Солнце уже село за крыши, когда по улице загромыхали сапоги. Коля сидел на пороге своего дома, обхватив острые колени руками, и смотрел, как двое немцев остановились у калитки. Один — молодой, с русыми волосами и лисьим лицом, второй — солдат с винтовкой. Лейтенант Штайнер оглядел дом, прищурился на светящееся окно и улыбнулся уголком рта.

— Это есть дом вдовы Елены, да? — спросил он по-русски, коверкая слова, растягивая гласные. — Мне сказаль, здесь будет моя квартира.

Коля вскочил, загораживая дверь. Сердце заколотилось где-то в горле. — Здесь нечего смотреть. У нас тесно, места нет.

Штайнер подошёл ближе, разглядывая мальчика с весёлым интересом. — Мальшик, ты не есть хозяин. Твоя мама — хозяин. Я хочу говорить с ней.

Из дома вышла Елена. Она сняла фартук, оправила тёмное платье, застегнутое под горло, и встала на пороге, прямая, как струна. В серых глазах — ни страха, ни привета. Только ледяная вежливость.

— Слушаю вас.

Штайнер снял фуражку, слегка поклонился. — Фрау Елена. Я лейтенант Вернер Штайнер. Мой капитан сказаль, я буду жить здесь. Одна комната — всё, что мне нужно. Я не буду мешать.

Елена молчала долгую секунду, потом посторонилась: — Проходите.

Штайнер шагнул через порог, и Коля почувствовал, как от него пахнуло одеколоном, табаком и чем-то чужим, железным. Солдат остался снаружи. Внутри лейтенант оглядел горницу, прихожую, заглянул в кухню — быстрым, хозяйским взглядом — и остановился у двери в комнату Елены.

— Здесь? — спросил он, трогая ручку.

— Это моя спальня, — сказала Елена ровно.

— Хорошо. Теперь наша спальня. Я буду спать здесь.

Коля шагнул вперёд: — Нет! — голос сорвался. — Мам, не пускай его!

Штайнер обернулся, и зелёные глаза блеснули холодом. — Мальшик, иди играть на улицу. Взрослые говорят.

Елена положила руку Коле на плечо, сжала — предупреждающе, больно. — Коля, иди в свою комнату. Я разберусь.

— Но мам! — он дёрнулся, но пальцы матери впились сильнее.

— Иди, — тихо, но так, что спорить было нельзя.

Коля поплёлся в каморку за печкой, где стояла его койка. Дверь он закрыл не до конца — оставил щель в палец шириной. Сердце колотилось, в ушах шумело. Он видел, как Штайнер прошёл в спальню матери, слышал его шаги, скрип половиц, голос — низкий, уверенный.

— Хороший дом. Чисто. Давно ты без муж?

— Два года, — ответила Елена сухо.

— Долго. Молодая женщина не должна быть одна. Это вредно для здоровья.

Коля видел в щель, как Штайнер подошёл к матери вплотную. Она стояла у стола, опираясь руками о край. Он взял прядь её коротких тёмных волос, пропустил между пальцами.

— Короткая стрижка. Смело. Мне нравится. Но ты красивая, фрау Елена. Такая красивая женщина должна носить платья с вырезом, а не этот... мешок.

— У меня нет других платьев, — голос матери был ровным, но Коля видел, как побелели её костяшки на столе.

— Я куплю тебе. В районе, — Штайнер усмехнулся, провёл пальцем по её шее, по ключице, останавливаясь у ворота платья. — Ты дрожишь. Не бойся. Я не зверь. Я люблю красоту. Но я не люблю ждать.

Он расстегнул верхнюю пуговицу её платья. Потом вторую. Елена не двигалась, только дышала чаще — Коля видел, как вздымается грудь под тканью. Штайнер развёл полу, обнажая ключицы, начало груди, край простого белого белья.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо.

Коля закусил губу до крови. В паху возникло тянущее, горячее напряжение — стыдное, непрошенное. Он ненавидел этого немца, ненавидел себя за то, что смотрит, за то, что не может отвести взгляд. Но тело не слушалось. Штаны вдруг стали тесны, и он, проклиная себя, расстегнул ширинку.

Штайнер тем временем провёл ладонью по груди Елены, сжал — через ткань белья. Она всхлипнула, дёрнулась, но не отшатнулась.

— Тш-ш, — он прижал её спиной к столу, наклонился к уху. — Твой муж мёртв. Ты одна. Я дам тебе защиту. Еду. Сыну твоему ничего не будет — если ты будешь послушный.

Слово «послушный» он произнёс с ударением на первый слог, смешно, но в этом не было ничего смешного. Рука скользнула ниже, по животу, к поясу юбки.

— Не надо, — выдохнула Елена. — Прошу вас...

— Надо, фрау. Надо. Я хочу посмотреть, что ты прячешь под этой строгой одеждой.

Он расстегнул юбку, и та упала на пол лужей тёмной ткани. Елена осталась в нижней рубашке, почти до колен, и в чёрных чулках, держащихся на подвязках. Штайнер отступил на шаг, разглядывая её с откровенным жадным удовольствием.

— Ах, mein Gott... Какие ноги. Длинные. Тонкие. И бельё... чёрное. Ты готовилась?

— Я вдова, — голос Елены дрожал. — Это траур.

— Траур очень красивый. Иди сюда.

Он взял её за руку, подвёл к кровати, усадил. Сам встал напротив, расстегнул ремень, ширинку. Достал член — уже твёрдый, с влажной головкой. Коля сглотнул, глядя на это — член был белый, с тёмными венами, толстый и длинный, больше, чем у него самого. Штайнер взял ладонь Елены и приложил к себе.

— Потрогай. Ты давно не трогала мужчину.

Елена не убирала руку. Пальцы её, тонкие, с длинными ногтями, сжались на стволе. Она провела вверх, потом вниз — неумело, будто забыв, как это делается. Штайнер закрыл глаза, выдохнул.

— Да... вот так. Медленно. И смотри на меня.

Она подняла голову. Глаза у неё были сухие, но Коля видел, как дрожит нижняя губа. Штайнер взял её за затылок, другой рукой направил свой член к её лицу.

— Открой рот.

— Я не...

— Открой. Или я позову солдат, и они будут смотреть, как я учу тебя.

Елена медленно разомкнула губы. Штайнер вошёл ей в рот — неглубоко, только головку. Она сжала зубы, но он надавил сильнее, и она раскрылась, принимая его глубже. Коля видел, как движется его член в её рту, как мать зажмурилась, как по щеке потекла слеза. И в то же время он чувствовал, как собственный член пульсирует в кулаке, как позорно, отчаянно хочется кончить.

— Глубже, — командовал Штайнер, придерживая её за волосы. — Давай, фрау. Ты умеешь. Твой муж тебя учил.

Он двигал бёдрами, насаживая её рот на себя. Звуки — влажные, хлюпающие — разносились по комнате. Коля сжимал свой член, сдерживая дыхание, боясь, что его услышат. Штайнер застонал, выгнулся.

— Сейчас... сейчас, — он резко вышел, и струя спермы ударила Елене в лицо — на щёку, на губы, на закрытый глаз. — Вот. Лизни. Слижи всё.

Елена провела языком по губам, собирая белую каплю. Потом рукавом вытерла лицо, не глядя на него.

Штайнер убрал член, застегнул штаны. Наклонился, поцеловал её в макушку — почти нежно.

— Хорошо, фрау. На сегодня хватит. Завтра продолжим. Я хочу, чтобы к моему возвращению ты была готова — раздета и ждала меня в кровати. Поняла?

— Да, — тихо, не своим голосом.

— Не слышу.

— Да, герр лейтенант.

Он хлопнул её по бедру, вышел из комнаты, насвистывая. Коля сжался в комок за дверью, рука всё ещё на члене, дыхание рваное. Он слышал, как мать всхлипывает, как она поправляет одежду. Но не мог пошевелиться. Только в темноте, сжимая горячую плоть, он довёл себя до разрядки — судорожно, беззвучно, ненавидя каждую секунду.

Когда всё кончилось, он вытер ладонь о штаны и подполз к окну. Сквозь щель в заборе был виден дом Татьяны. В окне горел свет. Он увидел силуэты — высокий, широкий, и женский, ниже ростом. Капитан Вернер стоял у окна, а Татьяна — перед ним на коленях. Её голова двигалась в ритме, который Коля уже знал. Он видел, как капитан запустил руку ей в волосы, как дёрнулся, запрокинув голову.

Коля смотрел, не в силах отвернуться. Член снова набух, болезненно, навязчиво. Он закусил кулак, чтобы не застонать, и снова начал двигать рукой — быстро, грубо, представляя, что это Варя стоит на коленях, что это Варя смотрит на него снизу вверх, а не на того немца. Картинка раскололась — он не хотел видеть Варю так, но тело не спрашивало. Он кончил второй раз, почти без удовольствия, только чтобы отпустило.

Снаружи донеслась гортанная немецкая речь — Штайнер и Вернер встретились у калитки. Они говорили по-немецки, смеялись. Коля разобрал только интонации — сытые, довольные. «Die Weiber... geil... будет весёлая осень». Один хлопнул другого по плечу, и шаги разошлись.

Коля отполз от окна и лёг на койку, глядя в потолок. Из комнаты матери доносился тихий, сдавленный плач. Ему хотелось пойти к ней, обнять, сказать что-то. Но ноги не держали. Он лежал, чувствуя липкую влагу на животе, и думал, что теперь всё кончено. Что он никогда не сможет смотреть на мать, не вспоминая, как немец трахал её рот. Что он никогда не сможет смотреть на Варю, не воображая её на коленях.

За окном в темноте августовская ночь пахла пылью и яблоками. Где-то далеко ухнул снаряд. Война. И она только начиналась.

Утро вползало в щели ставен вместе с пылью и жарой. Коля лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал, как липкая корка на животе стягивает кожу. За стеной — тишина. Мать не плакала больше. Не двигалась. Может, уснула. Может, просто лежит, как он, глядя в никуда.

За окном затарахтел мотор — немецкий мотоцикл проехал по улице, вздымая пыль. Коля сел, натянул штаны, подошёл к окну. Щель в заборе была на месте — узкая, в палец толщиной, сквозь неё он видел край дома Татьяны. И окно. Окно спальни, где вчера горел свет, где Татьяна стояла на коленях перед капитаном.

Сейчас окно было открыто. В нём стояла Варя.

Она смотрела на улицу, и лицо у неё было чужое — не то, которое он помнил. Не весёлое, не задорное. Пустое. Как у человека, который смотрит сквозь мир, а не на него. Короткие волосы торчали вихрами, рубашка навыпуск, руки висят вдоль тела. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела.

Коля хотел окликнуть её. Крикнуть: «Варя!» — и помахать, чтобы она увидела его, чтобы улыбнулась. Но вместо этого он смотрел на её губы — сухие, сжатые в тонкую линию — и вспоминал, как вчера представлял её на коленях. Член дёрнулся в штанах, и Коля зажмурился, сжимая кулаки. Нет. Нет, не сейчас. Не снова.

Из дома донеслись шаги. Коля обернулся — в дверях стояла мать. Елена была уже одета: тёмное платье, волосы собраны в тугой узел, лицо белое, как мел. Только глаза красные — она плакала всю ночь, но сейчас смотрела сухо, почти спокойно.

— Коль, — голос севший, хриплый. — Сходи за водой. Надо печь топить.

— Мам... — он шагнул к ней, но она подняла руку, останавливая.

— Не надо. Просто сделай, что прошу.

Она прошла мимо него к печи, взяла кочергу, начала мешать угли. Спина прямая, плечи расправлены — она держалась, как держалась всегда. Даже когда муж умер, она не сломалась при сыне. Только ночью, когда думала, что он спит, плакала в подушку.

Коля взял вёдра и вышел во двор.

Солнце уже припекало — августовское, жёлтое, тяжёлое. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и бензина. У колодца стояли две немецкие машины — штабные, с радиомачтами. Солдаты курили, глядя на местных, которые таскали воду, опустив головы.

Коля подошёл к колодцу, опустил ведро. Ржавая цепь заскрипела, вода плеснула в темноте. Он тянул, чувствуя, как мышцы спины напрягаются, и краем глаза видел, как один из солдат смотрит на него. Молодой, лет двадцати, в расстёгнутом кителе, с папиросой в зубах. Солдат что-то сказал товарищу по-немецки, и оба засмеялись.

— Эй, мальчик, — крикнул солдат с ломаным акцентом. — Твоя мать дома?

Коля замер. Ведро стукнулось о край сруба.

— Чего?

— Мать, говорю. Дома? — солдат подмигнул, и товарищ толкнул его локтем. — Мы слышать, у вас гость был. Лейтенант Штайнер. Хороший гость, да?

Коля почувствовал, как кровь приливает к лицу. Уши загорелись огнём. Он подхватил ведро и пошёл обратно, не оборачиваясь. Смех солдат летел ему в спину, прилипал к мокрой от пота рубашке.

Во дворе он остановился, поставил ведро на землю. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь успокоиться, но перед глазами стояла картина — мать на коленях, немецкий член у её лица, её слёзы. И собственные пальцы, сжимающие член, пока он смотрит.

Из дома напротив вышел лейтенант Штайнер.

Он был в расстёгнутом кителе, без фуражки, волосы влажные после умывания. Увидев Колю, он остановился, прищурился, и на его узком лисьем лице появилась улыбка.

— А, мальчик. Доброе утро, — Штайнер говорил по-русски с сильным акцентом, коверкая слова, растягивая гласные. — Твоя мать уже проснулась?

Коля молчал, глядя в землю.

— Я спрашиваю, — голос стал твёрже. — Ты глухой, мальчик?

— Проснулась, — выдавил Коля, не поднимая глаз.

— Gut. Передай ей, что я приду через час. Мы будем завтракать вместе. — Штайнер подошёл ближе, остановился в двух шагах. От него пахло одеколоном и табаком. — И скажи ей, чтобы надела то платье. Синее. Оно ей идёт.

Коля поднял голову. Встретился взглядом с зелёными глазами — быстрыми, цепкими, как у кота, который играет с мышью. Штайнер улыбнулся шире, заметив его взгляд.

— Ты злишься, мальчик? Это хорошо. Злость — это сила. Но не трать её на меня. — Он наклонился, понизил голос. — Я не враг тебе. Я просто гость. А гостей надо кормить и поить. И... развлекать. Ты понимаешь, о чём я?

Коля сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вот и хорошо. Передай матери — через час.

Штайнер хлопнул его по плечу, развернулся и пошёл к штабным машинам, насвистывая. Коля стоял неподвижно, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, липкое — ненависть, смешанная со стыдом, с тем постыдным возбуждением, которое проснулось вчера и не уходило.

Он вошёл в дом. Мать стояла у печи, помешивая кашу. Услышав шаги, она обернулась, и Коля увидел, как она напряглась, заметив его лицо.

— Что?

— Он придёт через час. Велит надеть синее платье.

Елена закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — её плечи опустились, и она стала похожа на старуху. Потом выпрямилась, поправила платок.

— Хорошо.

— Мам... — голос сорвался. — Мам, не надо. Мы можем уйти. В лес. К партизанам. Я слышал, там есть отряды...

— Коля, — она подошла к нему, взяла его лицо в ладони — тонкие пальцы, пахнущие золой и луком. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза. Её серые глаза смотрели твёрдо, без слёз.

— Если мы уйдём, они сожгут деревню. Расстреляют всех. И нас найдут — у них собаки, самолёты. А если я... если я сделаю, что он просит, — она запнулась, но продолжила, — то, может, он оставит нас в покое. Может, он защитит нас от других.

— От каких других?

— От таких, как он. — Она усмехнулась горько. — От солдат, которые смотрят на женщин как на мясо. Если я буду его, они не тронут. Пока он здесь.

Коля хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Он смотрел на мать и видел, как она стареет прямо сейчас — на глазах, каждую секунду. Как вчерашняя ночь выжгла что-то внутри неё, оставив только оболочку, которая держится на честном слове.

— Я не могу, — прошептал он.

— Можешь. Ты сильный. — Она поцеловала его в лоб, отстранилась. — Иди. Помоги по хозяйству. А я переоденусь.

Она ушла в комнату, закрыв дверь. Коля стоял в горнице, слушая, как шуршит ткань, как звякает пряжка — она расстёгивает платье, чтобы надеть то, что велел немец. И в голову лезли картинки — как мать стоит перед Штайнером в синем платье, как он снимает его с неё, как её тонкие пальцы расстёгивают его ремень. Член снова набух, и Коля застонал от отвращения к себе, сжимая его через штаны, пытаясь унять.

Он выбежал во двор, к сараю. Забился в угол, среди старых досок и сена, и сидел там, сжимая голову руками, пока дыхание не выровнялось.

Через час Штайнер пришёл.

Коля видел из щели в стене сарая, как он вошёл в калитку, как мать встретила его на крыльце — в синем платье, с гладко зачёсанными волосами, с лицом, на котором застыла вежливая улыбка. Штайнер взял её под руку, что-то сказал, и они вошли в дом.

Коля подождал минуту. Две. Потом выскользнул из сарая и подкрался к окну — тому самому, где вчера была щель в ставнях.

Внутри было светло. Штайнер сидел за столом, мать наливала ему чай. Руки у неё дрожали, но она держалась. Немец смотрел на неё, не отрываясь, и в его взгляде было что-то голодное, жадное. Он взял её за запястье, когда она ставила чашку, притянул к себе.

— Сядь рядом, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Не стой надо мной, как служанка. Ты теперь моя хозяйка. Ну, на время.

Она села. Он взял её руку, поцеловал пальцы — один за другим, не спеша. Коля видел, как мать зажмурилась, как её губы сжались в тонкую линию. Но она не отдёрнула руку.

— Хорошая женщина, — сказал Штайнер, целуя её ладонь. — Мне нравится. Ты будешь хорошей женой для меня. Пока я здесь.

— Я не... — начала она, но он приложил палец к её губам.

— Тихо. Не говори ничего. Просто сиди. Смотри на меня. Дай мне насладиться.

Он отпустил её руку, откинулся на спинку стула, разглядывая её. Потом медленно, не отводя взгляда, расстегнул ширинку.

— Подойди.

Елена встала. Подошла. Опустилась на колени — так же, как вчера. Коля смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как член упирается в штаны, как пульсирует в такт сердцу.

Штайнер взял её за затылок, направил её лицо к своему паху. Она открыла рот — медленно, покорно — и приняла его. Коля видел, как движется голова матери, как её руки лежат на его коленях, сжатые в кулаки. Слышал влажные звуки, дыхание Штайнера, которое становилось всё чаще.

— Ja... gut... — шептал немец. — Хорошо, фрау. Очень хорошо.

Коля смотрел, не в силах оторваться. Член горел, требовал разрядки. Он расстегнул штаны, сжал себя в кулаке, начал двигать рукой — быстро, грубо, глядя, как мать берёт в рот немецкий член, как её голова двигается в ритме, который задаёт Штайнер. И в голове пульсировало: это неправильно, это грязно, это мать, но тело не слушалось — оно хотело, требовало, и Коля кончил, закусив губу до крови, чтобы не застонать.

Внутри дома Штайнер замер, выгнулся, и Коля увидел, как дёрнулся его кадык. Немец кончил матери в рот, прижимая её голову к себе. Она не сопротивлялась. Просто ждала, пока он отпустит.

Штайнер откинулся на стул, довольно выдохнул. Погладил её по голове, как собаку.

— Gut. Ты учишься. Завтра будет лучше.

Елена поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Лицо у неё было белое, глаза пустые. Она повернулась и пошла к печи — мыть посуду, будто ничего не случилось.

Штайнер застегнул штаны, встал, потянулся.

— Я пойду к капитану. Дела. Вернусь к вечеру. — Он подошёл к ней сзади, обнял за талию, поцеловал в шею. — Жди.

Она кивнула, не оборачиваясь.

Он вышел, насвистывая ту же мелодию, что вчера. Коля отполз от окна, дрожащими руками заправил член обратно в штаны. На ладони осталась липкая влага. Он вытер её о траву, но чувство грязи не уходило — прилипло к коже, как вчерашняя ночь, как всё, что он видел.

Он сидел под окном, сжимая колени руками, и смотрел, как по небу плывут облака. Августовское небо было высоким, синим, мирным — будто войны не было. Будто вчерашнего не было. Будто он не сидел под окном собственного дома, дрожа от возбуждения, пока немец трахал его мать.

Где-то за домами заговорили по-немецки — два голоса, гортанные, уверенные. Штайнер и Вернер встретились у штабной машины. Коля приподнял голову, выглянул из-за угла. Они стояли рядом, курили, говорили.

— Die kleine Hure hat gelernt, — сказал Штайнер, смеясь. — Sie hat geschluckt.

— Meine auch, — ответил Вернер. — Aber die Tochter... die Tochter wird schwieriger.

— Lass mir die Mutter, du kriegst die Tochter.

Оба засмеялись. Вернер хлопнул Штайнера по плечу, и они разошлись — один к машине, другой обратно к дому Татьяны.

Коля смотрел на дом Татьяны. В окне мелькнул силуэт — Варя. Она стояла у окна, глядя на улицу, и в руке у неё было что-то — нож? Нет, просто полотенце. Она сжимала его так, будто это была единственная вещь, которая держала её на земле.

Коля хотел подойти к ней. Сказать что-то. Но что он мог сказать? «Я видел, как немец трахал твою мать. Я тоже трахал свою»? Нет. Он просто сидел в пыли, под окном, и смотрел, как солнце поднимается всё выше, как день становится жарче, как мир вокруг медленно сгорает в августовском зное.

Из дома вышла мать. Она несла ведро с золой, высыпала в яму у забора. Увидела его, сидящего на земле, остановилась.

— Коль, иди в дом. Надо обедать.

Он поднялся. Подошёл к ней. Хотел обнять, но она отстранилась — мягко, но твёрдо.

— Не надо. Я в порядке.

— Мам...

— Я сказала, в порядке. — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Иди. Ешь. Нам нужно силы.

Она пошла в дом, не оглядываясь. Коля стоял во дворе, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри что-то ломается — не с треском, а тихо, как сухая ветка под ногой. Он знал, что это только начало. Что будет ещё. Что он будет смотреть снова. И снова. И каждый раз будет ненавидеть себя — но не сможет оторваться.

За забором заржала лошадь. Где-то заиграла немецкая гармошка — весёлая, разухабистая мелодия, чуждая этой пыльной улице, этому августу, этой войне. Коля вошёл в дом, сел за стол, взял ложку. Каша остыла, но он ел, не чувствуя вкуса, глядя в одну точку на стене, где вчера висела икона — мать убрала её, когда пришли немцы.

Теперь на стене остался только светлый квадрат. Пустота. Как у него внутри.

Коля сидел за столом, глядя на пустой квадрат на стене. Ложка выпала из рук, звякнула о краешек миски. Он не слышал. В ушах всё ещё стоял влажный звук — тот, с которым мать брала в рот немецкий член.

За окном заговорили снова. Штайнер вернулся — быстрый, лёгкий, насвистывающий. Коля вскинул голову, увидел, как немец подходит к крыльцу, и тело само рвануло к окну — спрятаться за занавеской, смотреть, снова смотреть, проклиная себя за это желание.

— Фрау Елена! — крикнул Штайнер с порога. Голос у него был высокий, почти весёлый. — Я принёс тебе подарок.

Мать вышла из кухни, вытирая руки о передник. Лицо белое, губы сжаты в нитку. Она остановилась в двух шагах от него, не подходя ближе.

— Что ты принёс?

— Вот. — Штайнер вытащил из кармана платок — белый, шёлковый, с вышитыми цветами. Протянул ей. — Это от моей мамы. Она хотела, чтобы я отдал его хорошей женщине. Ты — хорошая женщина, да?

Елена не взяла платок. Стояла, глядя на него, и Коля видел, как дрожит её подбородок.

— Я не могу...

— Можешь. — Штайнер шагнул вперёд, сам сунул платок ей в руку, сжал её пальцы вокруг ткани. — Ты можешь всё, что я скажу. Поняла?

Она кивнула. Медленно, как кукла.

— Gut. — Он отпустил её руку, огляделся. — Где твой сын?

— В комнате.

— Пусть выйдет.

Коля похолодел. Сердце забилось где-то в горле. Он отступил от окна, но дверь уже открылась, и мать вошла — с платком в руке, с пустыми глазами.

— Выйди, Коль. Он зовёт.

— Мам...

— Выйди, я сказала.

Он вышел. Штайнер сидел на лавке у стола, развалившись, расстегнув воротник. Перед ним стояла бутылка — самогон, наверное, отнял у кого-то — и две стопки.

— Садись, мальчик. — Штайнер указал на лавку напротив. — Выпей с нами.

Коля сел. Руки дрожали, он спрятал их под стол, сжал в кулаки. Рядом села мать — близко, плечо к плечу, будто защищая. Но она сама дрожала.

Штайнер разлил самогон. Сдвинул одну стопку к Елене, другую к Коле. Третью взял сам.

— За мир. — Он усмехнулся, поднял стопку. — За новый порядок.

Мать не пила. Смотрела в стопку, как в пропасть. Коля тоже не тронул.

— Пейте, — сказал Штайнер, и голос его стал твёрже. — Я сказал — пейте.

Елена поднесла стопку к губам, глотнула, закашлялась. Коля сделал то же самое — самогон обжёг горло, ударил в нос, разлился теплом в груди. Штайнер кивнул, довольно.

— Gut. Теперь слушай, мальчик. Твоя мать — красивая женщина. Очень красивая. — Он смотрел на Елену в упор, и взгляд его был маслянистым, липким. — Я буду заботиться о ней. Пока я здесь, её никто не тронет. Кроме меня. Ты понимаешь?

Коля молчал. Кулаки под столом сжались до белизны костяшек.

— Я спросил: ты понимаешь?

— Понимаю, — выдавил Коля.

— Gut. — Штайнер откинулся на спинку лавки, допил самогон, крякнул. — А теперь иди в свою комнату и сиди там, пока я не скажу выйти. Нам с матерью нужно... поговорить.

Коля встал. Ноги не слушались, ватные. Он посмотрел на мать — она сидела, не шевелясь, глядя в одну точку на столе. Платок лежал перед ней, белый, с вышитыми цветами — как саван.

— Иди, — сказала она тихо. — Иди, сынок.

Коля ушёл в свою комнату. Дверь закрылась не плотно — щель осталась, пальца в два. Он прильнул к ней глазом, как вчера, как сегодня утром, как будет, наверное, каждый день, пока немцы здесь.

Штайнер подождал, пока за Колиной дверью стихнет, и повернулся к Елене. Встал, подошёл к ней сзади, положил руки ей на плечи. Она замерла.

— Ты напряжена, фрау. Расслабься.

Он начал массировать ей плечи — медленно, сильно, большими пальцами вдавливаясь в мышцы. Елена сидела неподвижно, только голова чуть опустилась, когда он надавил на шею.

— Так лучше?

Она не ответила.

— Молчание — знак согласия. — Он усмехнулся и скользнул руками вниз, по её груди, сжимая сквозь ткань платья. Елена перехватила его руки, но он стряхнул их, как мух.

— Не трогай меня, — сказала она тихо, но твёрдо.

— Я уже тронул. — Он наклонился, поцеловал её в шею, провёл языком по позвонкам. — И буду трогать ещё. Сколько захочу.

Она закрыла глаза. Руки её лежали на столе, белые, сжатые в кулаки, и Коля видел, как дрожат тонкие пальцы.

Штайнер расстегнул верхние пуговицы её платья, стянул ткань с плеча. Поцеловал ключицу, спустился ниже, к ложбинке груди. Елена сидела как каменная — не двигалась, не дышала.

— Ложись на стол, — сказал он. — Лицом вниз.

Она медленно, будто во сне, встала, оперлась руками о столешницу, наклонилась вперёд. Платье натянулось на бёдрах, обрисовав округлость. Штайнер задрал подол, оголив её ноги до середины бедра, провёл ладонью по её ягодицам, сжал, раздвинул.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.

Он расстегнул штаны. Член выскочил наружу — твёрдый, влажный, с блестящей головкой. Штайнер провёл им по её бедру, оставляя влажный след, потом приставил к промежности и вошёл — резко, без предупреждения.

Елена вскрикнула. Коля зажал рот рукой, чтобы не закричать сам.

Штайнер начал двигаться — быстро, грубо, ритмично. Стол скрипел под ними, стопки звякали, самогон расплёскивался по дереву. Елена уткнулась лицом в столешницу, молчала, только дыхание сбивалось, переходя во всхлипы.

— Ты мокрая, — сказал Штайнер, дыша тяжело. — Врёшь, что не хочешь. Врёшь.

Коля смотрел, как двигается тело матери, как вздрагивают её ягодицы от каждого толчка, как пальцы скребут по столу, оставляя белые полосы. Член у него стоял — предательски, постыдно, не спрашивая разрешения. Он ненавидел себя за это, но не мог оторвать глаз, не мог не смотреть, как Штайнер входит в мать снова и снова, глубоко, до конца.

— Sag es, — прошептал Штайнер, наклонившись к её уху. — Скажи, что ты хочешь.

Она молчала. Стиснула зубы так, что желваки заходили.

— Скажи, или я позову твоего сына. Пусть посмотрит вблизи.

— Хочу, — выдохнула она. — Я хочу.

— Что ты хочешь?

— Тебя. Я хочу тебя.

— Gut. — Он ускорился, задышал чаще, и Коля увидел, как напряглись его ягодицы, как он вжался в неё последним, глубоким толчком и замер, кончая. Выдохнул — долгий, дрожащий.

Елена лежала неподвижно, лицом в столешницу. Плечи её вздрагивали — она плакала, беззвучно, впитывая слёзы в дерево.

Штайнер вышел из неё, поправил штаны. Посмотрел на её задницу — красную от ударов, влажную — и удовлетворённо хмыкнул.

— Хорошая женщина, — сказал он, беря стопку и допивая остатки самогона. — Я останусь здесь надолго. Мы будем хорошо жить.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь хлопнула.

Коля через щель подсматривал за матерью. Она не двигалась. Лежала на столе, голая ниже пояса, с задранным подолом, и плакала — тихо, беззвучно, как плачут, когда никто не видит. Потом она медленно поднялась, одёрнула платье, вытерла лицо ладонью. Повернулась — и увидела его глаз в щели.

— Коля, — сказала она. Голос сел, хрипел. — Закрой дверь.

Он отшатнулся, захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в паху — везде, кроме груди. Он сполз по двери на пол, обхватил голову руками, и сидел так, пока не услышал, как мать идёт к умывальнику — плещет воду, сморкается, кашляет.

Когда он вышел, она сидела на лавке, одетая, причёсанная, с белым платком в руках. Смотрела на него — и глаза у неё были сухие, страшные, чужие.

— Не смотри больше, — сказала она. — Слышишь? Не смей смотреть.

Он кивнул. Но оба знали — он будет.

Коля сидел на полу за дверью, прижав колени к груди, и слушал, как мать плещет воду в умывальнике. За окном уже смеркалось — августовский вечер опускался на село липкой духотой, пахло пылью и увядающей травой.

В горнице было тихо. Только часы тикали на стене — мерно, неумолимо, как отсчёт.

Елена вышла из-за перегородки. Платье застёгнуто на все пуговицы, волосы мокрые, приглаженные, лицо белое, как мел. Она прошла мимо него, не глядя, села на лавку у окна, сложила руки на коленях.

— Мам... — начал он.

— Молчи, — сказала она тихо. — Просто молчи.

Он замолчал. Смотрел на её профиль — острый, чужой, вырезанный из камня. Она не плакала. Глаза сухие, страшные, смотрят сквозь стекло в темнеющую улицу, где уже зажглись огни в домах, где поселились немцы.

За окном послышались шаги. Тяжёлые, сапожные. Кто-то прошёл мимо, остановился, закурил. Коля выглянул в щель между занавесками — Штайнер стоял у калитки, смотрел на дом Татьяны. Рядом с ним курил капитан Вернер, и они переговаривались по-немецки, негромко, но Коля слышал каждое слово, хотя понимал только отдельные звуки.

— Sie hat einen guten Arsch, — сказал Штайнер, и они оба засмеялись.

Коля стиснул зубы. Он не знал, что значит «Arsch», но понял по тону — говорили о матери. Или о Татьяне. Или о них обеих.

Вернер что-то ответил, коротко, резко, и Штайнер кивнул, бросил окурок в пыль, растёр носком сапога.

— Morgen, — сказал он. — Я зайду вечером. Скажи своей бабе, пусть ждёт.

Вернер усмехнулся, хлопнул его по плечу, и они разошлись — каждый к своему дому.

Коля отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. «Скажи своей бабе, пусть ждёт». Завтра. Он придёт завтра.

Он посмотрел на мать. Она сидела всё так же — неподвижно, глядя в одну точку. Белый платок в руках она скрутила в жгут, пальцы побелели от напряжения.

— Мам, — сказал он. — Я слышал. Он сказал...

— Я знаю, — перебила она. — Я слышала.

Она медленно поднялась, прошла к столу, налила себе самогона — полную стопку, выпила залпом, не поморщившись. Поставила стопку на стол, провела ладонью по лицу, будто снимая маску.

— Иди спать, Коля, — сказала она. — Завтра будет тяжёлый день.

— Я не могу спать, — вырвалось у него. — Как я могу спать, когда...

— Когда что? — она обернулась резко, глаза блеснули в полумраке. — Когда твою мать ебут на кухонном столе, как шлюху? Когда ты стоишь за дверью и смотришь, как тебя не было?

Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Я видел, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты смотрел. В щель. Всё видел.

Он покраснел так, что щёки загорелись огнём. Отвёл глаза, уставился в пол, в щель между половицами, куда утёк самогон и теперь темнело влажное пятно.

— Прости, — прошептал он.

— Не извиняйся, — она подошла ближе, остановилась в шаге от него. — Ты не виноват. Ты ребёнок. Они — звери. А я... я просто хочу, чтобы мы выжили. Ты понял?

Он поднял глаза. Мать стояла перед ним — высокая, стройная, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам, с белым, как полотно, лицом. И в глазах у неё была такая усталость, такая пустота, что у него сжалось сердце.

— Я понял, мам, — сказал он.

Она кивнула, отвернулась, пошла в свою комнату. Дверь закрылась. Щёлкнул засов.

Коля остался один в горнице. Часы тикали. За окном стрекотали кузнечики. Где-то вдалеке залаяла собака, потом затихла.

Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на дверь материной комнаты. Представлял, как она там — одна, в темноте, лежит на кровати и смотрит в потолок. Или плачет в подушку, чтобы он не слышал.

Но он всё равно слышал.

Не спалось. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку, глядя на тёмную улицу. В домах горели огни — жёлтые квадраты окон, за которыми теперь жили чужие люди. Из дома Татьяны доносился приглушённый голос — немецкий, низкий, рокочущий. Вернер говорил с кем-то. Или с Татьяной. Или с Варей.

Коля сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

«Морген, — вспомнил он. — Завтра».

Он посмотрел на небо. Звёзды, августовские, яркие, холодные. Такие же, как прошлым летом, когда они с Варей сидели на крыше сарая, смотрели на звёзды, и она рассказывала, что хочет стать врачом, как мать. Смеялась, запрокидывая голову, и короткие волосы падали ей на лоб.

Теперь она не смеётся.

Он встал, спустился с крыльца, пошёл вдоль забора к дому Татьяны. Сердце колотилось где-то в ушах, в горле, в паху. Он знал, что не должен подглядывать. Знал, что это стыдно, мерзко, неправильно. Но ноги несли его сами, и он уже не мог остановиться.

Щель в заборе была на том же месте. Он прильнул к ней глазом, затаил дыхание.

В горнице горела керосиновая лампа. Татьяна сидела за столом, перед ней стояла кружка, пустая. Варя стояла у печки, скрестив руки на груди, и смотрела на мать — взгляд колючий, злой, как у загнанного зверька.

Вернер стоял у окна, спиной к ним, курил. В руке у него была стопка. Он не спеша повернулся, посмотрел на Татьяну — и Коля увидел, как у неё дрогнули плечи.

— Я сказал, что приду вечером, — сказал Вернер по-русски, с тяжёлым акцентом. — Я пришёл.

Татьяна молчала. Варя шагнула вперёд, открыла рот, но Татьяна подняла руку, останавливая её.

— Варя, иди в свою комнату, — сказала она тихо.

— Мама...

— Иди. — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Это не для твоих глаз.

Варя закусила губу. Посмотрела на Вернера — с такой ненавистью, что Коля почувствовал её даже через щель в заборе. Потом развернулась и ушла в свою комнату. Дверь хлопнула.

Вернер усмехнулся. Подошёл к столу, сел напротив Татьяны, налил себе из бутылки. Подвинул стопку к ней.

— Пей, — сказал он.

Она взяла стопку, выпила, не глядя на него. Поставила на стол, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Зачем ты пришёл? — спросила она. — Ты уже получил, что хотел.

— Нет, — сказал Вернер. — Я получил только часть. Сегодня я хочу всё.

Она подняла на него глаза. В них был страх, но был и вызов — остаток той весёлой, задорной Татьяны, которая ещё жила где-то внутри.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— Чтобы ты сняла платье, — сказал он. — И легла на стол. Как твоя соседка сегодня.

Коля вздрогнул. Он знал. Вернер знал про Штайнера и Елену.

Татьяна побледнела. Руки её, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Она смотрела на Вернера, и в глазах у неё что-то ломалось — медленно, со звоном, как стекло под сапогом.

— Ты обещал, что Варю не тронешь, — сказала она.

— Я обещал, — кивнул Вернер. — И не трону. Если ты будешь послушной.

Она встала. Медленно, будто поднималась из-под воды. Руки дрожали, но она справилась с собой, потянула лямку платья, спустила её с плеча. Потом другую. Ткань скользнула вниз, открывая грудь — большую, белую, с тёмными сосками, которые съёжились от вечерней прохлады.

Коля сглотнул. Член у него встал — предательски, постыдно, как тогда, за дверью. Он ненавидел себя за это, но не мог оторвать глаз.

Татьяна стояла перед Вернером, голая до пояса, и смотрела на него — не отводя взгляда, не закрываясь. Гордая, даже в этом унижении.

— Иди сюда, — сказал Вернер.

Она подошла. Он протянул руку, взял её за грудь — сжал, будто пробуя на вес. Провёл большим пальцем по соску, надавил. Татьяна вздохнула, но не отшатнулась.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

Он наклонился, взял сосок в рот, стал сосать — медленно, со вкусом. Татьяна стояла неподвижно, глядя поверх его головы в потолок, и Коля видел, как дрожат её ресницы, как она стискивает зубы, чтобы не заплакать.

Вернер сосал долго, переключился на вторую грудь, потом отстранился, посмотрел на неё снизу вверх.

— Раздевайся, — сказал он. — Всё.

Она расстегнула юбку, и та упала на пол лужей серой ткани. Сняла бельё — медленно, не глядя. Осталась голая — высокая, статная, с красивым телом, которое война ещё не успела изуродовать.

Вернер встал, обошёл её кругом. Провёл ладонью по спине, по ягодицам, сжал их, раздвинул. Татьяна стояла, не шевелясь, смотрела перед собой в пустоту.

— Ложись на стол, — сказал он. — Лицом вниз.

Она легла. Щекой на столешницу, руки вытянула вдоль головы. Позвоночник выступал под тонкой кожей, рёбра двигались от частого дыхания.

Вернер расстегнул ремень. Штаны упали. Он провёл рукой по члену — тот уже стоял, твёрдый, блестящий от смазки. Подошёл к ней сзади, взял её за бёдра, приподнял.

— Будешь молчать, — сказал он. — Или я позову твою дочь. Пусть смотрит.

Татьяна зажмурилась. Кулаки сжались, побелели костяшки.

Он вошёл — сразу, глубоко, без подготовки. Она вскрикнула, но закусила губу, заглушая звук. Вернер начал двигаться — ритмично, размеренно, будто делал гимнастику. Стол скрипел под ними, лампа качалась, тени плясали по стенам.

Коля смотрел, не отрываясь. Видел, как тело Татьяны вздрагивает от каждого толчка, как её пальцы скребут по столу, как Вернер наклоняется, кусает её за плечо, шепчет что-то по-немецки — грязное, судя по тону.

— Sag es, — прошептал он ей в ухо. — Скажи, что ты моя шлюха.

Она молчала. Стиснула зубы так, что желваки заходили.

— Скажи, — повторил он, ускоряясь. — Или я войду в неё. В твою дочь. Прямо сейчас.

Она всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, капали на столешницу, смешиваясь с разлитым самогоном.

— Я твоя шлюха, — сказала она. Голос сел, хрипел. — Я твоя шлюха, господин капитан.

— Громче, — сказал он.

— Я твоя шлюха! — крикнула она — и разрыдалась в голос.

Вернер кончил через несколько толчков — глубоко, с хриплым стоном. Замер на ней, тяжёлый, потный, дыша в затылок. Потом вышел, поправил штаны, застегнул ремень.

Татьяна лежала на столе, голая, дрожащая, лицом в столешницу. Плакала — навзрыд, не сдерживаясь, и плечи её ходили ходуном.

Вернер надел китель, подошёл к ней, провёл рукой по её волосам — почти нежно.

— Хорошая баба, — сказал он. — Завтра вечером — опять. И не забудь — молоко к ужину.

Он вышел. Дверь хлопнула.

Коля стоял у забора, прижавшись лбом к доскам, и дышал — часто, рвано, как после бега. Член у него стоял, и он ненавидел себя за это. Ненавидел Вернера. Ненавидел войну. Ненавидел себя за то, что подглядывал, за то, что не мог остановиться, за то, что возбуждался от чужого унижения.

Он спустил штаны, сжал член в кулаке — и начал дрочить, глядя на окна Татьяниного дома, где всё ещё горел свет. В голове крутились картинки: мать на столе, Татьяна на столе, Варя в окне, пустыми глазами смотрит в темноту. Он сжимал член, водил кулаком всё быстрее, кусая губу, чтобы не застонать.

— Коля, — раздалось сзади.

Он подскочил, отдёрнул руки, обернулся.

В темноте стояла Варя. В перешитой отцовской рубашке, с короткими волосами, торчащими в разные стороны. Смотрела на него — и в глазах у неё не было удивления. Только усталость. И презрение.

— Ты... — начал он. — Ты как...

— Я вылезла в окно, — сказала она. — Увидела тебя у забора. И поняла — ты опять подглядываешь.

Он открыл рот, но слова застряли. Штаны были расстёгнуты, член торчал наружу — мокрый, красный. Она смотрела на него — и не отворачивалась.

— Нравится смотреть? — спросила она тихо. — Нравится, как они с матерью?

— Варя... — прошептал он. — Я не...

— Не ври, — оборвала она. — Я видела, как ты дрочишь. В щель. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я слепая?

Он молчал. Стыд жег щёки, шею, грудь — казалось, вся кожа горит.

— Ты как все мужики, — сказала она, и голос её дрогнул. — Только смотришь. А мы — терпим.

Она повернулась и пошла обратно к дому — босиком по пыльной траве, худая, остроносая, с мальчишескими плечами.

— Варя! — крикнул он. — Прости меня!

Она остановилась. Не оборачиваясь, сказала:

— Завтра он опять придёт. И послезавтра. И каждый день. И ты будешь стоять у забора и смотреть. Потому что ты трус.

Она ушла. Скрылась в темноте, за углом дома. Через минуту хлопнуло окно — она влезла обратно.

Коля стоял один посреди улицы. Штаны расстёгнуты, член уже опал, висел мокрой тряпкой. Он смотрел на тёмные окна домов, в которых спали чужие солдаты. Слушал тишину, в которой всё ещё звучали голоса — немецкие, грубые, чужие.

Он поднял штаны, застегнул пуговицу. Вытер пот со лба. Во рту было горько — от самогона, от слёз, от злобы.

«Трус», — сказала она.

Он знал, что она права.

Пошёл домой. В тёмной горнице горела свеча. Мать сидела за столом — одетая, причёсанная, с белым платком в руках. Перед ней стояла стопка, полная.

— Садись, — сказала она не оборачиваясь.

Он сел напротив. Свеча коптила, тени плясали по её лицу.

— Ты ходил туда, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

Он кивнул.

— Видел?

— Да, — прошептал он.

Она взяла стопку, выпила до дна. Поставила, вытерла губы. Посмотрела на него — и в глазах у неё была та же пустота, что у Вари.

— Завтра, — сказала она. — Штайнер сказал, завтра.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы ты смотрел, — сказала она. — Но если будешь... не мешай.

Он закрыл глаза. Кивнул.

Она встала, погладила его по голове — как в детстве, когда он боялся грома. Потом ушла в комнату, закрыла дверь.

Коля остался один. Сидел за столом, глядя на догорающую свечу, на оплывший воск, на муху, ползущую по кромке стопки.

Завтра. Немцы вернутся. И он будет стоять у забора. Или у щели. И смотреть, как его мать и соседка превращаются в чужих женщин, которых берут силой.

И дрочить в кулак, ненавидя себя за это.

Свеча догорела, погасла. В комнате стало темно.

Коля сидел в темноте, сжимая край стола, и считал удары сердца. Снаружи, за окном, кто-то прошёл — сапоги, твёрдый шаг. Часовой.

«Трус», — эхом отозвалось в голове.

Он сжал кулаки. Но не двинулся с места.

Утро вползло в щели между ставнями тонкими лучами пыльного света. Коля не спал — сидел за столом, глядя на огарок свечи, на застывшую лужицу воска. В доме было тихо. Мать уже встала — слышно было, как она возится у печи, греет воду.

Он вышел во двор. Солнце только поднималось, роса блестела на траве, пахло утренней сыростью и дымом. Со стороны соседнего дома доносились голоса — немецкая речь, смех. Коля замер, прислушиваясь. Там, за забором, капитан Вернер уже наверняка завтракал. Или делал с Татьяной то, что делал вчера.

— Колька!

Он вздрогнул, обернулся. Варя стояла у калитки — в отцовской рубахе, подпоясанная верёвкой, с тёмными кругами под глазами. Она смотрела на него странно — не зло, не презрительно. Устало.

— Иди в дом, — сказала она. — Он уже идёт.

— Кто?

— Штайнер ваш. — Она сплюнула в пыль. — Идёт по улице. С цветочком. Как на свидание.

Коля оглянулся. В конце улицы показалась высокая фигура в серо-зелёной форме. Лейтенант Штайнер шёл неторопливо, в руке и правда был полевой цветок — ромашка, сорванная у дороги. Он крутил её в пальцах, насвистывая что-то весёлое.

— Мамка твоя уже накрыла стол, — сказала Варя. — Скатерть белую достала. Икону убрала.

Она повернулась и ушла, не прощаясь.

Коля стоял, глядя на приближающегося Штайнера. Солнце слепило, пот катился по спине. Он хотел побежать в дом, предупредить, сказать, чтобы мать спряталась, бежала, что-то сделала — но ноги не двигались. Как вчера. Как всегда.

Штайнер поравнялся с ним, остановился.

— Guten Morgen, Jungchen, — сказал он, улыбаясь. — Мама дома?

Коля сглотнул. Немец смотрел на него сверху вниз, щурясь от солнца. Ромашка в его пальцах качалась.

— Д-дома, — выдавил Коля.

— Schn. — Штайнер хлопнул его по плечу — легко, почти дружески. — Иди-ка погуляй, Jungchen. Взрослые разговаривать будут.

Он пошёл к крыльцу, не оборачиваясь. Коля смотрел, как он поднимается по скрипучим ступеням, как открывает дверь без стука, как исчезает внутри.

Дверь закрылась.

Коля стоял посреди двора, сжимая кулаки. В ушах стучала кровь. Из дома донеслись голоса — материн, ровный, и немецкий, весёлый. Потом смех Штайнера. Потом тишина.

Он подошёл к стене. Прижался ухом к тёплому дереву. Слышно было плохо — только глухие звуки, шаги, скрип половиц. Он обогнул дом, туда, где щель между ставнями в материной комнате — маленькая, в палец толщиной, но если прижаться щекой, видно почти всё.

Щель была на месте. Он прильнул, затаив дыхание.

Мать стояла у кровати — в тёмном платье, с белым платком в руках, который она комкала. Штайнер сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и крутил ромашку. Говорил что-то по-немецки — быстро, журчаще, как ручей. Мать молчала.

Штайнер замолчал, посмотрел на неё. Потом встал, подошёл, взял её за подбородок — она не отстранилась, только зажмурилась.

— Ты красивая, Елена, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Я такой видеть мало. Мой русский плохо, но я сказать главное: ты моя теперь. Как дом, как кровать, как... — Он запнулся, подбирая слово. — Как женщина.

Она молчала. Платок в её руках побелел от напряжения.

— Ты муж умер, — продолжал Штайнер. — Я знать. Мне жаль. Но война есть война. Я не злой, Елена. Я хороший. Ты делать, что я сказать — и всё хорошо. Сын цел. Ты цел. Дом цел. — Он улыбнулся, погладил её по щеке. — Я не кусаться. Ну... почти.

Он засмеялся собственной шутке. Мать не улыбнулась.

— Раздевайся, — сказал он уже серьёзно. — Я ждать устал.

Коля смотрел сквозь щель, не дыша. Мать медленно, трясущимися руками, расстегнула платье. Оно упало к ногам, открыв худые плечи, ключицы, белую сорочку до колен. Штайнер смотрел, не отрываясь. Он не торопился.

— Дальше, — сказал он тихо.

Сорочка поползла вниз. Мать стояла перед ним в нижней юбке, сжав руки на груди, прячась. Штайнер покачал головой.

— Нет, нет. Всё. Я хочу видеть всё.

Она закрыла глаза. Юбка упала на пол.

Она стояла голая — худая, с острыми бёдрами, с тёмным треугольником волос между ног, с маленькой грудью, которая когда-то кормила его, Колю, и теперь обвисла, бледная, с тёмными сосками. Она стояла и дрожала, и не открывала глаз.

Штайнер обошёл её вокруг. Медленно. Разглядывая. Коля идел, как его взгляд скользит по её спине, по ягодицам, по ногам. Как он останавливается, разглядывает, оценивает.

— Schne Frau, — сказал он тихо. — Красивая женщина. Муж дурак, что умер. Я бы не ушёл от такой.

Он встал позади неё. Провёл рукой по её спине — от шеи до поясницы. Она вздрогнула, подалась вперёд, но он удержал её за плечо.

— Тише. Не бойся. Я же сказал — я хороший.

Он прижался к ней сзади, обхватил её за талию, уткнулся лицом в шею. Она стояла неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами. А он дышал, гладил её бёдра, сжимал грудь — медленно, смакуя.

— Сын твой смотрит, — вдруг сказал он, не повышая голоса.

Коля замер. Сердце пропустило удар.

— За ставнем. Щель. Я ещё утром заметил. — Штайнер не оборачивался, продолжая гладить мать. — Пусть смотрит. Мальчику полезно знать, как с женщиной обращаются.

Он расстегнул ремень. Штаны упали. Он был уже твёрдый — член стоял, тёмный, с влажной головкой. Коля смотрел не отрываясь, чувствуя, как в паху разливается знакомый жар. Он ненавидел себя за это. Но не мог отвести взгляд.

— На колени, — сказал Штайнер.

Мать медленно опустилась на колени. Половица скрипнула. Она сидела на пятках, голая, худая, с опущенной головой, и ждала.

Штайнер подошёл ближе. Член упёрся ей в щеку. Она не отстранилась.

— Открой рот, — сказал он. — И смотри на меня.

Она подняла голову. Глаза у неё были сухие — ни слёз, ни страха. Только пустота. Она открыла рот.

Штайнер вошёл медленно — дюйм за дюймом, глядя ей в глаза. Она принимала его, не закрывая рта, не отворачиваясь. Слюна потекла по подбородку.

— Так, — выдохнул он. — Так. Хорошо. — Он положил руку ей на затылок, не надавливая. — Теперь двигайся. Как я учил вчера. Ты помнишь.

Она помнила. Она начала двигаться — медленно, неуклюже, но старательно. Он закрыл глаза, откинул голову.

— Ja... Ja... Schn...

Коля смотрел. Член у него уже встал — туго, больно, распирая штаны. Он прижимался к стене, вдавливаясь пахом в тёплое дерево, пытаясь унять дрожь. Но дрожь не проходила. Она нарастала, как жар, как лихорадка, как проклятие.

— Быстрее, — сказал Штайнер. — Глубже. Не бойся, я не сломаюсь.

Мать задвигалась быстрее. Голова ходила вперёд-назад, волосы растрепались, выбились из пучка. Он взял её за волосы — не больно, но крепко — и задал ритм.

— Так. Вот так. Gute Frau. Хорошая женщина.

Коля смотрел на член, исчезающий во рту матери, на её сжатые веки, на слюну, текущую по подбородку. Член у него пульсировал, молил о прикосновении. Он расстегнул штаны, вытащил его — влажный, набухший, с красной головкой. Сжал в кулаке, закусил губу, чтобы не застонать.

Штайнер кончил неожиданно — дёрнулся, выгнулся, зарычал по-звериному, прижимая голову матери к себе. Она захрипела, закашлялась, но он держал крепко, не отпускал, пока не затих.

Потом отпустил. Отступил на шаг. Член у него всё ещё стоял, влажный, блестящий. Мать сидела на коленях, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони. Сплюнула на пол белую густую жидкость.

— Schlucken, — сказал Штайнер спокойно.

Она замерла. Подняла на него глаза.

— Глотать, — повторил он по-русски. — Всё. До капли. Ты же умная женщина, Елена. Ты понимать.

Она смотрела на него долгую секунду. Потом медленно, не сводя с него глаз, облизала губы. Проглотила. Сглотнула ещё раз, с усилием.

— Gut, — сказал он, улыбаясь. — Умница.

Он сел на стул, закинул ногу на ногу, достал папиросу. Закурил, глядя, как она поднимается с колен, как идёт к умывальнику, как набирает воды в ковш, полощет рот, сплёвывает в ведро. Она не смотрела в его сторону.

— Теперь иди, — сказал он. — Обед готовь. Я есть хочу. И сына покорми, а то он совсем худой.

Он усмехнулся, выпуская дым в потолок.

Мать надела платье, застегнулась, подобрала волосы. Вышла из комнаты, не глядя на окно, за которым прятался Коля.

Штайнер остался сидеть, курить, глядя в потолок. И Коля вдруг понял, что тот смотрит прямо на щель. Прямо на него. Не насмешливо. Не зло. Просто смотрит — спокойно, изучающе, как на мебель.

Коля отдёрнулся. Прижался спиной к стене, тяжело дыша. Штаны были расстёгнуты, член всё ещё торчал, мокрый от слюны и пота. Он смотрел на своё тело — на дрожащие руки, на вздымающуюся грудь, на этот дурацкий стояк, который не желал опадать, — и чувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Из дома донёсся запах — мать грела вчерашние щи. Стучала ножом по доске, резала хлеб. Обычные звуки. Обычное утро.

Только немцы в доме.

Только мать на коленях перед чужим офицером.

Только он, Коля, на заднем дворе, с мокрыми штанами и красными глазами, ненавидящий себя — но уже знающий: вечером он снова будет у щели. И завтра. И послезавтра. Потому что он трус.

Он застегнул штаны. Вытер лицо рукавом. И пошёл в дом — обедать, смотреть матери в глаза, делать вид, что ничего не случилось.

В сенях пахло щами и хлебом. Мать стояла у печи, помешивая чугунок. Сзади донёсся голос Штайнера — он вышел из комнаты, заправляя рубашку в брюки.

— Gut riecht, — сказал он, потянув носом. — Вкусно пахнет. Садитесь, Jungchen. Ешьте. Война подождёт.

Он сел за стол, похлопал по лавке рядом с собой. Коля сел. Мать поставила тарелки, налила щей. Сели втроём — немец, вдова и её сын, — и ели молча.

Штайнер отправил в рот ложку супа, прожевал, кивнул.

— Gut. Хорошая хозяйка, Елена. Дом чистый, суп горячий, сын воспитанный. — Он посмотрел на Колю. — И место у забора хорошее. Видно всё.

Коля поперхнулся, закашлялся.

— Кушай, кушай, — улыбнулся Штайнер. — Набирайся сил. Вечером я с твоей мамой разговаривать буду. А ты... — Он подмигнул. — Ты смотреть. Если хочешь.

Мать сидела, уставившись в тарелку. Ложка в её руке дрожала, но она не проронила ни слова.

Коля смотрел в миску с щами. Жир плавал оранжевыми кругами. Пахло мясом — немец принёс тушёнку, утром, пока они спали. Свою еду. За свою цену.

«Вечером, — подумал он. — Он сказал — вечером».

Ложка звякнула о край тарелки. Штайнер ел с аппетитом, хлебал, чавкал, довольно жмурился. Солнце пробивалось сквозь занавески, ложилось золотыми полосами на стол, на руки, на лица.

Коля смотрел, как тени ложатся на лицо матери — тени от ресниц, от усталости, от сдавившего её страха — и понимал, что никогда её не защитит.

Как вчера. Как сегодня. Как завтра.

Штайнер доел, отодвинул тарелку, вытер губы рукавом. Посмотрел на Колю, на мать, на часы на стене.

— У меня дела, — сказал он, поднимаясь. — Вечером вернусь. К ужину.

Он подошёл к Елене, наклонился, поцеловал её в макушку — по-свойски, по-хозяйски. Она не шевельнулась.

— Auf Wiedersehen, — сказал он и вышел, насвистывая.

Дверь хлопнула. В доме стало тихо. Мать сидела, глядя в пустую тарелку. Коля сидел напротив, чувствуя, как поднимается из живота тошнота — смесь похлёбки, страха и стыда.

— Он сказал — вечером, — прошептал он.

— Да, — сказала мать, не поднимая глаз. — Вечером.

Она встала, начала убирать посуду. Руки у неё тряслись, но движения были точными, привычными — два года вдовства, два года одиночества, два года тишины. Теперь тишину заполнил чужой говор, чужие шаги, чужая плоть.

Коля сидел, сжимая край стола, и смотрел, как она моет тарелки — худая, в тёмном платье, с белым платком на голове. Такая же, как всегда. И уже не та.

Вечером. Немец вернётся.

А он, Коля, будет стоять у щели и смотреть.

Потому что отвести взгляд уже не мог.

Примечание. Не будет лайков и хвалебных комментариев, дрочить будете на что ни будь другое и точно не моё.