Go for Broke от dtiverson

*****************************

Каждого 4 июля я публикую скромную дань уважения тем, кто служил в армии. Объединяющей темой является путь рассказчика от детства к взрослой жизни, что происходит, когда приносишь присягу. Я стараюсь выделить менее известных участников, чтобы и они были увековечены, и история этого года определенно подходит под это описание. До того, как я начал исследовать эту тему, все, что я знал о 442-й полковой боевой группе, было благодаря мистеру Мияги и его фильму «Малыш-каратист», что вызывает тревогу, поскольку это были реальные герои, и это - их история. Надеюсь, вам понравится.

А теперь мелкий шрифт… Для вас, из категории нацистов, эта история находится в разделе «Любящие жены», потому что в ней есть все классические элементы несправедливой потери возлюбленного из-за презренного злодея. Предупреждаю, если вас это беспокоит. Что более важно, я разместил в этой категории отзывы за последние четыре года. И именно там семь человек, регулярно читающих меня, ожидают меня найти. Итак, еще раз обращаюсь к вам, дорогие друзья…

DT

***

Старик шел между заброшенными строениями, поднимая на ходу пустынную пыль. Его шаги потревожили большую ящерицу, вскарабкавшуюся на обрушенные ступени почти полностью разрушенного здания. Ящерица прижалась к земле и злобно уставилась на старика, словно гадая, что делает человек в таком заброшенном Богом месте.

Температура колебалась в пределах сорока градусов, а солнце палило нещадно. Старик остановился и устремил взгляд на мрачные, выжженные жарой горы, возвышавшиеся вдали. Казалось, он пытается сориентироваться. Затем он кивнул и целеустремленно направился к зданию, крыша которого обрушилась, но которое все еще сохранило часть своего прежнего внешнего вида, напоминающего казармы.

Старик остановился в дверном проеме и оглядел здание, в котором в свое время жили десятки семей. На груде ржавеющих каркасов кроватей валялась крошечная потерянная игрушечная кукла. Из любопытства он поднял ее и посмотрел. Но она не имела никакого значения. Поэтому он осторожно положил ее обратно на обломки.

Остатки рухнувшей крыши закрывали старику большую часть обзора. Но он помнил шум и запахи множеством людей, живущих слишком близко друг к другу, а также жалобные звуки плача по ночам. Он обреченно покачал головой, развернулся и зашагал обратно по пыльной, заросшей полынью площадке между двадцатью похожими зданиями. Зрелище было ничуть не хуже, чем тогда - просто другое.

Он полез в карман и достал древний «Кодак Брауни». Фотоаппарат был такой же аномалией, как и сам старик. Он сделал серию снимков. Казалось, он пытался сохранить что-то очень важное. Но это случилось слишком давно, чтобы понять его значение.

Солнце пекло, а жара была настолько невыносимой, что казалось, будто на него давит гигантская рука. В молодости он никогда бы не подумал, что старость ограничит его возможности, и что он будет чувствовать себя настолько беспомощным. Он чувствовал слабость до самых костей, так, будто суровая реальность приближающегося неизбежного похлопывала его по плечу.

На левом плече у старика висела старинная армейская фляга. Он снял ее, открутил крышку и жадно выпил. Затем аккуратно закрыл крышку и снова закрутил ее. И посмеялся над собой. Он всегда был настолько нелепо педантичен. Это заложено в нем его культурой.

Старик в последний раз огляделся по сторонам. Затем он повернулся и начал медленно брести к руинам заброшенного каменного здания. Он вспомнил долгие дни, проведенные им в этом здании, пытаясь выжать из своей жизни последние капли смысла.

На одном из глинобитных столбов висел предупреждающий знак, на котором было написано: «Осторожно, пчелы». Старик весело фыркнул. По опыту он знал, что в этом районе были гораздо более серьезные опасности, чем пчелы - например, скорпионы, трехметровые гремучие змеи, Гила-монстры и изредка встречающиеся койоты или волки. ЭТИ особенности глубинной пустыни Сонора стали поразительным открытием для мальчика, проведшего все свое избалованное детство в пригороде Лос-Анджелеса.

Он прошел несколько шагов внутрь разрушенного здания без крыши и остановился, пытаясь сориентироваться. Затем сделал несколько размеренных шагов влево и остановился, залез в коробку из цветочного магазина, которую нес с собой, вытащил одну идеальную красную камелию, поцеловал ее и бросил к своим ногам.

На ханакотоба - японском языке цветов - камелия символизирует болезненную любовь и непоколебимую преданность. Он задумчиво смотрел на это прекрасное создание, лежащее среди пыли и развалин. Затем пробормотал под нос: «подходит», повернулся и с грустью вышел из здания.

Рядом с белым седаном Mercedes EQE стояла его внучка, терпеливо ожидая, когда он выйдет. Старик опять фыркнул… электромобиль… серьезно?!! Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить, представлял ли он когда-нибудь себе, что его будут возить на роскошном электромобиле? - нет… ничего, нуль. Он и не ожидал, что такое возможно.

Внучка старика была потрясающей. Безупречное лицо, элегантная фигура, а также грация и утонченность женщины, в свои двадцать шесть лет держащей мир за яйца. На ней - белое льняное платье, контрастирующее с ее смуглой кожей, а длинные, гладкие черные волосы уложены назад в одну из тех изысканных причесок, которые могут позволить себе только по-настоящему богатые люди.

Было очевидно, что она обожала своего дедушку. Она обежала машину, чтобы открыть дверь со стороны пассажира, суетясь, как наседка над своим цыпленком, и сказала:

— Залезай быстрее, пока не получил тепловой удар… Я включила кондиционер.

Старик в очередной раз погрузился в свои слишком частые ироничные размышления: Дети понятия не имеют ни о чем. Наверное, и лучше, что не имеют. Нынешнее поколение бы не выжило в мире до появления технологий. Но с другой стороны… никто в здравом уме никогда бы не стал жить здесь - по собственной воле!

Старик сидел в роскошном кожаном салоне «Мерседеса», пока его внучка увозила их из этого места. Он смотрел сквозь элегантно тонированное пассажирское окно, как будто смотрел фильм. Его внучка спросила, чтобы поддержать разговор:

— Зачем, черт возьми, тебе захотелось приехать в это ужасное место?

Старик ответил:

— Это - долгая история, и, наверное, стоит ее рассказать, моя дорогая.

***

Счет был 3:2, и я знал, что питчеру придется подавать следующий мяч, иначе он рискует пропустить победный забег. Я был худшим игроком в команде, которую и так можно было назвать плохой. Но у них не осталось ни одного из замены бьющих. Поэтому тренер отправил меня на биту с мудрым советом:

— Постарайся отбить головой.

Это было обидно. Но попасть под бросок, вероятно, - единственный способ, которым я бы смог выйти на базу. Их питчер был настоящим отморозком. Весь день он делал сильные броски. Но, возможно, он устал. Потому что Майки разгромил его резким одиночным ударом вправо, а после этого парень прошел два удара.

В конце девятого иннинга счет был равным, в основном потому, что наш питчер тоже был хорош. Теперь все зависело от меня, высокого, костлявого парня, сидевшего на дальнем конце скамейки только потому, что его отец был ярым фанатом бейсбола. Я был читателем и мыслителем, а не деятелем, и ненавидел бейсбол. Я был разочарованием.

Мир полон самых разных людей, и мне на судьбе было написано быть неуклюжим. Тем не менее, я был таким, каким был. К тому же, был умнее большинства. Их питчер отдал мне пять подач: два страйка и три близких промаха. Пока это происходило, я даже не снимал биту с плеча. Я слышал голос отца, перекрывающий крики остальных болельщиков:

— Выбивай за пределы стадиона, Сэбби.

Я любил этого парня. Но он был далек от реализма.

Я знал, что следующий бросок будет прямо по центру, и будет сделан аккуратно, а не сильно, как делал тот чудак на насыпи. Именно из-за переброса последние два игрока оказались на первой и второй базах. Так что, да… подача прилетела, как я и ожидал, и я ждал, переместив правую руку далеко вверх по бите… чтобы отбить мяч по линии третьей базы.

Я не был настолько лишен координации, чтобы не суметь прикрыть медленно летящий мяч куском ореха гикори. Соперники, видевшие, насколько я беспомощен, были застигнуты врасплох. Так что, у них не было никаких шансов против меня. Я мчался по линии к первой базе, в то время как Майки пронесся через всю площадку и сделал победный бросок. И тогда я впервые понял, что возможно всё.

Наши ребята окружили Майки у дома, а соперники с отвращением покинули поле. Мой папа кинулся меня обнимать, когда я добежал до первой базы. С ним была моя девушка Юки. Юки была очаровашкой, маленькая японская куколка… ростом метр пятьдесят пять и весом сорок пять килограмм. Они оба были так же взволнованы, как и пятнадцать других игроков, празднующих почти в тридцати метрах от нас.

Мой отец был невысоким и коренастым, как и все мы. Ну, то есть, серьезно… Я понятия не имел, откуда берутся высокие и худые. Кто бы ни внес эти гены, он, должно быть, сделал это до реставрации Мэйдзи… с точки зрения поколений, то есть. Поскольку никто другой в семье был высоким, а я была японкой до мозга костей.

Юки и я были первым поколением, родившимся в Соединенных Штатах. Наших дедов наняли в качестве дешевой рабочей силы на замену китайцам, которые проложили Трансконтинентальную железную дорогу и работали на золотых приисках Калифорнии. А новые японские иммигранты привезли с собой своих детей. Эти дети были нашими родителями.

Американскому бизнесу всегда нужны иностранцы, которых можно эксплуатировать… от ирландских патрульных полицейских до итальянцев в строительстве и поляков на фабриках. Мы, японцы, заменили китайцев… которых бесцеремонно выдворили из США в соответствии с Законом о выдворении из страны 1882 года. Тем не менее, у нас есть особый талант выращивать урожай на небольших участках, и мы быстро стали доминировать на овощных рынках благодаря нашим небольшим фермерским хозяйствам.

Естественно, мы также ловили рыбу лучше, чем кто-либо другой. Поэтому лучшие рыболовецкие флотилии и консервные заводы располагались на острове Терминал. Ими владели японцы… вернее, владели ими настолько, насколько могли… поскольку нам все равно приходилось преодолевать предрассудки соседей.

Мы с Юки выросли в Маленьком Токио, в условиях жизни представителей среднего класса, которые наши японские предки и представить себе не могли. Ее отец владел полудюжиной рыбацких лодок, а мой отец - консервным заводом. Оба наших родителя унаследовали все это от своих родителей, которые превратили наше умение ловить рыбу в огромную империю.

Все мы, японцы, прибыли в страну как легальные иммигранты, и благодаря Четырнадцатой поправке мое поколение было американцами с рождения. Но все равно сталкивалось с теми же предрассудками, что и китайцы. Англосаксы не хотели, чтобы мы жили среди них… в конце концов, мы были «желтой угрозой». Так образовался Маленький Токио, процветавший отдельно от остальной части Лос-Анджелеса.

Мы построили школы, храмы и церквушки, а также рынки и рестораны - прямо здесь, в нашем маленьком, малозаселенном уголке Лос-Анджелесского бассейна. Мы переняли американские традиции, такие как бейсбол, хот-доги и яблочный пирог. Однако привнесли в них японско-американский культурный колорит. Так, баптистская церковь спонсировала детские турниры по сумо, а буддийский храм организовал отряд бойскаутов, в то время как белые учителя нашей школы отмечали японские праздники.

Почему я использую термин «белые» для описания людей, с которыми мы жили? Ну… большинство жителей Лос-Анджелеса выглядят более-менее одинаково. Однако у нас, японцев, есть характерные азиатские черты. Поэтому большинство относит нас к категории «других», которым нельзя доверять и с которыми не стоит общаться, если только от нас чего-то не хотят.

Лос-Анджелес тогда был не таким, как сейчас. Сегодня это - просто бесконечный бетонный лабиринт. Но такие места как Санта-Моника, Беверли-Хиллз и даже Западный Голливуд, в те дни отличались особой индивидуальностью, а районы разделяли настоящие зеленые насаждения. Наше обширное и сложное японско-американское сообщество было сосредоточено на Первой авеню, чуть восточнее центра города. Однако отдельные японские семьи жили по всему Лос-Анджелесскому бассейну - в рыбацких городках, фермерских деревнях и пригородных районах, от Пасадены до Лонг-Бич и вплоть до Терминал-Айленда.

Было много явной дискриминации. Но с возрастом это отошло на второй план. Мне было девятнадцать, и я чувствовал, что дискриминация со стороны белого отребья из низов - далеко не главная моя заботк. Моя жизнь вращалась вокруг двух вещей, поглощающих каждого подростка… секс и школа.

Моя девушка Юки была великолепной юной женщиной с такими же гормональными проблемами, как и у меня. Поэтому, когда наши родители не видели, мы тайком отправлялись на Венис-Бич. Мы могли туда добраться, потому что у меня был родстер «Форд» 1932 года. Он обошёлся моему отцу в 150 долларов, имея пробег 40 000 миль. Это было дорого, но, будучи единственным наследником мужского пола в семье, я привык к привилегиям, которые это дает.

Моя Юки была классической красавицей (бидзин) с безупречной светлой кожей, длинными, гладкими и густыми черными волосами, обрамляющими идеально пропорциональное овальное лицо и нос с высокой переносицей, столь ценимые японскими мужчинами. Юки - стройная и миниатюрная, примерно 155 см ростом и где-то 45 кг весом. Но у нее - фигура «песочные часы», все в миниатюре, включая талию 53 см. Вот насколько она изящна.

Мы оба – нисэй (второе поколение). Наши родители, которых называли иссэй, приехали сюда детьми, в составе первой волны японской иммиграции в начале ХХ века. Но родители Юки были немного старше, когда приехали сюда - достаточно взрослые, чтобы успеть принять жесткие японские культурные установки. Поэтому Юки должна была демонстрировать традиционные японские добродетели: скромность, аккуратность, вежливость и покорность. И ни при каких обстоятельствах НИКОГДА не подвергать сомнению суждения мужчин. В конечном итоге это и стало причиной нашей гибели.

Моя Юки была японкой, а особенность нашей культуры в том, что никогда не знаешь, что скрывается за маской кабуки. Милая, почтительная Юки - идеальное воплощение этой аксиомы. Она хорошо скрывает свои чувства по поводу того, что с ней обращаются как с семейным имуществом. Но в ней есть бунтарская жилка. В основном провалявшаяся в том, что она всячески изощрялась, чтобы проводить время со мной.

Например, было неслыханно, чтобы двух девятнадцатилетних японских подростков видели вместе ночью без сопровождения. Но для Юки и ее лучшей подруги Акане не было ничего странного в том, чтобы пойти в главную библиотеку Университета Южной Калифорнии (USC) и провести вечер за серьезной учебой. Конечно, если бы Ичиро, парень Акане, и я случайно не занимались в той же библиотеке, ну… какое совпадение!

Почти каждый вечер мы сидели за столом и делали домашние задания. Мы все учились на втором курсе в Университете Южной Калифорнии, и курсы были сложными. Но мы могли держаться за руки и смотреть друг на друга влюбленными глазами, пока занимались. Иногда мы даже украдкой целовались и немного ласкали друг друга между стеллажами архива.

Это была приятная жизнь… пока все не изменилось.

Реальность ребенка формируется его опытом взросления. А все, что мы с Юки когда-либо знали, - это привилегированное подростковое время. Я серьезно!! Кто мог винить нас, если мы не понимали, что жадность и самовозвеличивание - это фундаментальные аспекты жизни? Тем не менее, судьбе было угодно преподать нам болезненный урок.

Мое знакомство с настоящей реальностью – ну, то есть… жизнью такой, какова она есть, а не такой, какой бы я хотел ее видеть… случилось в один роковой вечер в середине ноября. Юки и Акане пришли на нашу обычную учебную сессию, выглядя так, словно оплакивали смерть члена семьи. Глаза Юки были красны от слез, а Акане кружилась вокруг подруги, как пчела вокруг мальвы. Это было немного тревожно.

Юки и Акане стояли в огромном вестибюле, забитом людьми, поэтому не заметили, как подошел я. Обе вздрогнули, когда я с беспокойством спросил:

— Что случилось?

Юки печально посмотрела на меня. Затем сделала то, что неслыханно в японской культуре. Она обняла меня за шею и, плача, уткнулась головой мне в грудь.

Это сразу же привлекло внимание, чего я меньше всего хотел. Поэтому я сказал:

— Давай уйдем в архив.

Мы делали так много раз, когда хотели побыть наедине и поцеловаться.

Юки сказала:

— Нет, это слишком важно… следуй за мной.

Затем моя девушка развернулась, вышла из библиотеки и направилась через Крокер-Плаза, пересекла Экспозишн-Бульвар и - к деревьям перед розарием Экспозишн-парка. Я шел следом, озадаченный. С каждой секундой все становилось все более странным.

Было уже больше девяти вечера, и небо потемнело. Слышались звуки города. Я все больше нервничал, пока мы шли к центру рощи. Затем Юки обернулась. Взгляд, который она бросила на меня, был полон сожаления. Она схватила меня за затылок и притянула к себе в страстном поцелуе, не похожим ни на один из тех, что был у нас раньше, и сказала с простой искренностью:

— Я люблю тебя.

Вот ЭТО было поразительно. Японские мужчины с детства ожидают, что женщина никогда не выскажется вперед мужчины. Поэтому прямолинейность Юки была одновременно неожиданной и обескураживающей. Но, конечно же… в те времена я был наивным куском дерьма, совершенно не осознававшим, насколько дерьмовым был мир. Однако я был близок к просветлению, и случилось это самым болезненным из возможных способов.

Чтобы понять мое недоумение, требуется осознать, насколько далеко только что зашла Юки. Я стоял, глядя на идеальное бледное лицо моей возлюбленной, обрамленное пышной завесой волос, и сказал:

— Я тоже тебя люблю. Но что за причина?

Юки собралась с силами и сказала, слегка всхлипывая:

— Вчера вечером семья сообщила мне, что в начале следующего месяца я должна выйти замуж за Садо Сакамото.

Если бы было лето, то вокруг царила бы тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков. Но на дворе была поздняя осень. Поэтому я просто уставился в опечаленные глаза Юки, раскрыв рот, ошеломленный и ничего не понимая.

Наконец, я собрался с мыслями и сказал:

— Прости. Ты гоыоришь, что вы с Садо Сакамото женитесь?

Юки печально кивнула.

Я спросил смущенно-плаксивым голосом:

— Но как это могло случиться? Мы любим друг друга. Собираемся пожениться и нарожать кучу детей.

Юки грустно сказала:

— Дела моего отца пошли на спад, с тех пор как он потерял те две лодки во время шторма прошлой осенью. Тадео, отец Садо, одолжит моему отцу денег, чтобы тот смог встать на ноги, если он отдаст меня его сыну.

Я - американец японского происхождения, поэтому, естественно, знаю об омиаи (традиционный японский обычай организованного сватовства). Это - нечто, придуманное четыреста лет назад классом самураев для сохранения родословных и укрепления союзов. Но мы-то - в Америке ХХ века, а не в феодальной Японии. И заставлять невинную девушку выходить замуж за незнакомца - просто морально аморально, независимо от того, насколько укоренилась концепция брака по договоренности в японской культуре.

Я знал Садо. Мы называли его «дамасу», что означает «дурак». Он - бесполезный кусок дерьма, оказавшийся единственным сыном владельца банка. Его отец бы никогда не доверил ему какое-либо реальное управление финансами, потому что он столь же некомпетентен, сколь и глуп. Вместо этого роль Садо заключается в том, чтобы служить контролером в ссудных операциях своего отца. Там… он обладал удивительным талантом к хладнокровной жестокости. Получишь ли ты ссуду или нет, зависит от того, насколько ты готов перед ним унизиться.

Сакамото был также на несколько лет старше Юки и меня, и был бузотером… большим, толстым, громким и неприятным. Я не мог придумать худшего парня для милой, чистой и стремящейся угодить Юки. Я чувствовал, как во мне нарастает ярость. Я прорычал:

— Ты его не любишь. Он сделает твою жизнь невыносимой.

Юки посмотрела на меня с чистой болью и грустно сказала:

— Знаю.

Я сказал:

— Должно быть, мы можем что-нибудь сделать.

Юки ответила, и в ее голосе слышалась безнадежность:

— У меня нет выбора. Сказать «нет» немыслимо.

Конечно, Юки права. Главы двух семей уже договорились. И, естественно, не потрудились спросить Юки, потому что ее мнение не имеет значения. У нас с Юки нет никакой возможности бороться с укоренившимися культурными устоями. Так что, тяжесть тысячелетней традиции, а также глубоко укоренившиеся японские представления о послушании, слились воедино, чтобы выдать мою возлюбленную замуж за кайбуцу… монстра.

Разбитое впервые сердце - особая боль, такая, что, как тебе кажется, ты никогда не переживешь. Мы с Юки обнимались и плакали в этом темном, затаенном уголке большого города.

Прошло почти одиннадцать месяцев, прежде чем я снова увидел ее, и это случилось в другом мире.

Синто-буддийские свадьбы - это частные мероприятия, на которые обычно приглашаются кровные родственники и избранная группа важных персон. Так что, я приглашен не был. Я слышал, что Юки была великолепна в своем сиромуку - свадебном кимоно. Я бы мог пойти на прием, но знал, что вид моей возлюбленной, покорно обслуживающей этого кабана, как и положено хорошей японской жене, будет для меня невыносим. А мысль о том, что случится с Юки после приема, буквально сводила меня с ума.

Я искренне верил, что день свадьбы Юки, суббота, 6 декабря, был самым мучительным днем в моей жизни. Конечно, мне было всего девятнадцать, и я не имел ни малейшего представления о том, что жизнь может приготовить гораздо более мучительные вещи, чем разбитое сердце. Но быстро получил урок.

***

На следующий день мы с отцом смотрели матч Калифорнийской зимней лиги в Андерсон-парке в Бойл-Хайтс. «Лос-Анджелес Уайт Сокс» были одной из тех полностью чернокожих команд, что процветали в условиях круглогодичного бейсбола на Западном побережье. «Сокс» хороши. Они играли и побеждали всех - от команд высшей лиги до игроков низшей лиги и клубных команд. Теперь у них есть свой стадион.

Главной звездой «Сокс» был Оскар Чарлстон, один из лучших бейсболистов страны, независимо от цвета кожи. Мой отец хотел получить его автограф, поэтому мы сидели на дорогих местах в ложе, прямо рядом с скамейкой запасных.

Как и ожидалось, в третьем иннинге «Сокс» вели с разницей в пять очков. Именно тогда среди зрителей поднялось странное волнение. Словно только что случилось что-то примечательное. Волнение началось с тихого ропота и переросло в какофонию разговоров во все горло.

Я огляделся, чтобы понять, что вызвало это волнение, и заметил, что все взгляды толпы прикованы к моему отцу и мне, сидящим на видном месте рядом со скамейкой запасных. Я понятия не имел, в чем дело, но выглядело это не очень хорошо. Поэтому я сказал:

— Э-э, папа. Думаю, нам пора уходить.

Он ответил:

— Нет! Я еще не получил автограф Чарлстона.

Как только он это сказал, в него полетел первый хот-дог, а за ним - пивная бутылка, просвистевшая мимо его головы. Что, блядь, за хрень? Я понятия не имел, что происходит. Но толпа выглядела так, словно готова к линчеванию. Мой отец застыл в изумлении. Я схватил его за руку и потащил со стадиона, быстро направляясь к Риндж-лейн, где была припаркована наша машина. Нам вслед посыпались мусор и угрозы.

Мы оба были озадачены, когда ехали на Packard 180 моего старика обратно к нашему дому. Та толпа явно целилась в нас. Но почему именно в нас? Ну, на этот вопрос отвечал каждый газетчик, мимо которого мы проезжали. Все выкрикивали специальные выпуски LA Times с заголовками размером в десять сантиметров, провозглашающими: Японцы объявили войну США, бомбя Гавайи!!

Нужно было быть там, чтобы понять какой ужас это вызвало в японской общине… вскоре стало очевидно, что все белые люди считают нас вражескими агентами. Конечно, все мы знали, что являемся лояльными американцами, даже если случайно и выглядим как те, кто бомбардирует Перл-Харбор. Но это никак не повлияло на мнение подавляющего большинства населения.

Итак, в одночасье моя счастливая жизнь превратилась из приятной и предсказуемой в тревожную. Чувство безнадеги усилилось, когда лидеров нашей общины начало арестовывать ФБР. Похоже, их агенты работали по списку. За эти два дня было арестовано более тысячи японцев.

Одним из задержанных был мой отец. Его арест во вторник, 9 декабря, был неожиданным. Раздался вежливый стук. Мой отец открыл дверь и увидел стоящих на нашем крыльце человека в костюме и двух солдат. Мужчина показал отцу свое удостоверение и попросил его пойти с ним. Все было очень цивилизованно. Но я не видела отца в течение пяти месяцев.

Катастрофический поворот в моей жизни был полным и неожиданным. Менее чем за три недели благопристойная жизнь, которую я считал само собой разумеющейся, превратилась в кошмар подозрений и репрессий. Сначала архаичная японская традиция отняла у меня любовь всей моей жизни, затем исчез мой отец, глава семьи и кормилец. Само собой, Рождество 1941 года, которое мы отмечали, как и любая другая американская семья, было мрачным.

Новогоднюю ночь мы провели, сбившись в кучу в нашем храме, в то время как представители правительства излагали суровую реальность грядущего нового года. Я посмотрел на мать, на лице которой застыла решимость. А моя младшая сестра продолжала всхлипывать:

— Этого не может быть.

В какой-то степени паранойя наших белых соседей понятна. Японская империя за один день вывела из строя главный военный флот США. На фоне этого японцы выглядели устрашающе непобедимыми, и жители западного побережья Америки могли обоснованно предположить, что они будут следующими. Поэтому лояльность японских американцев стала вопросом национальной безопасности.

Я слышу ваш вопрос: Почему так не было с немецкими и итальянскими американцами? Ну, сам президент высказал вслух то, о чем все молчали, когда написал: Поскольку японские иммигранты неспособны ассимилироваться в американское население, им нельзя доверять. Немцы и итальянцы же, напротив, прекрасно вписались в окружающую белую среду.

Вскоре после этого мы, американцы японского происхождения, были официально классифицированы как «вражеский народ», что, кстати, является единственным случаем в истории США, когда гражданство народа аннулировалось по расовому признаку. И неотъемлемые гражданские права всех американских граждан японского происхождения попросту исчезли.

Кульминацией антияпонских настроений стал Указ № 9066. Это случилось в начале февраля, через два месяца после нападения на Перл-Харбор. Это - президентская директива, согласно которой все американцы японского происхождения должны быть вывезены с Западного побережья, чтобы «предотвратить сговор с врагом». Этот указ сделал нашу безнадежную ситуацию реальностью.

Сначала ввели комендантский час, а затем появились бюллетени, сообщавшие, где и когда мы должны явиться для «эвакуации». Ирония - в том, что… эти бюллетени изначально были написаны на японском языке, который большинство из нас не знает. Правительство предписало нам зять с собой лишь постельные принадлежности, одежду и личные вещи, когда мы отправимся во временные «сборные» центры. На это нам давалось две недели.

Представьте, что бы почувствовали вы, если бы вам сказали упаковать всю свою жизнь в чемодан и навсегда бросить все, что у вас есть - включая бизнес, дома, домашних животных, мебель и все другие вещи, которые невозможно унести с собой. Чувство материальной потери было сокрушительным.

В результате, всего за четырнадцать дней… все, над созданием чего трудились два поколения американцев японского происхождения, было либо роздано, либо продано за бесценок недобросовестным белым «инвесторам». В общей сложности за эти две недели испарилось состояние американцев японского происхождения в размере около 400 миллионов. Это - в долларах 1942 года. Сегодня эта сумма составила бы около 9 триллионов долларов, включая прибыльный консервный бизнес моего отца.

Самым разумным моим поступком в тот момент было то, что я немедленно помчался в банк и снял сбережения всей нашей семьи… до того, как все японские счета были заморожены. Так что, большая часть моего единственного чемодана была забита наличными, а не одеждой. Эти деньги существенно повлияли на качество жизни моей семьи в лагерях и после них.

Когда закрывал дверь дома, в котором меня с такой любовью воспитали, у меня было явственное чувство, что я вступаю в новый, суровый мир страданий. Мы, японцы, все уходили тихо и добровольно. Все, что произошло с нами к тому моменту, было явной несправедливостью, и тот факт, что весь наш мир был несправедливо изменен, сломил наш дух. Я также полагаю, что большинство из нас все еще пытались доказать, что мы - хорошие американцы, проявляя сотрудничество. Я знаю… это глупо.

Моя мать, сестра и я, за исключением отца, собрались в специально отведенном для этого транспортном центре в середине Лос-Анджелеса. Там я оказался в толпе испуганных людей, с одним жалким чемоданом, в то время как шеренга вооруженных солдат загоняла нас в автобусы. Мы были японцами, и большинство из нас - синтоисты-буддисты. Так что внешне мы почти не проявляли эмоций. Но уверяю, все мы были в ужасе.

Правительство собрало нас настолько быстро, что центры «переселения» не успели достроить. Вместо этого мы отправились в получасовую поездку на ипподром Санта-Анита. Санта-Анита - место обитания всех любителей скачек. Но это - ипподром, а не курорт. Поэтому, когда мы вышли из автобуса, улыбающийся англосаксонский «гид» повел нашу небольшую группу к зданию, прежними обитателями которого были четвероногие.

Конюшня радикально отличалась от тех счастливых домов, которые мы покинули в то утро. Условия проживания были ужасными. Нас разместили в отдельных стойлах, поэтому шум людей, особенно ночью, мешал спать. Само место было грязным, что, если вы знакомы с японской культурой, было особенно оскорбительным. Туалет представлял собой дыру, накрытую доской, где единственным вариантом было присесть на корточки и «сбрасывать бомбочки». Людям в этом конце здания также приходилось терпеть вонь.

Единственным плюсом было то, что мой отец в конце концов вернулся к нам. Его держали в Центральной тюрьме для мужчин в центре города, регулярно допрашивая о намерениях японцев. Конечно, мой отец не имел ни малейшего представления о том, что планируют жители совершенно другой страны, которую он покинул еще младенцем. Поэтому его заклеймили как «несговорчивого».

Его не пытали и не делали ничего такого, что можно было бы задокументировать. Но и еды ему почти не давали. Поэтому папа был в плохом состоянии, когда в одно солнечное утро забрел в наше стойло. Восклицания удивления и радости моей матери и сестры были трогательными. Но, глядя на измученного старика, я понял, что теперь глава семьи - я.

В течение трех месяцев мы жили как животные. Затем, в конце мая, нас группами погрузили в поезда, чтобы отвезти в наш новый дом. Само собой разумеется, «центры переселения», как их называли, располагались не в престижных районах. В нашем случае злобный демон, разрушивший наши жизни, проявил мрачное презрение, поскольку мою семью отправили в Центр переселения «Постон» на севере Аризоны.

Я наблюдал из окна поезда, как цивилизация бассейна Лос-Анджелеса постепенно сменяется пустынной горной местностью, а затем - глубокой пустыней. Поезд высадил нас в Нидлсе - ближайшему захолустью, до которого доходит железная дорога. Затем нас погрузили в автобусы и отвезли в наше новое обиталище.

Лагерь был невыносимой дырой, особенно для людей, привыкших к относительно мягкому климату Лос-Анджелеса. Когда мы вышли из автобусов, температура воздуха была около 32 градусов, а солнце пекло нещадно. Потрескавшаяся земля пустынного ландшафта, казалось, простиралась до горизонта, где вырисовывались горы. Но вокруг лагеря также были геометрически идеальные зеленые участки, расположенные в шахматном порядке. В трех милях от лагеря протекала река Колорадо, использовавшаяся для орошения. Мы были бесплатной рабочей силой.

Лагерь, в который нас загнали, был построен совсем недавно. Ощущался запах свежей древесины и рубероида. Правительство пыталось преподнести все так, словно всем нам предоставили совершенно новые дома, что было верно в той мере, что здания были только что построены. Однако, хотя правительство играло с семантикой, и название не несло тех коннотаций, что оно имело для евреев, было ясно, что мы живем в концентрационном лагере.

Людей из нашей группы отвели в большое здание, где стояли ряды кроватей… ах, дом, милый дом. Японцы привыкли жить в ограниченном пространстве. Все мы приехали с относительно небольшого острова. Так что, мы справились. Семьи спали в одном общем помещении в этих неизолированных зданиях, оборудованных лишь раскладушками и угольными печами. Вся территория была огорожена колючей проволокой. В каждом бараке была общая ванная, которой пользовались все, а также прачечная; однако горячая вода была лимитирована.

У моей семьи было четыре раскладушки, выстроенные в ряд. Мы прибыли рано, поэтому нам досталось удобное место под парой окон. Открытые окна были необходимы, если хотелось спать ночью, потому что дневная температура достигала сорока градусов. Ночная температура в пустыне была около десяти градусов, что может показаться пронизывающим до костей холодом. Но она приносила комфорт после дневной жары.

Сам лагерь был окружен трехметровыми забором, которые патрулировали вооруженные охранники, имевшие приказ стрелять в любого, кто попытается уйти. Конечно, куда было нам идти? Ведь куда ни глянь, вокруг - только голая пустыня. В Постоне даже не потрудились поставить сторожевые башни, потому что знали, что никто не сможет выжить, выбравшись оттуда. Испанские конкистадоры называли эту местность «Хорнада-дель-Муэрто» (Путь мертвеца).

Мы старались изо всех сил. Возникло знакомое ощущение японской общности, напоминавшее те коллективные узы, что связывали нас до лагерей. Нам разрешалось жить семейными группами, и мы даже следовали тем же обычаям, что и в прежней жизни. Дети занимались спортом и различными детскими развлечениями. У нас были свои церкви, газеты и даже небольшие фермы, а наш талант выращивать растения в ограниченном пространстве обеспечивал нас разнообразными свежими овощами. Но с образованием дело обстояло иначе.

Мы – японцы, и ценим образование превыше всего. Ни один из родителей не хотел, чтобы их дети отставали в учебе во время интернирования. Соответственно, администрация лагеря решила построить постоянное школьное здание. Это здание было самым большим в лагере. Его стены были сложены из саманных блоков, а не из деревянного каркаса, а снаружи отделаны слоем саманной штукатурки. К счастью, в Постоне много земли и воды.

Следующей задачей было найти учителей. Поэтому был объявлен набор людей с высшим образованием. Если бы такой запрос поступил сегодня, на него откликнулись бы толпы людей. Но в конце 1930-х и начале 1940-х годов высшее образование было роскошью, доступной лишь богатым. Поэтому людей с высшим образованием было очень мало, а среди интернированных их насчитывалась лишь горстка.

Я узнал об этом из небольшой статьи в «Постон Кроникл» - да, мы издавали еженедельную газету. В статье были перечислены требования, сводившиеся к образованию выше среднего. Я почувствовал, что подхожу, так как проучился целых полтора года в Университете Южной Калифорнии. Встреча проходила в административном здании лагеря, расположенном в начале дороги, делившей лагерь пополам.

Войдя в помещение, по редким голосам я понял, что пришло очень мало людей. Возможно, в лагере были люди с нужными квалификациями. Но работа была волонтерской, а преподавание - тяжкий труд, особенно в жару.

Этим проектом руководил Йошисаку Хиросе. Там был он с семью другими людьми, четверо из которых - пожилые японки, в прошлой жизни, очевидно, бывшие учителями. Была пара парней, похожих на членов студенческого братства - тех, кто любит тусоваться. Но седьмая чуть не заставила мою грудь взорваться. Это была Юки!! Я буквально пошатнулся, войдя в комнату.

Я не видел Юки с того рокового вечера. Серьезно?!! Неужели это было всего одиннадцать месяцев назад?!! Она выглядела иначе. Как будто из нее высосали всю энергию и жизненную силу. А тем временем женщина, которую я все еще отчаянно любил, закрывала лицо обеими руками. Казалось, она не могла вынести моего вида.

Юки была прекрасна, как всегда, и это объясняло, почему двое парней из студенческого братства сидели по обе стороны от нее в комнате где было семь человек и двадцать пять стульев. Я почтительно поклонился Йоши и сказал:

— Сабуру Сакаи к вашим услугам, Йошисаку-сан. До этих неприятностей я учился в USC.

Затем я подошел, чтобы занять крайнее кресло в первом ряду - том ряду, что в данный момент занимали Юки и ее поклонники. Но я позаботился о том, чтобы оно находилось далеко слева от нее. Встреча была короткой и деловой. Пришлось обсудить целый ряд вопросов. Четверо профессиональных учителей были специалистами по начальной школе, так что Юки, я и парни остались в качестве преподавателей старшей школы.

У меня всегда были способности к математике и естественным наукам, а в USC я изучал инженерное дело. Так что, мое назначение было очевидным. Юки специализировалась на английской литературе, и именно это ей предложили преподавать. Два парня из братства провели три года в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, в основном пытаясь затащить девушек в постель. Однако у одного из них были базовые знания по истории. Поэтому он взял на себя историю, а другой специализировался на политологии, так что, ему досталась обществознание.

Позвольте вас заверить… нет ничего более воодушевляющего, чем обрести смысл жизни в хаосе. Вот почему возможность посвятить себя преподаванию стала лучиком света в том ужасном болоте уныния. Воодушевленный шансом заняться чем-то значимым, я был в таком восторге, что уже прокручивал в голове темы и планы уроков, пока шло собрание.

Тем не менее, мне все еще предстояло справиться с одним огромным слоном. Это - Юки. Поэтому, как только собрание закончилось, я подошел к тому месту, где она стояла, казалось, загнанная в угол мальчиками из домика на дереве. В тот момент, когда я неспешно подошел, внимание Юки переключилось на меня. Я сказал, смущаясь тем, насколько банально это прозвучало:

— Привет, Юки. Как дела?

В смысле, а что мне еще было сказать? Юки - любовь всей моей жизни. Теперь она - жена другого мужчины. К моему удивлению, она приняла озабоченный вид, развернулась и выбежала из помещения. Двое ее ухажеров одарили меня взглядом типа «ты все испортил» и с отвращением отошли.

Я разрывался на части. С одной стороны, я хотел какого-то конкретного завершения. Серьезно!! Я все еще любил эту женщину. Но до сегодняшнего дня я ее не видел, хотя Юки и ее муж были в одном со мной лагере. Это должно что-то значить. Кроме того, Юки и я будем работать вместе, и я не хотел, чтобы нам мешало какое-либо бремя из нашего идиллического прошлого.

Так что, я выбежал из административного здания, ища свою любовь на переполненной улице. Там толпилось множество людей. В пик своего существования Постон принимал более 17 000 японских интернированных, что делало его третьим по величине «городом» в Аризоне. И никто, кроме больных или пожилых, не проводил день внутри бараков. В помещении было слишком жарко. На улице тоже жарко, но там всегда дует легкий ветерок. Поэтому люди сидят в тени, которую могут найти, и болтают друг с другом.

Я увидел, как гладкая, блестящая шапка пышных черных волос свернула в казарму в дальнем конце ряда. Жилище нашей семьи находилось на противоположном конце того же ряда, в полумиле, что, возможно, объясняет, почему я не встречал ни Юки, ни ее мужа за те пять месяцев, что был здесь.

Итак, не имея ни малейшего представления о том, что собираюсь сказать, я направился к бараку Юки. Я знал, что мне нужно что-то говорить. До интернирования Юки была неотъемлемой частью моей жизни, и я должен прояснить наши отношения, даже если это разозлит ее мудака-мужа. Я - на голову выше него и надеялся, что он будет возражать так, что это приведет к драке.

В бараке Юки было душно, как и во всех остальных. Поэтому внутри почти никого не было, особенно в той части, где в районе койки, где Юки лежала, свернувшись калачиком и заливаясь слезами. Я был американцем до мозга костей, но также знал о требованиях японской культуры - в этом отношении я двуязычен. Поэтому я почтительно встал рядом с кроватью Юки и сказал самым вежливым и успокаивающим голосом:

— Не знаю, в чем проблема, любовь моя. Но пожалуйста, позволь мне помочь.

Юки почти сразу перестала плакать, села и вытерла слезы и сопли с лица. Мое сердце растаяло. Она выглядела как шестилетняя девочка, робко спросив:

— Ты меня не ненавидишь?

Я громко рассмеялся, что, пожалуй, было самым неуместным поступком, который я мог совершить, и сказал:

— Я глубоко любил тебя до твоей свадьбы. Что заставляет тебя думать, что это могло измениться?

Лицо Юки значительно просветлело, и она сказала:

— Но я теперь женщина другого мужчины. Как ты можешь по-прежнему меня любить?

Я легкомысленно ответил:

— Сердце не спрашивает.

С любопытством оглядевшись, я добавил:

— Кстати, а где твой муж? Почему он позволяет тебе ходить без цукисои - японского сопровождающего?

Юки бросила на меня горький взгляд и сказала:

— Он - все еще в нашем особняке в Бел-Эйре.

Второй раз за этот знаменательный год я стоял истуканом как идиот. Откровение Юки породило несколько ошеломляющих вопросов. Во-первых, каким образом Сакамото избежал интернирования, а затем, вслед за этим недоумением, чем он занимается? Затем возник более очевидный и компрометирующий вопрос: почему Юки интернирована, а ее муж - нет? Или, что более важно, почему этот никчемный кусок дерьма позволил такому случиться?

Я не собирался вываливать все это на Юки. Она слишком уязвима, чтобы выдержать мое возмущение. Но мне требовалось получить ответы - ради собственного душевного равновесия. К тому же, мы с Юки собирались работать вместе, и я не хотел, чтобы какие-то недоразумения все испортили.

Я посмотрел на бледное лицо Юки, на котором отражались страдание и молчаливое согласие, и вспомнил, как было год назад. Тогда мы оба были нарядно одеты. Теперь же носили форму интернированных. На Юки было дешевое хлопковое платье, пропитанное потом, а на мне - рубашка с коротким рукавом и брюки цвета хаки, которые я иногда снимал, чтобы постирать. От одежды лишь немного воняло.

Юки была по-прежнему нежно красива с ее огромными анимешными глазами и этим идеальным лицом. Она похудела, как и все мы, но у нее по-прежнему были пропорции фигуры «песочных часов», а грудь была такой же упругой, как и раньше,

Чтобы установить правила нашей новой дружбы, я спросил:

— Хочешь чаю?

Ладно… может, это и неожиданно, но мне требовалось сменить тему. Я имею в виду… это был «Липтон», и у него почти не было вкуса, но все же это был чай - неотъемлемая часть нашего наследия. Я неубедительно добавил:

— Мы раздобыли его у парня, который купил его в Паркере.

Паркер - ближайший город. Японцы ездили туда на свой страх и риск, поскольку дружелюбные местные жители имели обыкновение выражать свои чувства с помощью табличек типа «Японцы, крысы, держитесь подальше!». Однако иногда туда отправляли рабочие бригады для выполнения черновой работы, такой как погрузка припасов на грузовики, и там удавалось раздобыть предметы роскоши. Затем эти вещи перепродавались по заоблачным ценам, которые моя семья могла себе позволить благодаря деньгам, что я спрятал под своей койкой.

Юки оживилась:

— Я не пила чай уже несколько месяцев.

Я весело сказал:

— Ну, приходи к нам в барак. Моя семья будет рада тебя видеть.

И тут меня осенило. Я спросил:

— А где ТВОЯ семья?

Юки опять приняла унылый вид и ответила:

— Она в Манзанаре. Когда принимались решения о депортации, мы с Садо жили в Бел-Эйре - в другом районе. Поэтому меня забрали, исходя из того, где жила я, а не моя семья. И с тех пор я здесь, одна, а мой муж остался в Лос-Анджелесе.

Я должен был спросить об этом!! И спросил:

— Как твоему мужу удалось избежать депортации в лагерь?

На лице Юки появилось выражение абсолютного презрения, когда она сказала:

— Для Садо и его отца Власти сделали исключение, потому что банк обслуживает весь район Лос-Анджелеса. Поэтому их оставили на своих должностях в интересах национальной безопасности.

Ага! «Национальная безопасность» - последнее прибежище негодяев.

Это означает, что между Сакамото и тем, кто принимает решение, из рук в руки перешло немало денег, чего и следовало ожидать. Коррумпированные предприятия притягивают паразитов, и нет ничего более коррумпированного, чем несправедливое изгнание абсолютно лояльных людей из их домов и предприятий. Не думаю, что после этого Сакамото часто выходили на улицу, потому что это вызвало бы вопросы. Но прятаться в особняке в Бел-Эйре, безусловно, лучше, чем потеть в концентрационном лагере.

Конечно, самым точным показателем ценности Сакамото как мужчины была его трусливая готовность позволить своей красивой молодой жене оказаться в лагере без него. Японская культура, возможно, до странности патерналистична. Но обратной стороной бусидо является рыцарский долг защищать своих женщин. Это заложено в кодексе самурая, и не выполняя его, теряешь честь.

Поэтому готовность жирной свиньи допустить, чтобы его очаровательную маленькую жену отправили в лагеря, в то время как сам он ведет комфортный образ жизни, сделала его человеком без менцу… лица. Для японского мужчины нет худшего оскорбления, чем быть признанным фумэйо - бесчестным. Единственным выходом для Сакамото после этого было бы совершить сэппуку… чтобы искупить позор, который он навлек на себя.

К тому времени мы с Юки уже дошли до нашего барака. Вся семья собралась вокруг небольшого костра из полыни, который они развели в промежутке между зданием и двухметровым забором из колючей проволоки за ним. Там дул легкий ветерок и было немного тени. Все наблюдали за маленьким железным чайником, который приехал с нами в чемодане моей матери, потому что чай гораздо важнее одежды.

Излишне говорить, что появление Юки стало радостной неожиданностью для всей моей семьи. Мама и сестра не переставали обнимать ее, и даже отец, очень замкнутый с момента возвращения к нам, проявил некоторые положительные эмоции.

Мы приступили к чаю, который я обещал. Первый вопрос моей семьи касался Сакамото. Я деловито сказал:

— Он - все еще в Лос-Анджелесе. Мой тон говорил: Больше никаких вопросов о браке Юки. За этим стоял весь мой авторитет главы семьи.

Все могли догадаться, что произошло. Но было бы крайне невежливым пытаться допрашивать Юки о ее семейном положении. Японское ощущение «пурайбаш» - предчувствия - не позволяло этого.

Мама спросила, кивнув в сторону Юки:

— Как ты ее нашел?

Я ответил:

— Откликнулся на призыв о поиске учителей-волонтеров, а там была и Юки. Мы оба будем преподавать в новой школе».

Это было сказано с немалой гордостью. Интернированные американские рабочие японского происхождения выполняли большую часть труда, необходимого для поддержания инфраструктуры лагеря. Помимо разведения кур, свиней и цветов, мы также выращивали различные сельскохозяйственные культуры. Кроме того, заключенные занимались оплачиваемым трудом на «внутреннем фронте», например, изготавливали камуфляжные сетки по контракту. Но учитывая уважение к образованию в нашей культуре… То, что Юки и я стали учителями, было делом чести для семьи.

Юки выглядела все более подавленной, пока я провожал ее обратно в ее барак. Не требовалось быть гением, чтобы понять почему. Черт… Я был так же подавлен, как и она. Она, наверное, чувствовала себя напуганной и одинокой, брошенной среди незнакомцев в таком месте, где приходилось держать ножки кровати в стеклянных банках, чтобы в постель не залезли скорпионы. Я постарался говорить непринужденно:

— Хочешь присоединиться к нам в бараке?

Я мог уладить это с администрацией. Я был членом лагерного совета. Меня поставили на этот пост, потому что я был главой семьи, а люди, управляющие этим местом, хотели нисэй, считая, что мы ближе к «настоящим» американцам… что, конечно же, вбило клин между нами и нашими родителями-иссэй. Возможно, таков и был план с самого начала - кто знает, до каких низких уловок была готова опуститься бюрократия в нашем случае?

Лицо Юки в мгновение ока изменилось с мрачного на сияющее… Она спросила, и в ее голосе слышалось отчаяние:

— А можно?

Я ответил:

— Конечно… мы можем переставить наши раскладушки, чтобы тебя поместить.

Моя семья была вне себя от радости, когда через тридцать минут я вернулся, неся раскладушку, а Юки - свою постель и маленький чемодан. Понятие семьи настолько глубоко укоренилось в японской культуре, что небольшая жертва - втиснуть еще одну раскладушку в отведенное нам пространство - была честью и привилегией, а не бременем.

Моя мать, приличий, расположила кровать Юки между своей и моей сестры, чтобы избежать неуместности. Однако семейное положение Юки смягчало любые мысли о неприличии. По сути, мы проявляли омотэнаси - гостеприимство - по отношению к замужней женщине.

Это не помешало нам с Юки вести долгие беседы. Она была гораздо сильнее той маленькой японской куколки, которую изображала на публике. Японские мужчины - черт возьми!.. наверное, все мужчины… - склонны рассматривать женщин как «слабый» пол, что не может быть дальше от истины. Юки, возможно, и весила сорок пять килограммов восхитительной женственности, но уже пережила некоторые жизненные испытания, заставившие бы обычного парня свернуться калачиком и сосать большой палец.

Прежде всего, она должна была вести себя как подобает почтительной японской жене по отношению к мужчине, не умеющему владеть собой. У мужа Юки были желания, и их требовалось удовлетворять немедленно! Так что, Юки выставляла на стол горы сытной еды, которую этот толстяк поглощал, в то время как она стояла на коленях, готовая наполнить его чашку сакэ или принести то, что он попросит.

От Юки также ожидалось, что она будет поддерживать в идеальной чистоте их особняк в Бел-Эйре, который был забит тяжелой, незнакомой американской мебелью и безделушками. И этот козел не гнушался сексуально досаждать ей, если находил в ее ведении хозяйства то, что ему не нравилось.

Но такого рода унижения бледнели по сравнению с тем, что происходило в спальне. Их брачную ночь можно было охарактеризовать как серию изнасилований, что было лишь предвестником всего остального их брака. У этого мужчины был вкус к садистским сексуальным практикам, включая бондаж и игрушки.

Юки вывалила на меня все это однажды вечером, когда мы сидели на стволе дерева и наблюдали, как над горами поднимается пустынная луна. Это было так, будто она пыталась изгнать своих акума - японских демонов, - рассказывая мне о своей сексуальной жизни.

Конечно, все эти откровенные подробности едва не убили меня. Поскольку я все еще был девственником и, что более важно, был глубоко влюблен в жену Сакамото, к счастью для нее, было темно, как это бывает в пустыне до восхода луны, так что, она не видела бурных эмоций, отразившихся на моем лице, пока Юки рассказывала мне свою историю.

В результате… теперь для меня стало делом чести убить ее мужа - и это была бы долгая, медленная, мучительная смерть. Затем я совершил бы сеппуку, потому что не смог бы вынести жизнь, зная, как глубоко была оскорблена любовь всей моей жизни. Полагаю, это доказывает, что «можно вывезти мальчика из Японии, но нельзя вывезти Японию из мальчика».

Тем временем я обнял Юки, которая тихо плакала. Я чувствовал, как она дрожит, хотя температура все еще была около двадцати семи градусов. Так мы сидели несколько минут, просто утешая друг друга, а потом случилось неизбежное. Наши лица повернулись друг к другу, и поцелуй был таким же сладким, как и всегда.

Мы продержались несколько секунд. Я чувствовал, как Юки начинает возбуждаться. Она была опытна в сексе, а я - нет. Мы бы трахнулись прямо там, на земле, но Юки была замужем. Поэтому я прервал поцелуй. Это было самое трудное, что мне приходилось делать до того момента.

Лицо Юки было маской страсти, когда она сказала:

— Не останавливайся. Ты мне нужен.

Я сказал сдавленным голосом:

— Нет ничего, чего бы я хотел больше. Но ты замужем, и эту черту я никогда не пересеку.

Юки сказала:

— Но я разведусь с мужем, как только вернусь к гражданской жизни. Он - бакемоно, - что примерно означает «зверь».

Я сказал:

— Тем не менее, ты все еще замужем за этим мужчиной, и мы не можем нарушить твои брачные клятвы, не унизив при этом самих себя. Это - вопрос принципа. Я знаю, что тебя предали самым позорным образом. И ты вполне вправе развестись с этим трусливым ублюдком. Но мы оба слишком порядочны, чтобы делать то, что, как мы оба знаем, аморально.

Лицо Юки омрачилось. Я знал, что она думает, будто я отмахиваюсь от нее, как от бракованного товара, но не могла ошибаться сильнее. Я повернул ее грустное личико к себе, чтобы ее огромные, бездонные глаза смотрели прямо в мои, и сказал:

— Я люблю тебя, и чувствую, что обязан как муж защищать тебя, но не могу обладать привилегиями мужа, пока официально не стану твоим супругом. Единственное, о чём прошу в ответ, - это чтобы ты посвятила себя мне так же, как я посвятил себя тебе.

Лицо Юки озарилось блаженным сиянием, когда она сказала:

— Я - твоя навечно. Ни один другой мужчина не прикоснется ко мне. Клянусь этим своей священной «гири» (честью). - Это слово имеет гораздо более глубокий смысл, чем его английский эквивалент. Мы стали связаны на всю жизнь. И точно так же боль и страдания, связанные с моим интернированием, стоили того.