.

— Я остановил, — согласился Вернер. — Ты хорошо помнишь.

— Я помню, — Варя подняла глаза. Встретилась с ним взглядом — и чуть не отвела снова, потому что его взгляд был... не холодным. Оценивающим. Как тогда, в первый день, когда он вошёл в их дом и оглядел мать. — Я хочу... отблагодарить вас. Как полагается.

Татьяна замерла. Её вилка застыла над тарелкой, и Варя краем глаза видела, как пальцы матери сжались на ручке — до побелевших костяшек. Но Татьяна ничего не сказала. Только смотрела на дочь — и Варя чувствовала этот взгляд как нож между лопаток.

Вернер откинулся на спинку стула. Усмехнулся — на этот раз шире, и в его улыбке было что-то почти добродушное. Почти человеческое. Почти отцовское — но только почти. Потому что его глаза оставались холодными. И его пальцы, барабанившие по столу, были пальцами хищника, который ждал, когда добыча сама подойдёт ближе.

— Отблагодарить, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И как же ты хочешь меня... благодарить?

Варя набрала воздуха в грудь. Легкие горели. Сердце грохотало где-то в горле. Она знала, что скажет то, что задумала, — но слова застревали в горле, колючие, острые, невозможные. Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я сделаю всё, что вы попросите, — прошептала она. — Всё, что угодно.

Тишина. Долгая, звенящая, как натянутая струна. Потом Вернер засмеялся — негромко, но искренне, запрокинув голову, и его смех был похож на лай. Он хлопнул ладонью по столу — подпрыгнули тарелки, звякнули вилки. Татьяна вздрогнула. Варя не пошевелилась. Она сидела, вцепившись пальцами в край лавки, и чувствовала, как горят уши — буквально горят, словно их прижигали огнём. Она знала, что они красные, что они выдают её с головой, и от этого краснела ещё больше.

— Всё, что угодно! — повторил Вернер. — Hr mal, Steiner sollte das hren. Штайнер должен это слышать.

Он снова засмеялся, но потом затих. Отпил самогона, вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на Варю — теперь уже не оценивающе, а с чем-то похожим на любопытство.

— Я запомню это предложение, kleine Varya. Маленькая Варя. — Он произнёс её имя на немецкий манер — с ударением на первый слог, с твёрдым «р». — Я обязательно им воспользуюсь. Aber... попозже. Когда время будет подходящий.

Варя опустила глаза. Ей казалось, что краснеть больше невозможно — физически, анатомически, по законам природы. Но она краснела. Краска заливала лицо, шею, даже ключицы под вышитым воротом платья, и Вернер это видел, и Татьяна это видела, и весь мир это видел. А Вернер улыбался. Той самой улыбкой — тонкой, как лезвие, и такой же острой.

— Зачем тебе это? — внезапно спросил он. — Зачем ты это говоришь?

Варя подняла глаза. Снова встретилась с ним взглядом. И в этот раз не отвела.

— Потому что вы спасли мне жизнь, — сказала она. — И потому что... я вижу, как вы относитесь к моей матери. И я думаю... я думаю, что могла бы... тоже...

Она не закончила. Не смогла. Слова кончились, осталось только это жуткое, липкое, невозможное «тоже», которое висело в воздухе как дым. Вернер кивнул — медленно, задумчиво. Потом перевёл взгляд на Татьяну, и в этом взгляде было торжество. Чистое, неприкрытое, хищное торжество.

— Frau Tatyana, — сказал он. — Твоя дочь... sehr hflich. Очень вежливая.

Татьяна ничего не ответила. Только свела брови — грозно, как делала, когда Варя в детстве разбила соседское окно. Только теперь это не было похоже на упрёк. Это было похоже на крик. Беззвучный крик о помощи, который никто не слышал.

Ужин кончился в молчании. Вернер пил самогон, курил, иногда ронял короткие фразы по-немецки — то ли комментировал еду, то ли разговаривал сам с собой. Татьяна собирала посуду — резко, со стуком, словно хотела что-то сломать. Варя сидела на лавке, не двигаясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под вишнёвым платьем. Она сделала это. Сказала. Теперь пути назад не было. И где-то глубоко внутри — там, где жил тот самый тёмный, запретный голос — она чувствовала не только страх. Но и облегчение. Потому что ждать было страшнее, чем сделать.

Вернер встал из-за стола. Потянулся — хрустнули суставы, затрещала ткань рубашки на широких плечах. Он обошёл стол, остановился за спиной у Вари, и она почувствовала его присутствие каждой клеткой — запах одеколона, тепло большого тела, тень, упавшую на скатерть. Он не прикоснулся к ней. Просто стоял — секунду, две, три. А потом наклонился и сказал тихо, так, чтобы слышала только она:

— Gute Nacht, kleine Varya. Хорошей ночи.

И ушёл в спальню.

Варя осталась сидеть. Её трясло. Мелкой, противной дрожью, которая началась где-то в животе и теперь растекалась по всему телу. Она обхватила себя руками — ладони были ледяными, пальцы не гнулись. Она смотрела на дверь спальни, за которой исчез Вернер, и понимала, что только что добровольно отдала ему то, что он мог взять силой. Только что превратила насилие в подарок. Только что сделала себя соучастницей — добровольной, желанной, краснеющей от смущения.

И эта мысль была страшнее всего.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — Татьяна стояла у печи, прижимая к груди пустой чугунок. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты понимаешь, что теперь он не отстанет? Что теперь он будет ждать? Что теперь каждый день, каждый вечер, каждый ужин он будет смотреть на тебя и думать: «Она сказала — всё, что угодно»?

— Я знаю, — прошептала Варя.

— Ничего ты не знаешь. — Татьяна поставила чугунок на стол — со стуком, который был громче, чем нужно. — Ты не знаешь, каково это — лежать под ним. Ты не знаешь, каково это — чувствовать его внутри себя. Ты не знаешь, каково это — смотреть в потолок и считать секунды, пока он кончит. Ты не знаешь, каково это — ненавидеть своё тело за то, что оно отвечает. За то, что оно предаёт. За то, что оно... — она запнулась. —. ..получает удовольствие.

Последнее слово упало в тишину, как камень в колодец. Гулко. Глубоко. Без ответа.

— Ты не знаешь, — повторила Татьяна. — И я молю Бога, чтобы ты никогда не узнала.

Варя поднялась с лавки. Подошла к матери — медленно, словно по льду. Обняла её. Прижалась щекой к плечу, почувствовала запах картошки и самогона и йода — вечный запах матери, запах детства, запах безопасности, которой больше не было и никогда не будет. Татьяна стояла неподвижно — руки по швам, лицо каменное. Но потом её плечи дрогнули. И она обняла дочь в ответ — сильно, до хруста, словно хотела спрятать её в себе, засунуть обратно под сердце, туда, где ни один немецкий капитан не сможет её найти.

— Я не позволю ему, — прошептала Татьяна. — Слышишь? Я не позволю.

Варя ничего не ответила. Потому что знала — это не матери решать. Это уже не матери решать. Это решил Вернер. Или, может быть, она сама. Или, может быть, война, которая сделала выбор за всех.

Ночь накрыла деревню душным августовским одеялом. В спальне горела керосиновая лампа — единственный источник света, делавший тени длинными и подвижными. Вернер сидел на кровати, стягивая сапоги. Татьяна стояла у окна, спиной к нему, глядя на тёмный двор, где ничего не было видно, но слышно было всё — стрекот сверчков, далёкий лай собак, немецкую речь у костров.

— Komm her, — сказал Вернер. Иди сюда.

Она обернулась. Он сидел на постели — без рубашки, с обнажённым торсом, на котором рельефно выступали мышцы. Светлые волосы растрепались, в углу рта тлела сигарета. Он смотрел на неё — и улыбался. Той самой улыбкой, которую она ненавидела, которой боялась, которой подчинялась.

Но сегодня она не подчинилась. Вместо этого подошла сама — медленно, плавно, как к опасному зверю, которого нужно задобрить. Опустилась перед ним на колени. Положила ладони на его бёдра — тёплые, твёрдые, чужие.

— Вернер, — сказала она тихо. — Я хочу попросить тебя кое о чём.

Он поднял бровь. Затянулся сигаретой, выпустил дым в потолок.

— Просить? Du willst mich bitten? Ты? Просить?

— Да. — Она провела ладонями по его бёдрам, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. — Это... о Варе.

Вернер усмехнулся. Снял сигарету с губ, затушил в пепельнице на тумбочке.

— Конечно, о Варе. Immer о Варе. Всегда о Варе. — Он убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо. — И что же ты хочешь попросить?

Татьяна посмотрела ему в глаза. Её голубые глаза блестели в свете лампы — от слёз или от самогона, он не знал. Но голос был твёрдым.

— Не трогай её, — сказала она. — Пожалуйста. Она ещё ребёнок. Она не понимает, что говорит. Я... я сделаю всё, что ты хочешь. Я буду делать всё, что ты хочешь. Каждую ночь. Каждый день. Что угодно. Только не трогай её.

Вернер молчал. Смотрел на неё сверху вниз — на коленях, с умоляющим взглядом, с дрожащими губами. И в его холодных голубых глазах что-то мелькнуло. Что-то, похожее на удовлетворение. Или на голод.

— Ты уже делаешь всё, что я хочу, — сказал он. — Каждую ночь.

Вернер смотрел на неё сверху вниз — на коленях, с распущенными волосами, в белой кружевной сорочке, которую он заставил её надеть. Смотрел долго, не мигая, и в его холодных голубых глазах читалось что-то похожее на сытость. Сытость хищника, который уже поел, но ещё не наелся.

— Ты уже делаешь всё, что я хочу, — сказал он. — Каждую ночь.

Татьяна не отвeла взгляда. Её ладони лежали на его бёдрах — тёплые, чуть влажные от волнения. Она чувствовала, как под тканью форменных брюк напрягаются мышцы. Чувствовала жар его тела. Чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле.

— Тогда сделай это для меня, — прошептала она. — Не для неё. Для меня.

Вернер медленно, лениво провёл большим пальцем по её скуле. Кожа была горячей — то ли от стыда, то ли от самогона, который она выпила за ужином.

— Du bist schn, wenn du bittest, — сказал он. — Красивая, когда просишь. Но твоя дочь... — он растянул слово, смакуя его, — твоя дочь nicht Kind. Не ребёнок. Achtzehn. Восемнадцать. Женщина.

— Она глупая, — выдохнула Татьяна. — Она не понимает, что говорит. Она думает, что это игра. Что можно пофлиртовать с немецким офицером и ничего не будет. Она же... она же в отца. Гордая. Дерзкая. Но она ребёнок, Вернер. Ребёнок.

Вернер усмехнулся. Убрал руку с её лица, откинулся на спинку кровати, упёрся ладонями в матрас. Теперь он смотрел на неё сверху — расслабленно, почти лениво, но в этой лени чувствовалась сила. Сила человека, который знает, что может взять всё, и никуда не торопится.

— У нас на родине говорят: kannst du es nicht verhindern, fhre es an. — Он перешёл на русский медленно, выделяя каждое слово: — Не можешь остановить — возглавь. Твоя дочь... sie will. Она хочет. Я вижу. Она смотрит на меня — и хочет. Это природа, Татьяна. Природу не обманешь.

— Ничего она не хочет! — Татьяна подалась вперёд, и её пальцы впились в его бёдра. — Она испугана. Она не понимает. Она...

— Она женщина, — перебил Вернер. — Юная. Глупая. Aber Frau. И у неё есть потребности. — Он наклонился ближе, и Татьяна снова почувствовала запах одеколона и табака. — Также как у тебя. Auch wie bei dir. Ты же не можешь без этого. Я вижу. Чувствую. — Он провёл ладонью по её волосам, намотал прядь на палец. — Ты приходишь ко мне каждую ночь. И ты хочешь. Даже когда говоришь, что не хочешь — ты хочешь.

Татьяна зажмурилась. Потому что он был прав. И от этого было тошно.

— Дело не во мне, — сказала она. — Дело в ней.

— Дело в тебе, — поправил Вернер. — Всегда было в тебе. — Он отпустил её волосы, и прядь упала на плечо. — Я живой мужчина, Татьяна. Живой мужчина с живыми потребностями. — он говорил медленно, и каждое слово было как гвоздь. — И если юная Варя возьмётся за меня всерьёз... — он развёл руками. — Wer kann widerstehen? Кто устоит?

Тишина повисла в комнате — густая, вязкая, как августовская духота. Где-то за окном трещали сверчки, и далёкий немецкий говор доносился от костров, но здесь, в спальне, звук был только один — дыхание. Её — частое, сбивчивое. Его — ровное, спокойное, как у человека, который никуда не спешит и ничего не боится.

— Но есть один выход, — сказал Вернер.

Татьяна открыла глаза.

— Какой?

Он усмехнулся — той самой улыбкой, которую она ненавидела. От которой внутри всё переворачивалось. От которой становилось жарко и стыдно одновременно.

— Приведи её сама, — сказал он.

Татьяна застыла. Её пальцы, всё ещё лежавшие на его бёдрах, превратились в лёд.

— Что?

— Приведи её сама, — повторил Вернер. — Тогда всё будет по твоим правилам. Unter deiner Aufsicht. Под твоим присмотром. Ты будешь рядом. Ты будешь контролировать. Ты будешь решать — когда, как, насколько. — Он наклонился ещё ближе, и его губы почти касались её уха. — Или ты хочешь, чтобы она пришла сама? Чтобы сделала глупость? Чтобы мои солдаты нашли её где-нибудь за амбаром? А так — ты будешь рядом. Ты защитишь её. От меня. От неё самой. От всего.

Татьяна молчала. Её горло сжалось, не пропуская ни воздуха, ни слов. В голове билась одна мысль, страшная и липкая: он прав. Он был прав. Если Варя действительно решит... если она уже решила... то будет лучше, если мать будет рядом. Лучше, чем если она пойдёт на это одна, тайком, ночью, когда никто не видит и никто не поможет.

— Ты чудовище, — прошептала она.

— Я офицер, — ответил Вернер. — Я мыслю стратегически.

Он отстранился, и Татьяна смогла вдохнуть — глубоко, судорожно, словно вынырнула из-под воды. Её ладони всё ещё лежали на его бёдрах. Она чувствовала, как под тканью брюк что-то твердеет — медленно, неотвратимо. И от этого внутри всё сжималось в тугой, горячий узел.

— Но есть и другой вариант, — сказал Вернер.

Татьяна посмотрела на него. В свете керосиновой лампы его лицо казалось вырезанным из дерева — грубое, резкое, с тенями в глазницах.

— Всё зависит от тебя, — продолжал он. — У нас, у мужчин, есть предел. Bestimmte Grenze. Определённый предел. Больше которого я не смогу при всём желании. — Он усмехнулся. — Если моя пороховница будет пуста... dann kann deine Tochter хоть голышом вокруг меня крутиться. Nichts. Ничего я ей не сделаю.

Татьяна моргнула. Что-то в её голове щёлкнуло — как деталь в механизме, который она только что разобрала и собрала заново.

— Пороховница? — переспросила она.

— Pulverhorn, — кивнул Вернер. — Число зарядов нашего мужского орудия... sehr begrenzt. Очень ограничено. — Он провёл ладонью по своей груди, медленно, вниз, к ремню брюк. — И, кстати говоря... meine Waffe. Моё орудие. Es ist bereits in voller Kampfbereitschaft. Уже в полной боевой готовности.

И тут Татьяна рассмеялась. Это был странный смех — невесёлый, горький, похожий на всхлип. Но всё-таки смех. Она запрокинула голову, и светлые волосы рассыпались по плечам, а грудь под кружевной сорочкой вздрогнула — раз, другой.

— Значит, орудие? — сказала она. — И пороховница?

— Ja, — Вернер смотрел на неё с интересом. — Was ist so lustig? Что смешного?

— Ничего, — Татьяна опустила голову. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от самогона, то ли от чего-то третьего, чему она сама не знала названия. — Просто я тебя легко разряжу.

Она подалась вперёд. Её ладони скользули вверх по его бёдрам, к ремню. Пальцы нащупали пряжку — холодную, металлическую, чужую. Она расстегнула её одним движением. Потом пуговицу. Потом молнию.

Вернер не двигался. Только смотрел — сверху вниз, с той же ленивой усмешкой, но теперь в его глазах появилось что-то ещё. Что-то, похожее на голод.

— Du lernst schnell, — сказал он. — Быстро учишься.

— У меня хороший учитель, — ответила Татьяна.

Её пальцы отогнули ткань. Под форменными брюками не было белья — только горячая кожа, жёсткие светлые волосы в паху, и плоть. Твёрдая. Налитая кровью. Уже влажная на конце.

Татьяна посмотрела на это — и внутри что-то перевернулось. Не от отвращения. От того, что отвращения не было. Было что-то другое — тёмное, горячее, стыдное. То, что заставляло её приходить к нему каждую ночь. То, что заставляло её тело отвечать, даже когда разум кричал «нет».

Она обхватила его ладонью. Почувстовала, как он дёрнулся от прикосновения — совсем чуть-чуть, но она заметила. Почувствовала, как напряглись мышцы его живота. Почувствовала, как изменилось его дыхание — стало глубже, чаще.

— Значит, вот оно, орудие, — сказала она. — Не такое уж и страшное.

— Warte ab, — усмехнулся Вернер. — Подожди.

— Нет, — Татьяна наклонилась ниже. Её губы почти касались его плоти, и она чувствовала запах — мускусный, мужской, с примесью пота и желания. — Я тебя разряжу. Быстро. Легко. Чтобы у тебя не осталось зарядов. Ни одного.

— И что потом?

— Потом, — она подняла на него глаза, — ты не тронешь мою дочь, потому что просто не сможешь.

Вернер рассмеялся — низко, гортанно, запрокинув голову. Его смех заполнил комнату, отразился от стен, смешался со стрекотом сверчков за окном.

— Du bist tapfer, — сказал он. — Храбрая. Aber naiv. Очень наивная. Ты думаешь, одного раза хватит? Один выстрел — и всё? Nein, Татьяна. У твоего мужа было столько же зарядов, сколько у меня? Или больше? Или меньше? — Он смотрел на неё, ожидая ответа, но она молчала. — Видишь. Ты не знаешь. А я знаю. И я скажу тебе — одного раза мало. Нужно больше. Много больше.

— Тогда я сделаю это столько раз, сколько нужно, — Татьяна сжала его крепче. — Я сделаю это сейчас. И потом. И ещё раз. Пока ты не опустеешь. Пока не сможешь даже думать о том, чтобы...

— Gut, — перебил Вернер. — Хорошо. Тогда начинай.

И она начала.

Её губы сомкнулись вокруг его плоти — горячей, твёрдой, пахнущей мужчиной. Она почувствовала вкус — солёный, чуть горьковатый, вкус его желания. Её язык скользнул по головке, и Вернер шумно выдохнул сквозь зубы. Его пальцы впились в простыню.

Татьяна закрыла глаза. Она не хотела видеть его лица. Не хотела видеть эту усмешку, эту сытость, эту власть. Она хотела только одного — довести его до конца. Выжать. Опустошить. Забрать у него то, что он мог отдать её дочери.

Она двигалась медленно, размеренно — вбирая его глубже, потом отстраняясь, потом снова глубже. Её язык работал без остановки — скользил, обводил, нажимал. Её губы сжимались и расслаблялись в ритме, который она уже знала. Она знала его тело. За эти дни она выучила его лучше, чем хотела бы — каждую жилку, каждый изгиб, каждое место, от которого его дыхание сбивалось.

— Ja, — выдохнул Вернер. — Genau so. Именно так.

Его рука легла на её затылок — не давила, просто лежала, тяжёлая и горячая. Татьяна не сопротивлялась. Она продолжала — глубже, быстрее, с влажными звуками, которые заполняли комнату. Она чувствовала, как он пульсирует у неё во рту. Чувствовала, как напрягаются его бёдра. Чувствовала, как его дыхание становится рваным, хриплым, почти звериным.

— Schneller, — приказал он. — Быстрее.

Она подчинилась. Её голова двигалась быстрее, губы скользили по всей длине — от основания до самой головки и обратно. Слюна текла по подбородку, но ей было плевать. Она слышала, как он стонет — низко, гортанно, на немецком, и эти слова она не понимала, но ей и не нужно было. Она понимала другое — его тело дрожало. Его пальцы вцепились в её волосы. Его бёдра подались вперёд, навстречу её рту.

— Сейчас? — она отстранилась на секунду, посмотрела на него снизу вверх, и её глаза блестели в свете лампы. — Уже разряжаешься, капитан?

— Noch nicht, — прорычал он. — Ещё нет.

— Тогда держись, — сказала она и снова взяла его в рот.

Теперь она не сдерживалась. Её движения стали быстрыми, глубокими, почти яростными. Она вбирала его так глубоко, как могла — до самого горла, чувствуя, как он упирается, как перехватывает дыхание, как слёзы выступают на глазах. Но она не останавливалась. Она работала — губами, языком, руками. Одна ладонь сжимала его ствол у основания, вторая скользнула ниже, к яичкам — тяжёлым, горячим, напряжённым.

Вернер застонал — громко, хрипло, запрокидывая голову. Его пальцы сжали её волосы так, что стало больно. Его бёдра двигались в такт её движениям — вперёд-назад, вперёд-назад. И Татьяна чувствовала — вот оно. Чувствовала, как он набухает ещё больше. Как пульс бьётся чаще. Как мышцы напрягаются до предела.

— Komm... — выдохнул он. — Я сейчас... Jetzt...

Она не отстранилась. Наоборот — втянула его ещё глубже, и в этот момент он кончил. Горячая, солёная жидкость ударила ей в горло — раз, другой, третий. Татьяна не отрывалась, глотая всё, что он давал, чувствуя, как его тело сотрясается от спазмов, как его пальцы рвут её волосы, как его стон переходит в рык.

И только когда он обмяк — обессиленный, опустошённый, тяжело дышащий — она отпустила его. Отстранилась. Вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на него снизу вверх.

— Один заряд, — сказала она. — Пороховница уже не полная.

Вернер смотрел на неё — тяжело дыша, с каплями пота на лбу. Его голубые глаза потемнели, и в них читалось что-то новое. Не сытость. Не голод. Что-то среднее — как будто он только что понял что-то важное. Что-то, чего не понимал раньше.

— Du... — начал он, но осёкся.

— Я, — сказала Татьяна. — И я ещё не закончила.

Она поднялась с колен — медленно, плавно, чувствуя, как ноют мышцы, как горит лицо, как тяжело дышится. Её кружевная сорочка прилипла к телу, прозрачная от пота. Она стянула её через голову и бросила на пол.

Теперь она стояла перед ним обнажённая. Высокая. Статная. С пышной грудью, которая вздымалась от тяжёлого дыхания. С родинкой на левом бедре. Со светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам.

— Ты сказал — одного раза мало, — она шагнула к кровати. — Ты сказал — нужно больше. Я запомнила.

— Татьяна... — его голос был хриплым, слабым, она никогда не слышала его таким.

— Лежи, — сказала она, толкая его в грудь. — Я тебя разряжу.

И в этот момент за дверью скрипнула половица.

Вернер дёрнулся — инстинктивно, как солдат. Татьяна застыла. Оба повернули головы к двери — и увидели то, что нельзя было не увидеть. В щели между дверью и косяком что-то темнело. Что-то маленькое. Короткое.

Край стрижки.

Варя.

Вернер усмехнулся — медленно, лениво, с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Siehst du? — сказал он тихо, обращаясь к Татьяне. — Видишь? Она уже здесь. Она уже хочет.

Татьяна почувствовала, как кровь отливает от лица. Её тело, только что горевшее жаром, превратилось в лёд. Она стояла обнажённая перед немецким офицером, за дверью стояла её дочь, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и стыда и боли, билась одна мысль: «Она всё слышала. Она всё видела. Она никогда меня не простит».

Варя

Варя стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной бревенчатой стене, и не могла заставить себя уйти.

Она слышала всё. Каждое слово. Каждый вздох. Каждый влажный, чмокающий звук, который доносился из-за неплотно прикрытой двери. Её мать — её сильная, гордая, несгибаемая мать — стояла там на коленях перед немецким офицером, и делала с ним такое, от чего у Вари перехватывало дыхание, а кулаки сжимались до побелевших костяшек.

— Ja, genau so, — донесся низкий, довольный голос Вернера. — Хорошая девочка. Ganz genau.

Варя закусила губу. Хорошая девочка? Её мать — хорошая девочка для этого фашиста? Она слышала, как Татьяна что-то ответила — низко, хрипло, неразборчиво — и как Вернер рассмеялся в ответ. Не зло. Не холодно. А так, как смеются мужчины, когда женщина говорит им что-то приятное. Что-то интимное.

— Ага, страдалица, — прошептала Варя одними губами, чувствуя, как внутри закипает горечь пополам с обидой. — Как же. Вон лицо какое довольное. Это, наверное, от страданий.

Она сама не знала, зачем продолжает стоять здесь. Надо было уйти. Надо было заткнуть уши и бежать в свою комнату, спрятаться под одеялом, сделать вид, что ничего этого нет. Но ноги не слушались. А уши — уши, наоборот, ловили каждый звук с какой-то болезненной, лихорадочной жадностью.

Из комнаты донесся шорох простыней. Потом голос Татьяны — уже ближе, громче, с той странной интонацией, которую Варя никогда раньше у неё не слышала: «Я тебя разряжу». И вслед за этим — тяжёлое дыхание Вернера, его хриплый стон, его немецкие слова, которые смысл которых Варя угадывала бы и без перевода.

Её сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. А между ног... между ног начиналось то самое, стыдное, жгучее, от чего хотелось сжать бёдра и замереть, не дыша.

Она знала это чувство. Знала слишком хорошо. Иногда, по ночам, когда мать уже спала, а в доме было тихо, Варя позволяла себе — быстро, украдкой, под одеялом — коснуться себя там, где становилось горячо и влажно. Она не знала, правильно ли это. Не знала, делают ли так другие девушки. Но тело просило, требовало, и после этого всегда становилось легче — ненадолго, до следующего раза.

Но сейчас было иначе. Сейчас это чувство было в десять раз сильнее, в сто раз острее, и оно не уходило, а только нарастало с каждым звуком из-за двери.

— Komm... — выдохнул Вернер. — Я сейчас... Jetzt...

И вслед за этим — низкий, гортанный рык. И тихий, довольный смех Татьяны: «Один заряд. Пороховница уже не полная».

У Вари перехватило дыхание. Один заряд? Их что — несколько? Она зажмурилась, чувствуя, как краска заливает лицо, шею, даже грудь под отцовской рубашкой. Ей хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно — остаться здесь навсегда. Слушать. Смотреть. Знать.

Она не знала, что делать. Кричать? Убежать? Распахнуть дверь и вцепиться Вернеру в лицо ногтями? Но тело — предательское, глупое, не слушающееся тело — требовало другого. Рука сама потянулась к поясу отцовских штанов, которые Варя носила не снимая. Пальцы дрожали — то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему она не знала названия.

— Я только чуть-чуть, — прошептала она себе под нос. — Только самую малость.

Она расстегнула пуговицу. Потом вторую. Потом запустила руку под резинку трусов — и замерла, чувствуя, какая она там мокрая. Пальцы скользнули по нежной, набухшей плоти, и Варя едва не застонала в голос. Прикусила губу до боли. До крови.

Она делала это и раньше — но никогда не было так сладко. Так остро. Так мучительно хорошо. Каждое движение пальцев отдавалось где-то глубоко внутри горячей волной, которая растекалась по всему телу — от живота до кончиков пальцев, от бёдер до затылка. Глаза сами собой закатились, веки опустились, и мир вокруг исчез — остался только этот ритм, это влажное скольжение, этот стыдный, жадный жар.

Она не думала. Не могла думать. Пальцы двигались быстрее, глубже, находя то самое место, то самое движение, от которого по телу пробегала дрожь. Из горла вырывались тихие, сдавленные звуки — не стоны, а какое-то жалобное, щенячье поскуливание, которое она не могла контролировать.

А за дверью — за дверью тоже что-то происходило. Какое-то движение. Шёпот. Скрип кровати. Но Варя уже не слушала. Она растворилась в себе, в этом огне, который разрастался, заполнял всё, требовал выхода, требовал разрядки — сейчас, немедленно, сию секунду.

Она оперлась спиной о дверь — просто чтобы не упасть. Чтобы было на что опереться, пока ноги подкашиваются, пока тело сотрясает крупная дрожь, пока пальцы работают всё быстрее, всё отчаяннее, на самой грани——

Дверь распахнулась.

Варя не успела ничего понять. Опора исчезла, мир перевернулся, и она полетела спиной вперёд — прямо в спальню, прямо на пол, с грохотом и треском, который, казалось, был слышен на другом конце села. Штаны сползли до колен. Рука застряла между ног. Рот открывался и закрывался, но звука не было — только это жалкое, беспомощное поскуливание, которое никак не желало замолкать.

И именно в этот момент оно накрыло её.

Оргазм — первый за всю жизнь такой силы, такой глубины, такой ослепительной яркости — ударил в низ живота горячей, пульсирующей волной, от которой тело выгнулось дугой на грязном полу, а с губ сорвался долгий, протяжный, почти звериный стон. Пальцы, всё ещё зажатые между ног, чувствовали, как мышцы сжимаются и разжимаются в спазмах — раз, другой, третий. В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Время остановилось.

А когда оно снова пошло — когда схлынула первая, самая оглушительная волна — Варя открыла глаза и увидела их.

Мать стояла у кровати — голая, с растрёпанными волосами, с лицом белее мела. Её рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Глаза — голубые, материнские, родные — смотрели на дочь с таким ужасом, с такой растерянностью, что у Вари внутри всё перевернулось.

А Вернер — Вернер стоял рядом, тоже голый, со своим большим, всё ещё влажным членом, который начинал опадать, но ещё не совсем. И он — он тихо смеялся. Не зло. Не громко. А так, как смеются взрослые, глядя на нашкодившего котёнка. С пониманием. С предвкушением. С той самой улыбкой, от которой у Вари всегда холодело внутри.

— Na also, — сказал он негромко. — Вот и дочка. А я уж думал — не дождёмся.

Варя вскочила на ноги быстрее, чем подумала. Быстрее, чем успела осознать, что делает. Штаны мешали, путались в ногах, она споткнулась, едва не упала снова, но удержалась — подтянула их одним судорожным движением, застегнула пуговицы, чувствуя, как пальцы скользят по ткани, не слушаются, дрожат. Лицо горело так, что казалось — кожа сейчас вспыхнет. Глаза щипало от подступающих слёз — не боли, но жгучего, невыносимого, всепоглощающего стыда.

— Извините, — выпалила она тонким, срывающимся голосом, который ей самой показался чужим. — Извините, вы... вы продолжайте. Пожалуйста.

И выбежала за дверь.

В коридоре было темно и тихо. Только половицы скрипели под босыми ногами — она потеряла тапки где-то там, когда падала, — только сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Варя вбежала в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной — точно так же, как пять минут назад в коридоре, — и сползла на пол.

Дрожь не проходила. Наоборот — становилась сильнее. Её трясло всю — от макушки до пяток, крупной, неуправляемой дрожью, и она обхватила себя руками, пытаясь унять эту тряску, но не могла. Между ног всё ещё пульсировало — горячо, влажно, стыдно. Трусы промокли насквозь. Пальцы пахли ею самой — тем кисловато-сладким запахом, который она знала, но никогда не ощущала так остро.

— Дура, — прошептала она, уткнувшись лбом в колени. — Дура. Дура. Дура.

Она видела их. Видела мать — голую, растерянную, с этим её новым, незнакомым выражением лица. Видела Вернера — с его членом, с его улыбкой, с его понимающим взглядом. Видела, и теперь не могла стереть эту картинку из памяти, как ни пыталась. Она врезалась в мозг — яркая, чёткая, омерзительная и одновременно почему-то... почему-то...

Она сжала бёдра.

Там снова становилось горячо.

— Нет, — выдохнула она. — Нет. Нет. Не смей.

Но тело не слушалось. Тело помнило. Тело требовало. И рука — предательская, глупая, слабая рука — снова поползла к поясу штанов.

Из спальни матери доносились голоса. Тихие. Невнятные. Но Варя разбирала каждое слово — как будто расстояние не существовало, как будто стены стали прозрачными, как будто их голоса звучали прямо у неё в голове.

— Твоя дочь... sie ist neugierig, — говорил Вернер, и в его голосе было всё то же понимание, всё то же предвкушение. — Очень любопытная девочка.

— Не трогай её, — отвечала Татьяна, но голос её звучал глухо, сломленно, без той стали, которая была в нём в первый день. — Я делаю всё, что ты хочешь. Я... я позволяю тебе. Только её не трогай.

— Делаешь всё, что я хочу? — переспросил Вернер. — Gut. Хорошо. Тогда иди сюда. Noch einmal. Ещё раз. И на этот раз — laut. Громко. Чтобы она слышала.

Варя зажала уши ладонями. Прижалась лбом к коленям сильнее, до боли. Закрыла глаза.

Но через минуту отняла руки.

И стала слушать.

Утро вползло в дом Татьяны вместе с запахом ячменной каши и кислого ржаного хлеба. Солнце ещё только поднималось над крышами, но кухня уже наполнилась тем особенным, тревожным светом раннего августа — золотисто-пыльным, густым, как непроцеженное молоко. За столом сидели трое.

Вернер — в расстёгнутом кителе, с влажными после умывания волосами, зачёсанными назад пятернёй, — резал хлеб большим ножом, который Татьяна обычно использовала для разделки мяса. Движения его были точными, почти ленивыми: немец чувствовал себя хозяином. Татьяна стояла у печи, помешивая кашу, и её спина была прямее обычного — та самая спина, которая выдавала её гнев лучше всяких слов. А Варя сидела, вжавшись в угол лавки, и не смела поднять глаз от столешницы.

Столешница была деревянной, старой, с тёмными кругами от горячих чугунков — Варя знала каждый её изъян, каждую трещинку, каждый след от ножа, которым отец когда-то вырезал её инициалы. Сейчас она изучала эти узоры так пристально, будто от этого зависела её жизнь. Щёки горели алым — тем самым позорным, детским румянцем, который заливал её до корней волос и не желал проходить.

— Na, Frulein, — Вернер отложил нож и потянулся за кружкой с чаем. — Gut geschlafen? Хорошо спалось?

Варя вздрогнула. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— Да... — голос сорвался в шёпот. — Спасибо...

Она запнулась. Ей нужно было это сказать — она репетировала всю ночь, лёжа без сна в своей комнате, слушая, как за стеной скрипит кровать и мать издает те самые звуки, от которых у Вари всё сжималось внутри. Она репетировала — и теперь слова застряли где-то между горлом и языком, отказываясь выходить.

— Я... я хотела... — она судорожно вздохнула. — Извиниться. За вчерашнее.

Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом — тем самым, которым Вернер только что нарезал хлеб. Татьяна замерла у печи, и ложка в её руке дрогнула. Вернер медленно, очень медленно повернул голову к Варе — и на его губах заиграла та самая улыбка. Понимающая. Предвкушающая.

— Извиниться? — переспросил он, растягивая слово. — За что именно, kleine Maus? Маленькая мышка?

Варя сглотнула. В горле пересохло.

— За то, что... подслушивала. И подглядывала. — Каждое слово давалось с трудом, как будто она выталкивала их сквозь слой ваты. — Это было... неправильно. Я больше не буду. Обещаю.

Она подняла глаза — на мгновение, всего на полсекунды. Вернер смотрел на неё всё с той же улыбкой, но в его холодных голубых глазах появилось что-то новое. Что-то острое, как лезвие бритвы.

— Nicht schlimm, — сказал он негромко и взял кружку. — Я не против. Совсем не против, verstehst du? Понимаешь?

Варя почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и ключицы, и даже грудь под рубашкой — горячая, липкая волна стыда, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Она опустила глаза обратно — к столу, к трещинкам, к инициалам, вырезанным отцовской рукой.

И тут она увидела это. Краем глаза. Движение матери — быстрое, почти неуловимое. Татьяна стояла за спиной Вернера, и её правая рука, сжатая в кулак, мелькнула в воздухе. Всего на секунду — но Варя поняла. Этот кулак был направлен не на немца. Этот кулак был направлен на неё.

— Каша готова, — сказала Татьяна неестественно ровным голосом. — Садитесь есть.

И Варя услышала в этом голосе всё, что мать не могла сказать вслух. Злость. Страх. Отчаяние. И предупреждение.

Вернер ел с аппетитом — зачерпывал кашу большой ложкой, отправлял в рот, запивал чаем, и в его движениях не было ни капли напряжения. Татьяна сидела напротив, почти не притрагиваясь к еде — её тарелка так и осталась полной. А Варя ковыряла ложкой в каше, создавая на поверхности маленькие кратеры, которые тут же заполнялись жидким маслом.

— Frau Tatjana, — Вернер отставил пустую тарелку, — передайте хлеб.

Татьяна протянула тарелку с нарезанным хлебом — и её пальцы дрогнули, когда Вернер коснулся их своими. Всего на мгновение. Но Варя заметила. Заметила, как мать вздрогнула. Как её лицо на секунду потеряло свою каменную маску. Как в глазах мелькнуло что-то — боль, унижение, ярость — и тут же исчезло.

— Deine Tochter, — сказал Вернер, пережёвывая хлеб, — sehr hbsch. Очень милая. И скромная. Gut erzogen. Хорошо воспитана.

— Я знаю, — ответила Татьяна, и её голос звучал так, будто она говорила сквозь стиснутые зубы.

— Интересно, — продолжал Вернер, не обращая внимания на её тон, — was sie noch kann. Что ещё она умеет. Кроме как подслушивать под дверью.

Варя подавилась воздухом. Ложка выпала из её пальцев и со стуком ударилась о край тарелки. Звук получился громкий, резкий — и Татьяна дёрнулась, словно этот стук был выстрелом.

— Ничего она не умеет, — отрезала Татьяна. — Она ещё ребёнок.

— Ребёнок? — Вернер поднял бровь. — Achtzehn. Восемнадцать. В её возрасте многие уже замужем. Mit Kindern. С детьми.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Варю — долгим, изучающим взглядом, который медленно прошёлся по её лицу, по шее, по плечам, спрятанным под мешковатой рубашкой. Варя физически ощутила этот взгляд — как будто чужие пальцы скользнули по её коже.

— Aber sie kleidet sich wie ein Junge, — задумчиво произнёс Вернер. — Как мальчик. Странно. Очень странно.

— Ей так удобнее, — бросила Татьяна. — Работать. В медпункте.

— Удобнее, — повторил Вернер, и в его голосе прозвучала насмешка. — Natrlich. Конечно.

Он поднялся из-за стола — резко, одним движением, от которого стул скрипнул по деревянному полу. Татьяна напряглась. Варя вжалась в лавку сильнее.

— Ich muss gehen, — сказал он, застёгивая китель. — Дела. Aber heute Abend... — он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё, что он не сказал, —. ..heute Abend sehen wir uns wieder. Сегодня вечером снова увидимся.

Он вышел из кухни, и его шаги — тяжёлые, размеренные — простучали по коридору, потом по крыльцу, потом стихли где-то на улице. Тишина, которая наступила после его ухода, была почти оглушительной.

Татьяна повернулась к дочери.

Варя никогда не видела мать такой. Голубые глаза — те самые, которые всегда смотрели на неё с теплотой и смехом, даже в самые страшные дни, — сейчас горели холодным, яростным огнём. Губы сжались в тонкую, белую линию. Скулы заострились, и всё лицо стало жёстким, чужим, страшным.

— Ты, — сказала Татьяна, и в этом единственном слове было столько всего — гнева, страха, боли, — что Варя съёжилась. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

— Мам, я...

— Молчи. — Татьяна рубанула воздух ладонью. — Молчи и слушай. Ты видела его глаза? Ты видела, как он на тебя смотрел?

— Я не...

— Он тебя сожрёт, — выдохнула Татьяна, и её голос сорвался. — Сожрёт и косточек не оставит. А я... — она осёклась. — А я ничего не смогу сделать. Ничего. Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что я для него делаю, чтобы он тебя не трогал?

Варя молчала. Она смотрела на мать — и видела то, чего не видела раньше. Тёмные круги под глазами. Закшенную до крови губу. Пальцы, которые нервно теребили край фартука — жест, который мать всегда ругала в других и который теперь стал её собственным. И синяки. На шее, у самого ворота платья, прятались тёмные, багровые отметины — следы чужих пальцев.

— Прости, — прошептала Варя.

Татьяна отвернулась. Плечи её дрожали — но она не плакала. Она стояла у окна, глядя на улицу, и в этом молчании было больше горечи, чем в любых словах.

— Иди, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Иди на улицу. Подыши. И держись от него подальше. Слышишь?

Варя поднялась с лавки на ватных ногах. Прошла мимо матери — та даже не повернулась. У двери остановилась, хотела что-то сказать — и не смогла. Просто вышла на крыльцо, в утренний свет, и вдохнула прохладный воздух.

На улице пахло пылью и сеном. Где-то за домами слышались немецкие команды — резкие, гортанные, чужие. У колодца стояли две деревенские женщины, но, завидев Варю, отвернулись и зашептались. Их взгляды были красноречивее слов — жалость пополам с осуждением. Дочь врача. Немецкая подстилка. Та, чью мать...

Варя сжала кулаки. Зубы скрипнули.

И в этот момент в её голове — ясная, как стекло, холодная, как родниковая вода, — родилась мысль. Девственность. Вот что ему нужно. Вот что он хочет получить — её нетронутую, её чистую, её несломанную. И если она сама от неё избавится... если она отдаст её кому-то другому, не ему...

Эта мысль была безумной. Отчаянной. Опасной. Но в ней была свобода — та самая, которую Вернер хотел у неё отнять.

Варя выдохнула. Медленно. Тяжело. И произнесла вслух — тихо, одними губами:

— Так. И где этот лопоухий?

Колю она нашла у забора, разделявшего их участки. Он стоял там, где обычно — вжавшись в щель между досками, с той стороны, откуда лучше всего было видно их дом. Его длинные руки безвольно висели вдоль тела, лопатки торчали под перешитой рубашкой, а светлые вихры, как всегда, стояли дыбом. Он не сразу её заметил — настолько был поглощён своим занятием.

— Коля.

Он вздрогнул так, будто его ударило током. Дёрнулся, обернулся — и его большие серые глаза наполнились тем самым щенячьим страхом, который всегда появлялся в них при виде Вари.

— В-варя? — голос сорвался. — Я... я тут просто...

— Подглядываешь, — закончила она за него. — Знаю. Не оправдывайся.

Она подошла ближе — решительно, быстро, не давая себе времени на сомнения. Коля смотрел на неё снизу вверх (она была на полголовы выше) и нервно сглатывал. Кадык дёргался на худой шее, как поплавок на воде.

— У тебя сегодня праздник, — сказала Варя.

— Ч-что?

— Праздник, говорю. Сейчас сбудется одна твоя мечта. — Она усмехнулась — криво, нервно, но в глазах уже зажёгся тот самый огонь, который всегда появлялся, когда она принимала решение. — Прям совсем тайная.

Коля открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я не... я не понимаю...

— Сарай, — Варя схватила его за рукав. — Быстро. Пока мать не хватилась.

Она потащила его через двор — мимо поленницы, мимо старой телеги, мимо курятника, откуда доносилось встревоженное кудахтанье. Коля спотыкался, путался в собственных ногах, но не сопротивлялся — он вообще никогда не сопротивлялся, когда Варя что-то приказывала. Дверь сарая скрипнула, открываясь, и пахнуло сеном, старой кожей и чем-то затхлым — запахом, который бывает только в хозяйственных постройках, где годами хранят ненужные вещи.

Внутри было темно. Только сквозь щели в дощатых стенах пробивались тонкие лучи утреннего солнца — они расчерчивали пространство золотыми полосами, и в этом свете кружились пылинки, медленно и торжественно.

— Варя, — пробормотал Коля, озираясь, — что мы тут...

Она не ответила. Вместо этого она отошла на шаг, глубоко вздохнула — и начала расстёгивать рубашку.

Пуговицы. Одна. Вторая. Третья. Пальцы дрожали, но движения были точными — она не позволяла себе медлить. Рубашка сползла с плеч на земляной пол, оставив её в одной серой нижней сорочке — тонкой, застиранной, почти прозрачной на свету. Под ней проступали очертания небольшой, упругой груди, острых ключиц и худых, но крепких бёдер.

— В-варя, — прошептал Коля, и его голос дал петуха на середине слова. — Ты... ты что делаешь?

— Раздеваюсь, — ответила она. — Не видишь?

Она скинула сорочку через голову — одним движением, решительно и резко. И теперь стояла перед ним — обнажённая до пояса, с растрёпанной короткой стрижкой, с бледной кожей, на которой проступали позвонки, и грудью, которая вздымалась и опускалась от частого дыхания. Соски — маленькие, розовые — сжались от прохладного воздуха сарая, и Варя почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

Коля смотрел. Просто смотрел — с открытым ртом, с безумными глазами, с лицом, которое стало цвета свёклы. Его уши — и без того оттопыренные — сейчас, казалось, оттопырились ещё сильнее и пылали алым, как два сигнальных флажка.

— Чего глазами хлопаешь? — Варя упёрла руки в бока. — Мне долго ждать? Раздевайся.

— Р-раздеваться?

— Коля. — Её голос стал жёстким. — Ты меня слышал. Снимай штаны. Живо.

И тут произошло нечто странное. Коля, который обычно не мог связать двух слов в присутствии Вари, который замирал как кролик перед удавом, когда она на него смотрела, — этот Коля вдруг стал двигаться. Судорожно, неловко, путаясь в завязках и пуговицах, но двигаться. Его руки дрожали так сильно, что он несколько раз промахивался мимо пуговиц, но он не останавливался. Не задавал вопросов. Просто делал то, что она велела.

Его рубашка полетела на пол. Штаны — старые, отцовские, подвязанные верёвкой — сползли вниз, и Коля неуклюже переступил через них, едва не споткнувшись. Трусы — серые, застиранные — он стянул последними, и они застряли на его костлявых коленях, отчего ему пришлось наклониться и сдёрнуть их рывком.

И вот он стоял перед ней — голый, долговязый, с красными ушами и дрожащими руками. Его тело было худым — рёбра проступали сквозь бледную кожу, ключицы торчали острыми углами, а руки казались слишком длинными для такого туловища. Между ног — светлые курчавые волосы и член, который сейчас был маленьким, сморщенным, жалким.

Варя посмотрела на него — и внутри что-то оборвалось.

Вот он. Её единственный выход. Её шанс лишить Вернера того, чего он так хочет. И он — беспомощный, напуганный, с этим своим жалким, безжизненным дружком, который сейчас болтался между его худых ног как неприкаянный.

— Ложись, — сказала она, указывая на охапку сена у стены.

Коля послушно опустился на колени, потом лёг на спину. Сено захрустело под его весом. Варя опустилась рядом, потом легла на спину сама — и сняла штаны. Медленно. Спокойно. Не глядя на него. Трусы намокли ещё вчера ночью, и она не стала их снимать — просто отодвинула в сторону, обнажая светлые волоски внизу живота и то, что было под ними.

— Давай, — сказала она, глядя в дощатый потолок. — Чего ты ждёшь?

Коля приблизился. Неуклюже, на карачках, задевая её коленями и локтями. Его руки — худые, с длинными пальцами и въевшейся под ногти грязью — легли на её плечи, потом неуверенно скользнули вниз, к груди.

Варя закрыла глаза.

Его ладони были шершавыми и горячими. Они гладили её — неловко, неправильно, как-то слишком быстро. Он мял её грудь, как тесто, и это было скорее неприятно, чем возбуждающе. Она чувствовала его дрожь — он дрожал всем телом, и эта дрожь передавалась ей через прикосновения.

— Господи, — прошептала она, не открывая глаз. — За что?

Пальцы Коли скользнули ниже — по животу, по бёдрам, оставляя за собой мурашки. Он гладил её ноги, внутреннюю сторону бёдер, но делал это так неуверенно, так испуганно, что Варе хотелось то ли расплакаться, то ли дать ему пощёчину.

— Или это наказание? — продолжала она шёпотом, не обращаясь ни к кому конкретному. — Я пообещала себя одному, а отдаю другому?

Коля не слышал её — или делал вид, что не слышит. Он наклонился и ткнулся губами в её плечо, потом в ключицу, оставляя влажные, неловкие поцелуи. Его член — всё ещё мягкий, бесполезный — тёрся о её бедро, и Варя чувствовала его влажный кончик.

— Ты что, не можешь? — спросила она, приоткрыв глаза.

Коля замер. Его лицо — красное, потное, жалкое — скривилось.

— Я... хорошо... — он запнулся. — Я попробую... “Блин, вот позор то, а я всю ночь дрочил, слушая, как проклятый фриц трахает мою мать. ещё и утром дурак еле выжал из себя один раз, знал бы, прямо в этом же сарае ночевал”

— Попробуй, — сказала она. — Просто попробуй.

Коля засуетился. Его руки забегали по её телу быстрее — плечи, грудь, живот, снова грудь, бёдра. Он пытался возбудить и её, и себя, но чем больше он старался, тем хуже у него получалось. Его член оставался вялым — бесполезный кусочек плоти, который не желал подниматься, сколько бы Коля его ни тёр и ни мял.

— Прости, — бормотал он. — Прости, я сейчас... я попробую...

И вдруг — резкая, обжигающая боль.

Варя взвизгнула и дёрнулась. Коля, в отчаянной попытке хоть что-то сделать, попытался засунуть палец внутрь неё — и его палец, сухой, шершавый, с грязными ногтями, впился в нежную плоть так грубо, что перед глазами вспыхнули искры.

— Ирод окаянный! — взревела Варя, садясь одним рывком. — Ты куда грязными руками лезешь?!

Коля отшатнулся и упал на спину, запутавшись в сене. Его глаза стали размером с блюдца.

— Я... я не хотел...

— Ты посмотри на свои ногти! — Варя вскочила на ноги и теперь стояла над ним — голая, разъярённая, с раскрасневшимся лицом и прилипшими ко лбу волосами. — Они у тебя чернющие! Грязнющие! Ты вообще руки когда последний раз мыл?!

— Вчера...

— Врёшь! — Она схватила его за руку и поднесла к свету. — Врёшь, паразит! Это земля, это навоз, а это что?! Это вообще не пойми что!

Коля попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он лежал на спине в сене — совершенно голый, с безжизненным членом, с красными ушами и лицом человека, который только что пережил конец света.

Варя отпустила его руку и огляделась. Её взгляд упал на метлу, стоящую в углу сарая — старую, из прутьев, с длинной деревянной ручкой. В мгновение ока она выдернула один прут — тонкий, гибкий, свистящий в воздухе.

— Ах ты паразит, — выдохнула она, и в её голосе зазвенела та самая ярость, которая копилась в ней со вчерашнего вечера. — Ах ты ирод окаянный!

Коля понял всё без слов. Он вскочил на ноги с такой скоростью, с какой не вскакивал никогда в жизни. Сено прилипло к его голой заднице, к ногам, к спине — но ему было не до этого.

— Варя! Варя, подожди!

— Стой! — рявкнула она и замахнулась.

Прут свистнул в воздухе и хлестнул Колю по лопаткам. Тот взвыл — тоненько, жалобно — и бросился к двери. Варя — за ним. Голая, с хворостиной в руке, с безумным блеском в карих глазах, она вылетела из сарая следом за голым, визжащим Колей, и двор огласился криками, топотом босых ног и звонким хлёстким свистом прута.

— Я тебе покажу, куда пальцы совать! — орала Варя, настигая его у поленницы. — Я тебе покажу, как руки не мыть!

— Мама! — завопил Коля, пригибаясь. — Ма-а-ама!

— Маму свою зови! — Варя хлестнула его по заднице — звонко, с оттяжкой. — Авось поможет!

Из дома Елены донёсся встревоженный голос, но Варя уже не слышала. Она гоняла Колю по двору — мимо телеги, мимо курятника (куры бросились врассыпную), мимо колодца — и с каждым ударом из неё выходила вся вчерашняя боль, весь сегодняшний стыд, вся ярость на мать, на Вернера, на себя. Вся беда, которая свалилась на их дом в этом проклятом августе.

А Коля бежал. Голый, тощий, красный — и бесконечно, безнадёжно счастливый.

Вечер упал на село внезапно — как это бывает в августе, когда солнце ещё высоко, а потом вдруг раз — и уже темно, и в окнах зажигаются первые лампы, и воздух становится густым от запаха пыли и остывающей травы.

В доме Татьяны горела керосиновая лампа. На столе — чугунок с варёной картошкой, миска солёных огурцов, нарезанное сало на глиняной тарелке и бутылка самогона, которую Вернер принёс вчера. Почти пустая.

Варя вышла из своей комнаты — и Татьяна замерла, не донеся ложку до рта.

Дочь надела то самое платье — синее в белый горошек, с оборками по подолу и глубоким вырезом, которое Татьяна сшила ей ещё до войны, на выпускной. Платье, которое лежало в сундуке два месяца, потому что война отменила выпускные. Платье, которое Варя ни разу не надела — говорила, что оно слишком девчачье, слишком легкомысленное, не для неё. И вот теперь она стояла в нём посреди горницы — с приглаженными волосами, которые она смочила водой и зачесала набок, с подкрашенными угольком ресницами, с румянцем на скулах, который был не от угля — от волнения.

Платье сидело на ней как влитое. Обтягивало худые плечи, подчёркивало тонкую талию, открывало ключицы — те самые, которых касался Вернер вчерашним утром. Подол был чуть выше колена — Варя выросла за последний год, и теперь платье казалось короче, чем задумывалось. Или она нарочно так подвернула.

— Ты куда это вырядилась? — спросила Татьяна. Голос был тихий, но в нём звенела сталь.

— К ужину, — ответила Варя, не глядя на мать. — А что, нельзя?

Она села за стол — не на своё обычное место, а напротив Вернера. Так, чтобы свет лампы падал на её лицо. Так, чтобы он видел её всю.

Вернер поднял глаза от тарелки. Его взгляд — холодный, оценивающий — медленно прошёлся по её лицу, по шее, по вырезу платья, по рукам, которые она специально положила на стол, выставив тонкие запястья. Он ничего не сказал. Только уголок его рта дёрнулся — тень улыбки, которая могла означать что угодно.

Татьяна сидела напротив дочери. Её пальцы сжимали край стола — побелели костяшки. Она смотрела на Варю исподлобья, и в её глазах было что-то страшное — смесь гнева, боли и недоверия. Словно она впервые видела своего ребёнка. Словно за столом сидела чужая женщина, укравшая лицо её дочери.

— Kartoffeln sind gut, — произнёс Вернер, кивая на картошку. — Gut gekocht. Russische Kche ist... einfach, aber gut.

— У нас ещё грибы есть, — сказала Варя, подаваясь вперёд. — Маринованные. Хотите?

Она говорила по-русски, но медленно, отчётливо — так, чтобы он понял. И голос у неё был не тот, что обычно. Не резкий, не мальчишеский. Мягкий. Почти вкрадчивый.

— Грибы? — переспросил Вернер. — Pilze? Ja. Хорошо. Ich mag Pilze.

Варя встала из-за стола — не дёрнулась, не подскочила, как обычно, а поднялась плавно, и платье качнулось вокруг её коленей, — и пошла в чулан. Татьяна проводила её взглядом. Когда дверь чулана закрылась, она повернулась к Вернеру.

— Не трогай её, — сказала она одними губами.

Вернер посмотрел на неё. Его голубые глаза блестели в свете лампы — холодные, как лёд на реке в январе.

— Ich rhre sie nicht an, — ответил он так же тихо. — Sie kommt von selbst. Ты видишь. Она сама идёт.

Татьяна хотела что-то сказать, но в этот момент Варя вернулась — с глиняной миской в руках, полной скользких маслянистых опят. Она поставила миску перед Вернером, наклонившись чуть ниже, чем нужно, — так, чтобы вырез платья приоткрылся, и он увидел тень между её грудей.

— Угощайтесь, — сказала Варя, и её глаза встретились с его глазами.

Татьяна видела это. Видела, как её дочь — её маленькая Варя, которая ещё вчера бегала по двору в отцовских штанах и гоняла кур, — сидит напротив немецкого офицера, расправив плечи, и смотрит на него так, как женщина смотрит на мужчину. Как она сама смотрела на Николая в первый год их знакомства.

Вернер взял гриб пальцами — медленно, почти лениво — и отправил в рот.

— Gut, — сказал он, прожёвывая. — Sehr gut.

— А расскажите про Германию, — сказала Варя, подпирая подбородок ладонью. — Какая она? Правда, что у вас там дома выокие — в пять этажей? И машины — как наши телеги, только без лошадей?

Вернер усмехнулся. На этот раз улыбка дошла до глаз.

— Fnf Etagen? — переспросил он. — Ja. Пять этаж. Даже больше. У меня дом в Мюнхене — vier Etagen. Четыре этаж. И машина есть — Mercedes. Это как... как телега, да, но schnell. Быстрый. Очень быстрый.

— "Мерседес", — повторила Варя, пробуя слово на вкус. — Красивое слово.

Татьяна резко пододвинула к себе тарелку — глина скрипнула по дереву. Она взяла огурец, откусила с таким хрустом, что Варя вздрогнула, и принялась жевать — быстро, яростно, не чувствуя вкуса.

— А женщины у вас какие? — спросила Варя, и её голос стал совсем тихим, почти интимным. — Красивые?

Вернер откинулся на спинку стула. Его взгляд снова прошёлся по её лицу, по шее, по вырезу платья. На этот раз он задержался дольше — на ключицах, на тонкой цепочке, которую Варя надела (откуда она её взяла? Татьяна не помнила этой цепочки).

— Есть красивые, — сказал он. — Но русские женщины... — он сделал паузу, подбирая слово, —. ..besonders. Особенный. Есть что-то такое... — он повёл рукой в воздухе, словно не мог найти нужного слова. — Feuer. Огонь.

— Огонь, — повторила Варя. — Это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — сказал Вернер. — Огонь — это gut.

Татьяна встала из-за стола. Резко. Стул отъехал назад с таким скрежетом, что Варя подпрыгнула.

— Самовар поставлю, — сказала Татьяна, не глядя ни на кого. — Чай пить будем.

— Мам, да я сама...

— Сиди, — отрезала Татьяна. — Сиди уж.

Она вышла в сени, и дверь за ней захлопнулась громче, чем следовало.

В горнице стало тихо. Только фитиль лампы потрескивал да муха билась о стекло. Вернер смотрел на Варю. Варя смотрела на Вернера. Её пальцы теребили край скатерти — старый бабушкин жаккард с вышитыми петухами, — и это был единственный признак того, что она нервничает.

— Deine Mutter ist wtend, — сказал Вернер. — Твоя мать злой. На тебя.

— Знаю, — ответила Варя.

— Почему ты так делаешь? — спросил он. — Warum? Зачем ты... — он обвёл рукой её платье, её лицо, её всю. — Это не для меня. Ты не хочешь меня. Я вижу.

Варя опустила глаза. Ресницы — длинные, тёмные от угля — бросили тень на скулы.

— Хочу, чтобы вы от мамы отстали, — сказала она тихо. — Если вам надо кого-то... пусть это буду я. Она старше. Ей тяжелее. А я... я молодая. Я выдержу.

Вернер молчал. Потом вдруг рассмеялся — сухо, коротко, лающе.

— Думаешь, я поверю? Ты думаешь, я дурак? — он наклонился через стол, и его лицо оказалось совсем близко от её лица. — Ты что-то другое хочешь, Mdchen. Что-то другое.

Варя не отодвинулась. Её глаза — карие, блестящие — встретились с его голубыми.

— Я хочу, — сказала она одними губами, — чтобы вы не трогали маму. Больше ничего.

— А если я не хочу тебя? — спросил Вернер. — Может, мне нравится твоя мать. Может, ты слишком тощий. Может, мне нравится женщина с большой грудью и чтоб было за что подержаться.

Варя вспыхнула. Румянец залил щёки, шею, даже ключицы покраснели. Но она не отвернулась.

— Тогда я буду делать то, что вы скажете, — сказала она. — Смотреть, как вы её... как вы с ней... если надо. Я буду помогать. Только не бейте её. Не делайте больно.

В сенях что-то грохнуло. Татьяна уронила самоварную трубу.

Вернер перевёл взгляд на дверь, потом снова на Варю. Его лицо стало задумчивым.

— Помогать, — повторил он по-русски, пробуя слово на вкус. — Du willst helfen. Ты хочешь помогать. Интересно.

Дверь отворилась. Татьяна внесла самовар — старый, медный, начищенный до блеска ещё мужниными руками. Она поставила его на поднос посреди стола, и вода в нём уже шумела, и пар вырывался из-под крышки белыми клубами.

— Чай готов, — сказала она. Голос был ровный, но руки дрожали. — Варя, достань чашки.

Варя поднялась — снова плавно, как чужая женщина, — и прошла к буфету. Вернер смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Татьяну. Татьяна смотрела на дочь — и в её глазах было то, чего Вернер не видел раньше. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Что-то похожее на ревность.

— Красивое платье, — сказал Вернер, ни к кому не обращаясь. — Очень красивое. Твоя дочь — красивая девушка, Татьяна.

— Я знаю, — ответила Татьяна, и её голос был как лезвие. — Я её рожала. Я знаю.

Варя вернулась с чашками — тремя разномастными: одна с отбитой ручкой, другая с трещиной, третья — фарфоровая, парадная, которую доставали только на Пасху. Эту третью она поставила перед Вернером.

— Прошу, — сказала она. — Чай у нас хороший. С мятой и смородиновым листом.

Татьяна наливала чай. Струя была ровная, рука не дрожала — она заставила себя успокоиться, она врач, она умеет держать руки, когда нужно. Но когда она ставила чайник обратно, он звякнул о поднос — слишком резко.

Вернер взял фарфоровую чашку — изящную, с синими васильками по ободку, — и поднёс к губам.

— Gut, — сказал он. — Sehr gut. Русский чай — лучший чай.

— Расскажите ещё про Германию, — попросила Варя, снова садясь напротив него. — Про Мюнхен. Там красиво?

И Вернер начал рассказывать. О соборах — высоких, с витражами, которые горят на солнце как драгоценные камни. О пивных — больших, шумных, где подают колбаски с горчицей и пиво в литровых кружках. О парках — зелёных, ухоженных, с лебедями в прудах. О своей машине — чёрном "Мерседесе" с кожаными сиденьями и хромированными фарами.

Он говорил по-немецки, вставляя русские слова там, где не мог подобрать, и Варя слушала, подперев щёку ладонью, и кивала, и переспрашивала, и её глаза блестели в свете лампы, и она даже улыбнулась — впервые за два дня.

Татьяна сидела молча. Её чай остывал. Она смотрела на дочь — на то, как та заправляет волосы за ухо, как наклоняет голову, как смеётся над неуклюжей шуткой Вернера (он сказал, что русские дороги — это не дороги, а "катастрофа на колёсах"). Варя смеялась — звонко, открыто, совсем как раньше. Как до войны. Как будто за столом сидел не оккупант, а гость. Как будто не было этих двух дней. Как будто мать не отдавалась ему вчера на этой самой кровати, в десяти шагах от её комнаты.

— А правда, что у вас женщины носят короткие юбки? — спросила Варя. — Выше колена?

— Manche, — ответил Вернер. — Некоторые. Модные. В Берлине — ja. В Мюнхене — weniger. Меньше.

— А вам какие больше нравятся?

Вернер посмотрел на неё. Потом на Татьяну. Потом снова на Варю.

— Разные, — сказал он. — Когда женщина знает, что она красивая — это schon. Красиво. Неважно, что на ней надето. Или не надето.

Варя засмеялась. Татьяна не пошевелилась.

— А ваша жена? — спросила Варя. — У вас есть жена? В Мюнхене?

Вернер поставил чашку на стол. Его лицо стало неподвижным — как маска. На мгновение — на одно короткое мгновение — за ледяной голубизной его глаз мелькнуло что-то живое. Что-то похожее на боль.

— Жена умерла, — сказал он. — Три года назад. Geburt. Роды. Ребёнок тоже.

Повисла тишина. Только самовар тихонько пел свою песню, и муха всё билась о стекло, и где-то далеко — на окраине села — лаяла собака.

Варя опустила глаза. Её пальцы сжали край скатерти.

— Простите, — сказала она тихо. — Я не знала.

— Ты не могла знать, — ответил Вернер. — Никто не знает. Я не говорю.

Татьяна впервые за вечер посмотрела на Вернера — по-настоящему посмотрела, не как на врага, не как на насильника, а как на человека. На мужчину, который потерял жену и ребёнка. На вдовца — такого же, как Елена. На человека, у которого тоже есть своя боль.

Это длилось секунду. Потом Вернер тряхнул головой — словно отгоняя воспоминания, — и его лицо снова стало прежним. Холодным. Оценивающим.

— Но ты, — сказал он, глядя на Варю, — ты не ответила. Зачем ты это делаешь? Это платье. Эти вопросы. Эти глаза. Ты думаешь, я не вижу? Ты хочешь, чтобы я забыл твою мать и взял ебя, ja? Думаешь, я буду добрый к ней, если получу тебя?

Варя не ответила. Она смотрела на него — прямо, не отводя глаз, — и молчала. И в этом молчании было больше признания, чем в любых словах.

— Думаешь, — продолжал Вернер, — что ты умная. Что ты перехитришь немецкого офицера. Маленькая русская девочка с короткими волосами и острыми скулами. Но я знаю людей. Я вижу людей насквозь. Ты не хочешь меня — ты хочешь спасти мать. Это хорошо. Это достойно. Но ты не понимаешь одну вещь.

Он наклонился ещё ближе. Теперь его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица, и она чувствовала запах табака и самогона из его рта, и его глаза — холодные, голубые — гипнотизировали её, не давали отвести взгляд.

— Я не хочу выбирать, — сказал Вернер. — Я хочу обеих. Dich und deine Mutter. Тебя и твою мать. Одновременно. Вместе.

Чашка в руке Татьяны треснула. Не пополам — просто пошла тонкая трещина от края к донышку, и чай начал сочиться на скатерть, расплываясь коричневым пятном по вышитым петухам.

Она ничего не сказала. Только поставила чашку на стол — медленно, очень медленно, словно боялась, что та разлетится на осколки, — и прижала ладонь к скатерти, промокая лужу.

— Вы не посмеете, — сказала Варя. Её голос дрогнул впервые за вечер. — Вы не можете. Мы не... мы не скот.

— Скот? — Вернер усмехнулся. — Vieh? Нет. Скот — это коровы. Свиньи. А вы — красивые женщины. Mutter und Tochter. Мать и дочь. Это редкость. Это besondere Sache. Особенная вещь.

Он откинулся на спинку стула и закурил — медленно, с удовольствием, выпуская дым через ноздри.

— Я не буду торопиться, — сказал он, глядя на Варю сквозь дым. — Я подожду. Ты сама придёшь. Как твоя мать. Она тоже не хотела — а теперь спит в моей постели. И ей нравится. Ты видела сегодня утром — она спала на моём плече. Как кошка. Schnurrend. Мурлычущая.

Татьяна встала. Её лицо было белым как мел.

— Хватит, — сказала она. — Варя, иди к себе.

— Но, мама...

— Иди к себе! — Татьяна почти крикнула. — Сейчас же!

Варя вскочила. Её щёки горели — теперь уже от стыда и гнева, а не от кокетства. Платье взметнулось вокруг колен, когда она развернулась и почти бегом бросилась к своей двери.

Дверь захлопнулась. В горнице остались только двое — Татьяна и Вернер. И самовар, который уже почти перестал петь. И муха, которая наконец затихла.

Вернер затянулся папиросой — спокойно, неторопливо, — и выпустил дым колечками. Одно кольцо. Второе. Третье.

— Она смелая, — сказал он. — Как ты. Но глупая. Потому что думает, что можно торговаться со мной.

— Уходи, — сказала Татьяна. — Сегодня. Пожалуйста. Оставь нас.

— Nein, — ответил Вернер. Он затушил папиросу о край тарелки — медленно, вдавливая уголёк в глину. — Сегодня я хочу тебя. А завтра — посмотрим. Может, её. Может, вас обеих. Das wird sich zeigen. Будет видно.

Он встал, обошёл стол и остановился за спиной Татьяны. Она не обернулась — стояла, замерев, чувствуя его дыхание на своём затылке, чувствуя запах табака и одеколона, чувствуя его близость всей кожей.

Его руки легли на её плечи. Тяжёлые. Горячие.

— Ты сегодня злая, — прошептал он ей в ухо по-немецки, но она поняла каждое слово. — Злая женщина — gut im Bett. Хороша в постели. Я это знаю. Mein Gott, как я это знаю.

Его пальцы сжались на её плечах — сильно, до боли. Потом скользнули вниз, по рукам, к локтям, и снова вверх, к шее. Он развернул её к себе — медленно, как куклу, — и посмотрел в глаза.

— Ты будешь раздеваться сама, — сказал он. — Oder? Или мне помочь?

Татьяна не ответила. Её руки поднялись к вороту платья — того самого, тёмно-синего, в котором она встречала его вчера, — и начали расстёгивать пуговицы. Одну за другой. Медленно. Как заведённая.

Вернер смотрел. Его глаза — холодные, голубые — следили за каждым её движением, и в них загорался тот самый огонь, о котором он говорил за чаем. Но это был не тот огонь, что горит в печи. Это был огонь, который пожирает.

Платье упало на пол.

Сорочка — тонкая, белая, с кружевом по подолу, которую она надела утром, повинуясь его приказу, — просвечивала в свете лампы, и сквозь ткань были видны очертания её тела. Пышная грудь — та, которой гордился Николай, та, которую мяли его мозолистые руки, та, которая выкормила Варю, — вздымалась под тонкой тканью. Соски — тёмные, твёрдые от холода и страха — проступали сквозь кружево.

Вернер протянул руку и провёл пальцами по её ключицам — медленно, почти нежно. Потом ниже — по груди, чувствуя, как она дрожит под его пальцами. Потом ещё ниже — по животу, по бёдрам, сминая сорочку.

— Schn, — прошептал он. — Красивая. Immer noch. До сих пор.

Он наклонился и поцеловал её — не в губы, а в шею, туда, где билась жилка, и Татьяна почувствовала его зубы — не сильно, не до крови, но достаточно, чтобы она дёрнулась и охнула.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста...

— Надо, — ответил он. — Alles muss sein. Всё должно быть.

Он развернул её лицом к столу и надавил на спину — властно, не терпя возражений. Татьяна упёрлась ладонями в столешницу — туда, где всё ещё стояла треснувшая чашка и темнело пятно от пролитого чая на вышитых петухах.

Она услышала, как он расстёгивает ремень. Услышала, как звякает пряжка. Услышала, как шуршит ткань его брюк.

— Так ты хотела меня вчера, — сказал он, задирая подол её сорочки. — Так хорошо. На столе. Как настоящая русская женщина. Buerin. Крестьянка.

Его ладонь легла на её ягодицы — горячая, шершавая, — и сжала. Татьяна закусила губу, чтобы не закричать. Не от боли — от унижения. От того, что он был прав. Вчера она сама легла на этот стол. Сама раздвинула ноги. Сама стонала — громко, так, что Варя слышала.

— Nein, — сказала она сквозь зубы. — Я не хотела.

— Хотела, — ответил Вернер. — Твоё тело хотело. Твой рот говорил "нет", а твоя...

Он не договорил. Вместо этого его пальцы скользнули между её ног — туда, где было горячо и влажно, — и Татьяна услышала его смешок.

— Siehst du? — прошептал он. — Видишь? Твоё тело хочет меня. Даже сейчас. Даже когда ты ненавидишь меня.

И он вошёл в неё — одним движением, резко, до упора, — и Татьяна вскрикнула, и её пальцы вцепились в край стола, и треснувшая чашка подпрыгнула и покатилась, упала на пол и разбилась вдребезги, а Вернер уже двигался в ней — быстро, жёстко, ритмично, — и его пальцы впивались в её бёдра, и его дыхание обжигало затылок.

— Ты моя, — шептал он по-немецки. — Du gehrst mir. Как эта деревня. Как эта земля. Ты принадлежишь мне.

Татьяна плакала. Беззвучно. Слёзы катились по щекам, капали на скатерть, смешивались с пролитым чаем. Её тело предавало её — сжималось вокруг него, отвечало на каждое движение, и она ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело, которое хотело его. Ненавидела свою слабость, которая позволила ему это. Ненавидела Варю — за то, что та видела её такой. За то, что Варя вообще существует и из-за неё всё это началось.

А Вернер наращивал темп. Его движения становились резче, быстрее, его пальцы впивались в её бёдра до синяков, и стол скрипел под ними.