Прошло семь месяцев, и немцы уже давно капитулировали. Затем в августе две бомбы положили конец войне с Японской империей. Я проверял свой скорректированный рейтинг за службу, который мы, рядовые, называем системой баллов.

По этой схеме каждому американскому солдату начисляется определенное количество баллов в зависимости от таких факторов, как продолжительность пребывания за границей, количество полученных наград, количество кампаний, в которых он участвовал, и сколько у него детей.

Чтобы вернуться домой, общее количество баллов должно составлять восемьдесят пять. У меня нет детей, но я прослужил в армии восемнадцать месяцев, из них двенадцать - за границей, участвовал в четырех крупных кампаниях, начиная с операции «Драго» до По-Вэлли. За них давали по пять баллов. Но это дало мне всего пятьдесят. Чтобы попасть на тот военный корабль мне требовалось еще тридцать пять.

К счастью, баллы давали и за медали, а у меня было три Пурпурных Сердца - ранения поверхностные, но считаются. Итак, оставалось всего двадцать баллов, чтобы пробить себе билет домой. Мы получали по пять баллов за каждую медаль за храбрость. У меня было три «Бронзовые звезды» за бои в Бельмоне, Сен-Дие и Брюйере. Это означало, что мне не хватает пяти баллов, а значит, мне придется ждать еще пять месяцев, прежде чем увижу Юки. Это осознание повергло меня в тяжелую депрессию.

И тут случилось еще одно чудо. Меня вызвали в ангар, где находится кабинет полковника Миллера, нашего командира батальона. У него репутация ярого сторонника дисциплины, поэтому я стоял перед его столом неподвижно, как статуя. Он пошелестел какими-то бумагами, хмыкнул и сказал:

— Судя по всему, это обезвредил отряд, охранявший танк, с которым мы столкнулись возле Сен-Ди.

Я молча стоял, не мигая и не шевелясь. Он еще раз хмыкнул и небрежно сказал:

— Ну… тебя рекомендовали к награждению Серебряной Звездой, и она тебе присвоена. Вот коробок и… молодец.

Затем он вернулся к перекладыванию бумаг на столе. Наши старшие офицеры не особо заботились о нас, японцах.

А мне было совершенно плевать на то, чтобы получить еще один значок, который можно приколоть к груди. Ни одному боевому пехотинцу это не нужно. Мы делаем свое дело ради наших соратников, а не ради какой-то теоретической концепции патриотизма и американского образа жизни. Это - дело политиков. Все что волнует меня, - это то, что эта последняя награда обеспечила мне билет домой.

***

Мое увольнение из армии оформлялось… как ни странно… в Индиане. Поскольку мы - самое награжденное подразделение за всю войну, часть солдат 442-го полка была уволена одновременно. Поэтому в центре оформления в Кэмп-Аттербери, служившем командным центром кадровой службы армии, собралась большая группа японцев.

Местные жители не знали, как отнестись к прибытию такого количества нас… Разве мы не воюем с этими парнями?.. и после увольнения мы не могли достаточно быстро уехать из Индианаполиса. Я поддерживал связь с Юки и моей семьей как через письма, так и с помощью дорогой междугородней телефонной связи, звонок по которой я сделал, едва вернувшись в Штаты. Услышав ее дорогой голос после двух лет разлуки, я расплакался.

Юки рассказала, что Постон закрыли, и они с моей семьей переехали обратно в дом, который нашли недалеко от Маленького Токио. Деньги, оставшиеся в моем чемодане, плюс вся зарплата, которую я посылал домой, позволили им купить небольшое бунгало. Оно было далеко не так роскошно, как дом, который мы были вынуждены покинуть, когда нас депортировали. Но было лучше казарм в пустыне Сонора, и у него В САМОМ ДЕЛЕ был белый забор из штакетника.

В Маленьком Токио много владельцев недвижимости, у которых остались пустующие дома после депортации японцев в лагеря. К счастью для этих владельцев, наш отъезд совпал с прибытием большого числа чернокожих из южных штатов, приехавших в Лос-Анджелес на работу во время войны. В те времена в Лос-Анджелесе еще существовала сегрегация, и количество жилых районов, открытых для цветных, было ограничено. Поэтому прибывающие чернокожие рабочие были набиты в наш бывший район, как сардины, и население Маленького Токио увеличилось в четыре раза практически за одну ночь.

Это принесло Маленькому Токио новое прозвище «Бронзвиль» (исторический район в южной части Чикаго, широко известный как «Черный мегаполис»). Тем не менее, бум занятости в военное время для афроамериканских рабочих закончился, как только закончилась война, и домой начали возвращаться белые солдаты. Цены на недвижимость взлетели до небес, и большая часть чернокожего населения переселилась в более дешевые, менее населенные районы за пределами города, такие как Уоттс и Комптон.

В то же время в район Маленького Токио постепенно возвращались американцы японского происхождения. Белые владельцы зданий предпочитали японских арендаторов, поскольку мы, как правило, улучшаем места, в которых живем. Поэтому для нас были предусмотрены льготные условия как при покупке, так и при аренде жилья. Именно так моя семья смогла позволить себе дом, в то время как другим американцам японского происхождения приходилось довольствоваться арендой или переезжать в другие места.

Никогда не забуду тот солнечный день, когда поезд «Саутвест Чиф» въехал на станцию Юнион-Стейшн. Я бодро соскочил со своей спортивной сумкой М-1929 на плече, горя желанием поприветствовать свою любимую. Но Юки там не было?!! Единственной, кто меня ждал, была моя младшая сестра Акеми. Теперь Акеми девятнадцать, и она все такая же ветреная, как и всегда. Но по ее лицу я понял, что случилось нечто серьезное.

Акеми обняла меня и выпалила:

— Произошло ужасное! - вздох!! - С возвращением с войны, солдат.

У нас - древняя «Модель А», которая далеко до «Паккарда» моего отца, но, по крайней мере, она на ходу. Акеми припарковала ее на улице Аламеда. До нашего нового дома, который находился к западу от традиционного района Маленького Токио, по Аламеде совсем недалеко. По дороге Акеми все мне рассказала.

Короче, Садо Сакамото все еще считает Юки своей женой. Он потерял ее из виду после того, как ухитрился избежать лагерей. Последующие годы разлуки не особо его беспокоили, потому что он был занят тем, что тратил большую часть своего времени и денег на уклонение от призыва. Но едва лагеря закрылись, и война закончилась… Садо Сакамото захотел вернуть себе жену.

Этому садистскому ублюдку потребовалось время с августа по декабрь 1945 года, чтобы разыскать Юки. В конечном итоге как раз покупка дома семьи Сакаи натолкнула частного детектива Сакамото на след Юки, поскольку ее имя было указано в документе на право собственности, на чем настоял я.

Таким образом, Сакамото появился у нашей двери как раз в тот момент, когда семья строила планы по поводу вечеринки в честь моего возвращения домой. Этот инцидент произошел в субботу, а сейчас - понедельник. Оба моих родителя стали слабыми. Отчасти это связано с лагерями, а остальное - с моей службой. Итак, Акеми открыла дверь.

При росте метр семьдесят пять и весе сто двадцать семь килограмм Сакамото, наверное, выглядел как гигантская жаба, присевшая на нашем крыльце. Сакамото взревел:

— Где моя жена! Где Юки?

Моя сестра вскинула руки, закричала и убежала, оставив Юки, ростом полтора метра и весом пятьдесят килограмм, разбираться с мужчиной, чувствовавшим себя праведно обиженным из-за того, что она его «бросила».

Акеми пряталась на кухне, но подслушала все, что было. Юки огрызнулась:

— Не входи в этот дом. Тебе здесь не рады, и если не уйдешь, я вызову полицию и тебя заберут.

Сакамото рассмеялся, отошел в сторону и сделал приглашающий жест в сторону полицейской машины, припаркованной у нашего бордюра. Он насмешливо сказал:

— Они уже здесь. Приехали, чтобы помочь вернуть тебя твоему законному мужу.

По знаку Сакамото из патрульной машины вышли два полицейских из Лос-Анджелеса и неторопливо направились к нашему крыльцу, чтобы присоединиться к нему. Они выполняли для него небольшую неофициальную работу.

Вот тогда-то Юки и вышла из себя. Она закричала:

— С точки зрения закона мы никогда не были женаты, и монах, который нас поженил, дал мне клятвенное заверение, что с точки зрения нашей религии мы больше не считаемся женатыми. Я законно и счастливо замужем за настоящим юся… героем. В ближайшие дни он вернется домой, и я всем сердцем готова встретить его.

Сакамото рассмеялся и сказал:

— У этого дурака нет ни денег, ни власти, ни влияния. А у меня есть. Так что, начинай вести себя как подобает настоящей японской жене, иначе я прикажу этим двум офицерам вбить это в тебя.

С этими словами он повернулся к двум ухмыляющимся полицейским из Лос-Анджелеса и сказал:

— Не могли бы вы сопроводить мою жену до моей машины?

Юки пыталась сопротивляться. Но это было бесполезно. Ее грубо забросили на переднее сиденье кадиллака «Девиль» 1940 года выпуска, и все они уехали, оставив Акеми и моих двух разбитых горем родителей скорбеть о ее потере. Это случилось за полтора дня до моего приезда.

Мысль о том, что любовь всей моей жизни находится в лапах этого рептилоида, меня молодого разбила бы вдребезги. Но услышав о том, что случилосб… единственным чувством теперешнего меня было облегчение. Почему облегчение? Ну, мне все равно бы пришлось что-то предпринять против Сакамото, этого требовала честь. Теперь же, когда Сакамото вынудил меня действовать, я мог приступить к восхитительному делу - отомстить ему подобающим образом… и чем раньше, тем лучше.

Тот факт, что этот кусок дерьма, вероятно, насилует мою любимую жену под прикрытием своих супружеских прав, только еще больше разъярил меня. Я пережил этот водоворот, когда погибло столько людей, и выжил благодаря своей смекалке и решительности. Так что, я мгновенно переключился с режима счастливого солдата, вернувшегося домой, на режим разъяренного хищника. В течение последних двух лет такая смена личности была для меня обычным делом.

Тщательное тактическое планирование - это одно из первых, чему учишься на войне… или, как сказал Сунь Цзы: если знаю, как ты решил защищаться, то знаю, как на тебя напасть. Но для этого нужна кропотливая разведка, а у меня нет времени на долгую подготовку. Потребовалось время до заката, чтобы успокоить семью и собрать все необходимое.

Искусство синоби (ниндзя) - это то, чем занимался или с чем знаком каждый японский ребенок. Я много раз использовал его в Вогезах для разведывать немецких позиций. Теперь я собирался применить его там, где это имеет значение. Если хочешь остаться невидимым, главное - светопоглощающая одежда. В том числе черная балаклава, чтобы свести к минимуму свечение в темноте моего лица. В этом наряде я - ничто иное, как мстительный призрак.

Главное преимущество Бел-Эйра в те времена - зеленые насаждения между домами. Кстати, они так и остались. Благодаря этому к дому Сакамото легко подойти. Итак, незадолго до захода солнца я проехал на своем старом потрепанном «Форде» 18 миль до кампуса Калифорнийского университета в Вествуде, припарковался и прошел две мили по Стоун-Каньон-Роуд. Высоко в горах Санта-Моники было тихо и почти непроглядно темно.

Особняк Сакамото располагался на горном хребте с видом на бассейн Лос-Анджелеса. Если бы кто-нибудь заметил, как я иду по дороге, он бы подумал, что я - обычный солдат, возвращающийся домой со своей спортивной сумкой. В то время нас в тех краях было много. Добравшись туда, я спрыгнул в кювет и достал из сумки все необходимое. Моя цель, находящаяся на высоте девяноста метров над головой, располагалась прямо на краю ущелья.

Излишне говорить, что я был готов отпиздить кого-нибудь. В темноте я практически невидим. Моя черная балаклава, черная футболка и темно-оливковые штаны боевой формы сливались с ночью. Со мной был мой верный нож Ka-Bar в ножнах, а за спиной - Бо.

 Почему Бо? Японская боевая палка? Я не эксперт по боевым искусствам. В детстве я был безнадежно неуклюжим. Но Бо работает точно так же, как палка для бокса, и я получил огромный опыт обращения с этим оружием во время базовой подготовки.

Я начал подъем на шестьдесят метров. Путь был достаточно легким. Стена каньона далеко не столь крута, как обрыв в Белмонте, и здесь нет немецких дотов, которые пришлось бы обходить, как в Вогезах.

Я вылез на небольшой выступ примерно в пятнадцати метрах от особняка Сакамото. Место было освещено так, будто внутри идет вечеринка. Итак, я п пробрался через пышный ландшафт, чтобы провести разведку.

Окна на той стороне здания были от пола до потолка, и я мог видеть и слышать все, что происходит внутри. Сакамото сидел на раскладном диване и праздновал с двумя другими парнями. Не знаю, кто они, но они - белые и выглядят как полицейские или телохранители.

Я все еще не знал, где Юки, но суть синоби - терпение. Поэтому я просто сидел, слушая и наблюдая, хотя кровь у меня кипела. Мне помог Сакамото, громко похваставшись:

— Сейчас я иду в ту спальню, - и он указал рукой с бокалом себе за спину, - и оттрахаю эту горячую попку. Ребята, держите оборону, пока я это делаю.

Синоби ты или нет, но это заявление едва не положило конец моему бдению. Особенно когда Сакамото добавил:

— Муж имеет право трахать свою жену, когда ему вздумается. Не думаю, что тот маленький кук, за которым она замужем, что-то предпримет, но осторожность никогда не бывает лишней.

Все трое от души посмеялись над этой шуткой, а Сакамото добавил:

— Она все время плачет и сопротивляется. Похоже, не понимает, что преодоление ее слабых попыток защититься добавляет ситуации пикантности.

Армейская подготовка прививает дисциплину и сосредоточенность, на которые мне пришлось опереться; иначе я бы испортил сюрприз, который запланировал. Так что, я успокоился и подождал, когда эта жирная свинья, переваливаясь как утка, зашагала в соседнюю спальню, готовясь осквернить любовь всей моей жизни. Я был уверен, что один из головорезов Сакамото займет позицию снаружи, а другой будет внутри, охраняя дверь. Сначала мне придется разобраться с ними.

Оба хорошо посмеялись, когда из спальни раздались крики. Затем они подбросили монету, и проигравший вышел на улицу.

Была прекрасная ночь, вдали сияли огни Лос-Анджелеса. Так что, парню не составило труда стоять там и слушать, как раздаются жалобные звуки мольбы. То есть… пока я не появился, как призрак из темноты, и не вонзил приклад бо в его горло чуть ниже челюсти.

Это был смертельный удар, которому нас учили в AIT, только на конце бо нет смягчающей накладки. Сила удара, нанесенного со всей ненавистью, которую я испытывал к Сакамото и всем, кто с ним связан, вероятно, сломала шею первому головорезу. Во всяком случае, он упал как камень, а бандит в доме ничего не заметил.

Нор Обычные люди были бы встревожены, если бы стали причиной смерти другого человека. Но я закален в убийствах. Поскольку я уже много раз совершал это по долгу службы, в этом и заключается проблема войны. Каждая крупная религия оправдывает это, опираясь на свою праведную цель, заключающуюся в победе над злом и достижении справедливого мира. Но бороться за мир - это как трахаться ради девственности. Это парадокс. И я далек в этом отношении от девственности.

Итак, если ты уже совершил достаточно оправданных убийств, еще одна смерть во имя праведности не сильно на тебя влияет. Я должен был почувствовать какое-то сострадание к своей жертве, особенно потому, что он не был безликой мишенью, как большинство людей, которых я застрелил. Но этот человек был соучастником похищения и изнасилования моей жены, и поплатился за это.

Бандит в гостиной представлял большую проблему, потому что я не мог застать его врасплох в темноте, и не хотел, чтобы шум от его уничтожения предупредил Сакамото о том, что за ним пришел Онри - японский демон мести. Поэтому я бесшумно пробирался вокруг здания, пока нашел дверь с окном. Концом бо я разбил стекло и просунул руку, чтобы открыть дверь.

Бандит в холле, должно быть, услышал шум, потому что прокрался в комнату, которая, судя по всему, была кухней, с пистолетом в руке, крича:

— Кто там?!

Я стоял неподвижно и невидимо в темноте, пока он проходил мимо меня. Удар бо сверху выбил пистолет из его руки, а повторный удар сбил с ног.

Теперь пришло время восстановить честь Юки. Мчась через большую комнату, я услышал громкие звуки, похожие на драку, происходящую в спальне. Я слышал, как плачет Юки. Я приставил свой поношенный армейский ботинок 43-го размера к хлипкой двери, и та распахнулась. Толстяк и Юки лежали голые на кровати, а Сакамото как раз пристегивал правую руку Юки наручниками к богато украшенному изголовью кровати. Юки причитала и рыдала, умоляя его остановиться.

Я планировал, что Сакамото будет страдать. Так что, мне следовало поступить более тонко. Но развернувшаяся передо мной развратная сцена привела меня в такую ярость, что я бросился вперед и с силой вонзил конец палки в единственное место на теле Сакамото, которое было наиболее доступным и уязвимым - открытое пространство между его яйцами и задницей. Я использовал тот удар двумя руками, который снова и снова вбивали мне в голову на базовом курсе.

Сакамото держал руки Юки раскинутыми, наклонившись вперед и полностью лежа на ней. Он широко раздвинул ноги, чтобы удерживать ноги Юки в таком положении, пока наклонялся, чтобы защелкнуть наручники. Соответственно, область удара бо была совершенно незащищена, и в этом выпаде чувствовалась вся моя ярость и сила.

Удар оказался катастрофическим. Должно быть, боль была невыносимой. Потому что Сакамото откинулся назад, раскрыв рот в беззвучном крике, а лицо его исказилось от крайней агонии. Затем он рухнул навзничь на пол у изножья кровати. Его уход был столь внезапным, что моя жена все еще умоляла его остановиться.

Удивительно, но на исчезновение Сакамото Юки отреагировала скулежом:

— НЕЕЕТ!!

Я на секунду озадачился. Потом понял, что Юки думает, будто вечернее развлечение связано с другой дыркой. Это настолько меня взбесило, что я сильно пнул труп Сакамото… а он теперь действительно был трупом. Человек страдал патологическим ожирением. Вероятно, у него были всевозможные проблемы с сердцем, поэтому неудивительно, что шок и боль от удара Бо нарушили его кровообращение.

Внезапная и относительно безболезненная кончина Сакамото стала для меня горьким разочарованием. Но в некотором смысле это была удача. Я планировал для него гораздо более мучительный уход из жизни. Даже в этом случае это заняло бы больше времени и оставило слишком много улик. Что еще важнее, то, что я задумывал, опустило бы меня до его уровня.

Теперь же смерть Сакамото выглядит естественной. Мне остается только уложить тело так, чтобы сердечный приступ, унесший его жизнь, был очевиден для любых властей, которые займутся этим делом.

Юки все еще лежала, умоляя нового злоумышленника, кем бы он ни был, не причинять ей вреда. Я пробежался взглядом по ее изящному маленькому телу - эй… меня же не было два года - прежде чем сказать самым успокаивающим голосом:

— Все кончено, любовь моя. Больше он тебя не побеспокоит.

Юки замерла, словно не веря услышанному. Она обернулась в изумлении, все еще покрытая потом от напряжения, и на ее лице отразилось выражение глубокого удивления и обожания. Это было то, что я запомню до конца своих дней. Она нерешительно спросила:

— Это ты? - как будто не могла поверить своим глазам.

Я снял с головы балаклаву. Юки ахнула, узнав меня. Затем я взял с тумбочки ключ от наручников и разблокировал запястья моей жены. Юки жалобно рыдала, когда я сел на кровать. Я обнял ее обнаженное тело и сказал:

— Прости, что вернулся слишком поздно, чтобы спасти тебя от этого. Но теперь я здесь, и больше никогда тебя не покину.

***

Садо Сакамото был главной новостью в Лос-Анджелесе в течение пары дней после своей смерти. Статьи сопровождались фотографией двух патрульных полицейских, обнаруживших тело. По их словам, они пришли в дом Сакамото для обычной проверки безопасности и благополучия, и именно тогда обнаружили, что он ни на что не реагирует.

Медицинский эксперт пришел к выводу, что Сакамото умер от естественных причин. Что, по сути, так оно и было. К моему удивлению, полицейские, утверждавшие, что нашли Сакамото, оказались теми двумя головорезами, с которыми я имел дело перед безвременной кончиной Сакамото. Моя первая мысль была: Значит, первого я все-таки не убил.

Отсутствие упоминания о таинственном ниндзя-злоумышленнике объяснялось тем, что это вызвало бы мучительно неловкие вопросы о том, чем занимались они, когда столкнулись со мной. Поэтому всем проще было списать смерть Сакамото на переедание и нездоровый образ жизни… полицейские не лишились работы, а я избежал наказания.

С Юки дело обстояло совсем иначе. Насилие, перенесенное ею в первом браке, можно списать на культурные особенности. У Юки была четко очерченная, традиционная роль японской жены. И если она включает в себя непристойные сексуальные практики… ну, это цена за то, что вышла замуж за этого чувака. Так что, она могла легко и искренне простить себя за те надругательства, что ей пришлось перенести.

Но похищение было посягательством на ее личность. И это - не то, что можно списать на «так бывает». Поэтому вместо счастливого возвращения домой, которое доставалось большинству возвращающихся солдат, мне пришлось иметь дело с серьезным нервным срывом моей любимой жены. Эй… к тому моменту я уже смирился с тем, что на меня обрушились горы дерьма.

Когда мы покидали особняк Сакамото, моя жена была почти в коме. Поэтому мне пришлось нести её две мили до своей машины. Я бы охотно понес её, даже бы Юки весила столько же, сколько Сакамото. Но она была нежна как летний ветерок.

Была глубокая ночь, когда мы наконец добрались до нашего дома. Свет горел, и вся семья нервно сидела в гостиной.

Я спросил:

— Где спальня Юки?

Все указали на большую комнату в задней части дома. Я занес её внутрь и осторожно уложил в постель. В доме Сакамото я укутал ее одеялом, чтобы согреть и прикрыть наготу, здесь я снял с нее это одеяло и заменил одним из наших. Утром я сожгу эти мерзкие останки.

Юки спала чуть больше двадцати часов, в то время как я спал на полу рядом с ее кроватью. И поверьте, половицы в моем собственном доме были раем по сравнению с окопом под ледяным дождем. Проснувшись, я занялся повседневными делами, чтобы привыкнуть к свободе гражданской жизни. Переход от упорядоченной военной жизни к беспорядочному миру повседневного существования был словно путешествие в дивный новый мир. Мне также требовалось привыкнуть к изменениям в моей семье.

Акеми по-прежнему была хрупкой певчей птичкой, но теперь она - женщина со всеми проблемами, сопутствующими молодости и красоте. Пройдет довольно долгое время, прежде чем я доверюсь ее суждениям. Сейчас она работает в цветочном магазине, создавая сложные композиции, что было признаком того, что она, возможно, находит себя. Однако это также делает ее добычей для любого хищника, случайно проходящего мимо. Так что, мне придется за ней присматривать.

Но больше всего меня поразило, насколько сильно постарели мои родители за тот относительно короткий период, пока меня не было. Эта перемена понятна: они посвятили годы построению счастливой жизни, но ее отнял у них указ президента.

Теперь им предстоит начинать все с нуля. Я - молод и полон сил, у меня впереди много времени, а мои родители стары, большую часть своей жизни они уже прожили, и потеря всего, над чем они трудились, делает их существование по сути, бессмысленным.

Такова была ситуация в семье, когда в яркий и солнечный день в Лос-Анджелесе в кухню вошла Юки. Я как раз накладывал себе на тарелку яичницу с беконом - наверное, именно запах бекона выманил мою жену из постели. На ней был тот потрепанный старый халат, что я видел висящим в ее комнате, и у нее был тот помятый, взлохмаченный вид, который бывает, когда слишком долго спишь, но, по крайней мере, она - в состоянии функционировать.

Не сказав ни слова, Юки налила чашку кофе. Затем подошла и села напротив меня за стол для завтрака. Я отложил вилку и пристально посмотрел на нее. Юки тихо сказала:

— Спасибо.

Мне не нужно было спрашивать, о чем она.

Я спросил с беспокойством в голосе:

— Как ты себя чувствуешь?

Я имел в виду не ее физическое состояние. Мои родители сидели в гостиной и слушали по радио «Фиббер Макги», а Акеми была на работе в местном цветочном магазине. Так что, мы были только вдвоем.

Юки сказала так тихо, что услышал только я:

— Я мечтала об этом воссоединении два долгих года, и не позволю Садо Сакамото испортить ни секунды той радости, которую испытываю, сидя здесь с тобой.

Я рассмеялся и сказал:

— Мистер Сакамото умер. В газетах пишут, что у него был сердечный приступ.

Ее огромные глаза были черны как обсидиан, когда она сказала:

— Хорошо.

Это был первый разговор с Юки лицом к лицу, с тех пор как я сел в автобус до Нидлса, и я много думал о том, что говорить. Мерзкие обстоятельства, омрачившие мое прибытие, лишили меня радостных объятий и поцелуев, которые солдат обычно получает от своей жены. Вместо этого мы оказались в режиме полномасштабного кризиса.

Но крепкие браки закаляются в горниле жизненных испытаний. Именно тогда два человека объединяются, чтобы преодолеть любую дрянную яму, в которую боги решили их бросить. В краткосрочной перспективе только Юки может победить демонов, терзающих ее душу. Но я собирался сделать все что потребуется, и столько, сколько понадобится, чтобы поддержать ее в этой борьбе, и я сказал ей об этом.

Как бы между делом я сказал:

— Я понимаю, что то, что случилось, - ужасно, но хочу, чтобы ты знала: я сделаю все что потребуется, чтобы помочь тебе снова стать целой, сколько бы времени это ни заняло.

Возможно, я прозвучал более проницательно чем обычно, потому что у меня тоже было несколько проблем, которые требовалось оставить позади, таких как самоубийственные штыковые атаки и жестокая потеря друзей.

Случались травмирующие события, и от них никуда не деться. С ними нужно жить… запихивать их в надежную коробку, из которой невозможно сбежать и которую затем придется хранить на складе своих воспоминаний. Юки скептически сказала:

— Тебя не беспокоит, что это мерзкое существо меня осквернило?

Я сказал с мрачной искренностью:

— Меня это очень беспокоит. Именно поэтому я его убил. Однако единственная моя забота - это ты, твое здоровье и счастье. Так что, более уместен вопрос: сможешь ли ты преодолеть все это и вернуться к нормальной жизни?

Юки решительно ответила:

— Если ради тебя… я способна на все.

И ЭТО, друзья мои, и есть суть хорошего брака. Вы никогда не одиноки в борьбе. С чем бы вы ни столкнулись, вы справляетесь с этим вместе. Юки - мой боевой корабль… умная, сильная и, что самое главное, обладающая личным мужеством, проистекающим из чувства собственной ценности. Я мог доверять своей жене, что в любой ситуации, требующей личной силы и характера, она поступит правильно. Вместе… жизнь не сможет нас победить.

***

Сначала мы были осторожны. Отчасти из-за моего присутствия при унижении Юки. Она сказала, что… сначала она была настолько подавлена, что даже не могла на меня смотреть. Я, с другой стороны, не собирался поднимать призрак праведно погибшего Сакамото, пока Юки сама не сделает этого. Я знал, что она придет ко мне, когда будет готова поговорить.

Юки боролась со своими демонами. Так что, мы неделю ходили друг вокруг друга на цыпочках. Но было также очевидно, что что-то должно произойти, потому что так не могло продолжаться вечно. Поэтому однажды вечером, после того как старики легли спать, я зашел в гостиную и застал там Юки, ожидающую меня.

Ее красивые глаза, похожие на сёдзи (традиционные японские раздвижные окна), были иными - менее настороженными, более открытыми, сияющими от волнения. Она сказала:

— Давай прогуляемся.

Наш дом находился чуть севернее Фигероа, бывшей границей Маленького Токио, в районе парка Виста-Эрмоса. Парк Эрмоса представляет собой участок незастроенной зеленой зоны площадью в четыре гектара, с маленькими тропинками, прорезающими лес и луга. Он существует и сегодня, хотя и был застроен.

Я следовал за покачивающейся попой Юки через улицу Толука в парк. Мне пришла в голову ироничная мысль, что она всегда ведет меня в заросли, когда должно произойти что-то важное. Мы шли сквозь деревья и вверх по холму, пока не вышли на край луга, усыпанного желтыми одуванчиками. Я всегда считал их красивыми, а не сорняками.

Вид на центр Лос-Анджелеса с нашей возвышенности был потрясающим. Вокруг нас слышались все шумы оживленной жаркой летней ночи. Пахло лесом и землей. Полная луна озаряла окружающие деревья неземным светом.

На Юки было простое белое платье. Ее великолепные стройные ноги были вытянуты перед собой. С ее идеальным лицом и огромными темными глазами она напоминала классическую японскую кудзюрю - лесную нимфу. Она грациозно села и похлопала по траве рядом с собой. Я сел. Только вот я неуклюже плюхнулся на землю, потому что я - мужчина. Я одарил ее извиняющейся улыбкой, и она улыбнулась в ответ.

Юки сказала:

— Нам нужно прийти к взаимопониманию.

Мне не понравилось, как это прозвучало. Я настороженно спросил:

— К взаимопониманию? О чем?

Она посмотрела на меня как на идиота и просто сказала:

— О нашем будущем как мужа и жены. Мы не занимались сексом с тех пор, как ты вернулся домой. Почему? Я теперь вызываю у тебя отвращение?

У меня внезапно возникло тревожное предчувствие. Может, я слишком много об этом думал? Я просто предположил, что Юки понадобится время, чтобы оправиться от похищения. Поэтому я старался быть внимательным к ее чувствам… активно избегая всего, что могло бы напомнить ей об этом опыте, в частности, о сексе. Вместо этого Юки истолковала это как то, что я не хочу ее, потому что она была осквернена Сакамото… О, женщины!!!

Я был уверен в нескольких вещах. Во-первых, в моей жизни никогда не будет другой женщины, кроме Юки. Она - идеальна: умная, красивая и сильная, настоящая спутница на всю жизнь. Я также знал, что в этом мире я не найду двух Юки. Ее похитил и изнасиловал безумный бывший муж, но она не испытывала ненависти или недоверия к мужчинам - или, возможно, правильнее сказать, ко ВСЕМ мужчинам.

Я просто сказал:

— Я идиот. Я хочу заниматься с тобой любовью два раза в день и три раза по воскресеньям. Но заставлял себя избегать секса с тобой, пока ты не переживешь свой отрицательный опыт с Сакамото.

Юки бросила на меня предупреждающий взгляд, как будто я должен действовать очень осторожно. Я слегка хмыкнул и сказал, смущаясь:

— Так, хочешь сказать, что ты опять готова заниматься сексом?

Юки взорвалась смехом и сказала:

— Ты и впрямь идиот. Для меня любовь с тобой - это исцеление, а не боль. Я хочу, чтобы ты трахал меня, пока смерть не разлучит нас.

В этот момент мы стали единым целым. Сексуальное напряжение, нараставшее в течение недели, вылилось в спонтанный поцелуй. Юки застонала, прижалась ко мне, и ее рот широко раскрылся, в то время как наши языки вступили в схватку.

Так мы целовались, казалось, целую вечность, сливаясь друг с другом, словно создавая четвероногого человека. Затем откатились в стороны, оба потрясенные той колоссальной волной страсти, которую выпустили на свободу. Я посмотрел на Юки, и ее глаза были дикими от тоски.

Мы опять начали целоваться. Но на этот раз я оказался сверху. Она тяжело дышала, широко раздвинув ноги, приподняв колени и болтая ступнями. Может быть, инициатором была она, а может, я. Знаю только, что окончательное соединение произошло без малейшего воспоминания о том, как это было, а потом мы стали единым целым.

К своему полному изумлению, я обнаружил, насколько легко отбросить все внутренние барьеры, если занимаешься любовью с правильным человеком. И мы потерялись вместе с Юки в каком-то мимолетном потустороннем раю. Вогезы стали лишь смутным воспоминанием, и я был дома.

Юки миниатюрна и изящна, гораздо меньше меня. Но ее тело почти пышное по сравнению с ее ростом. Ее грудь не казалась бы такой большой у более крупной женщины. Но на Юки ее сиськи выглядят как два больших холма. Ее талия настолько тонка, что я легко могу обхватить ее двумя ладонями, а бедра и бока твердые и мускулистые. Но главной ее гордостью являются ноги. Ноги Юки - длинные, стройные и настолько идеально вылепленные, что им место в музее.

Платье Юки было задрано до талии, а трусики каким-то образом исчезли. Ощущение было влажным, горячим и наполненным феромонами. Я вошел в Юки по самую рукоять, не двигаясь, опираясь на руки и вглядываясь в бездонные черные глаза возлюбленной.

В ее глазах светился глубокий, женственный дух. В них коренились ее преданность, а также обещание хранить верность. Со своей стороны, я заверил, что принадлежу ей навеки и что готов умереть, лишь бы не причинить ей боль. Тем не менее, неизбежно, духовная связь должна была уступить место чему-то более первородному. Юки застонала, ее глаза закатились, и она издала стон, исходящий из глубин ее души.

Все произошло очень быстро. Голова Юки откинулась назад, и она обхватила мою задницу ногами. Ее руки шлепали по моей спине, а бедра взметнулись вверх, чтобы принять меня в себя так глубоко, как только можно. В тот момент я был далек от здравомыслия. Поэтому не помню подробностей того любовного акта, а это была любовь, а не просто секс. Но я точно помню, что Юки была безумно увлечена, в равной мере принимая и отдавая.

В этом соитии не было ничего даже отдаленно неуверенного или утонченного. Двое молодых людей энергично преодолевали духовную пропасть между собой посредством тесной физической связи. Мы оба знали, что это станет исторической вехой в наших жизнях. С этого дня мы с ней останемся вдвоем против всего мира.

Мы танцевали страстный танец любви в течение неопределенного времени, а затем Юки начала беспокойно двигаться подо мной. Ее ноги начали неустанно дрожать, а бедра - волнообразно покачиваться. В конце концов это завершилось громким выдохом. Затем началось ритмичное сжатие ее внутренних мышц.

Юки охватила приступ неконтролируемой дрожи, и она стала повторять по-японски:

— Мотто! (Еще! Еще!)

Мне не требовался переводчик, чтобы понять, что она просит меня не останавливаться. Когда же настал мой момент, это было словно окно, открывшееся к истинному пониманию важнейших вещей в жизни.

Мы лежали бок о бок, тяжело дыша. Наконец, я собрался с силами, чтобы взять ее маленькую руку, а она сжала мою. Я не собирался отпускать ее никогда в жизни. Я сказал:

— Другой женщины у меня не будет. Без тебя я умру.

В ее голосе слышались слезы, когда она ответила:

—  Это все, чего я когда-либо хотела. У нас будет долгий совместный брак.

***

Закон о помощи ветеранам (GI Bill) облегчил мое возвращение к жизни в процветающей послевоенной Америке. Университет Южной Калифорнии зачел мне курсы, которые я прослушал в 1940-41 годах. Однако я хотел пройти их вновь, чтобы убедиться, что освоил основы инженерной профессии. Поэтому я начал с нуля как первокурсник. Обучение оплатил Департамент по делам ветеранов. Я очень серьезно относился к учебе, как и ко всему остальному в своей жизни. Вы правы… Я - маленький привередливый ботаник. Но именно этого и ждут от инженера… внимательности и скрупулезности.

Я также использовал свои льготы от Департамента по делам ветеранов, чтобы купить для нас с Юки дом побольше, прямо на той же улице, что и наш нынешний. У него такой же забор, как у того, где все мы жили. Но теперь у моих родителей есть собственное пространство, что восстановило их гордость и честь и чудесным образом пошло на пользу их здоровью. Теперь их дом окружают цветы, а на заднем дворе растут рядами овощи, за которыми тщательно ухаживают два пожилых, но очень крепких японца.

Мои родители, возможно, потеряли все, но жизнь, которую они ведет сейчас, наполнена радостью. Их счастье еще больше усилилось новостью о том, что Юки беременна их первым внуком. После этого мы планировали завести еще много детей, поэтому нам и нужен дом побольше.

В отличие от сегодняшнего дня, отцам было запрещено находиться в родильной палате. Поэтому я практически прочертил по полу борозду, ходя туда-сюда, пока за мной не пришла медсестра.

Было яркое и солнечное позднеосеннее утро в великолепный день в Лос-Анджелесе, почти ровно через три года после моего испытания в Вогезах. Ой-ой-ой… кажется, что было это целый век назад.

Я вошел в родильную палату и увидел Юки. Она выглядела так, словно провела ночь, борясь с гризли. Но на ее лице было самое сияющее выражение, когда она прижимала к себе ту, кто, клянусь, была одним из самых ярких ангелов Бога. Глазки крошечной девочки были прикованы ко мне, и в тот момент, когда она меня увидела, на ее маленьком личике расцвела улыбка. Говорят, что младенцы ничего не видят и что эта улыбка вызвана газами. Но я-то знаю, что видел ее.

Счастливый брак приносит эмоциональное обогащение: каждое новое лицо в геометрической прогрессии увеличивает ваше счастье. Именно это принесла нам маленькая Виола.

Что?!! Думаете, каждый ребенок японцев в третьем поколении должен иметь японское имя? То была послевоенная Америка, и мы, японцы, снова стали гражданами Соединенных Штатов… теперь… а не презираемыми иностранцами, годными лишь для концентрационных лагерей.

Следующим был Роберт, которого мы звали «Слагго» (популярный зеленый пучеглазый персонаж). Он получил это прозвище, потому что был таким большим и неугомонным. Мы знали, от кого он унаследовал свой рост… от меня… но не имели ни малейшего представления, откуда у него взялся его - скажем так, «агрессивный» - характер. Юки и я - читатели и мыслители, а не те, кто заставил бы монголов выглядеть мирной группой странствующих святых. Но мой дорогой сын Роберт с самого дня своего появления был неумолимым маленьким террористом.

Затем была милая Нэнси, такая же скромная и почтительная, как ее мать… или какой она была раньше. Должно быть, то были японские гены, потому что никто в семье не был покорным…  сейчас. Жизнь со старшим братом со временем изменила отношение Нэнси к вежливости. К шести годам она стала хитрой как Макиавелли, а Слагго проводил много времени, будучи обвиняемым в том, чего не делал

Весной 1954 года я закончил с отличием университет Южной Калифорнии. Заняло это у меня в два раза больше времени, чем у обычного студента, потому что мне требовалось работать и содержать семью. Едва получив диплом, я начал искать работу, не связанную с ландшафтным дизайном - знаете, мы, японцы… любим выращивать растения.

Профессор физики из университета Южной Калифорнии познакомил меня с технологией полупроводников, и я захотел изучить это новое явление, так как оно было альтернативой вакуумным трубкам, обеспечивавшим работу всех электронных устройств на планете. Имею в виду, что транзисторы выглядят как серьезно развивающаяся отрасль. Сложность в том, чтобы заставить все эти маленькие кремниевые микромодули взаимодействовать так же, как они делают это в гораздо более крупных корпусах вакуумных трубок. Именно в этом я - эксперт.

В начале 1955 года Билл Шокли перебрался со своим расистским, но гениальным задом в Маунтин-Вью, Калифорния, чтобы быть поближе к своей стареющей матери. Поскольку Шокли, по сути, - крестный отец транзисторной индустрии, он также основал небольшую компанию, скромно названную «Лабораторией полупроводников Шокли». Маленькая фабрика Шокли производит кремниевые транзисторы, что также породило новое название для долины, в которой она располагается.

Я убежден, что будущее - за транзисторами. Поэтому присоединился к веселой команде Шокли. То был риск, о котором я никогда не пожалел. Юки и дети переехали из нашего дома в Виста-Эрмоса в Лос-Альтос, что было дорого. Однако цены на недвижимость в Лос-Анджелесе стали просто заоблачными, а мы уже накопили значительный капитал. Так что, могли себе это позволить.

Уильям Шокли, возможно, был худшим боссом, на которого я когда-либо работал, и помните, я провел некоторое время, трудясь под несчастным и губительным руководством генерала Джона Дальквиста. Шокли был психом, деспотичным, властолюбивым, сумасбродным, ему было трудно угодить, с все более параноидальным характером. В конце концов, его выходки заставили меня и семерых других ведущих исследователей уволиться и основать собственную компанию, Fairchild Semiconductor, что принесло нам прозвище «восьмерка предателей».

Это прозвище никак на нас не повлияло. Отчасти потому, что репутация Шокли как человека, у которого не все в порядке с головой, и послужила оправданием для нашего ухода. Почти сразу после нашего ухода компания Шокли обанкротилась, в то время как я проработал в Fairchild тридцать лет, и стал чрезвычайно богат благодаря опционам на акции и патентам в развивающейся полупроводниковой индустрии.

После того как я ушел из бизнеса, мы с Юки переехали на север полуострова в маленький викторианский домик-жемчужину в Пресидио-Хайтс. Виола, бывшая гордостью и радостью своего папы, пошла по моим стопам в Fairchild и уже прошла через все взлеты и падения, чтобы занять руководящую должность.

В то же время Слагго живет на миллионы, которые заработал в «Форти Найнерс» - во время знаменитой Золотой лихорадки в Калифорнии.

 Японский полузащитник ростом метр девяносто три и весом сто тринадцать килограмм, бьющий как метеорит, покончивший с динозаврами, мог бы быть генетическим уродцем. Но мой мальчик Роберт был также худшим кошмаром для сторонников превосходства белой расы.

Наконец, моя милая маленькая Нэнси стала медийной личностью на рынке залива Сан-Франциско. Это стало неожиданностью, учитывая, какой застенчивой она была в детстве. Но Нэнси унаследовала силу и ум своей матери, и по-прежнему столь же хитра, как и в шесть лет. Она берет эксклюзивные интервью у всех. Никто не знает, как ей это удается. Я горжусь своей маленькой кошечкой.

Что касается Юки и меня… хороший брак - это истинный союз двух личностей. Вы делитесь хорошими моментами. Но дело не только в этом. Жизнь - сука, каким бы комфортным и безопасным ни было ваше положение, и требует компромиссов ради супружеской гармонии… даже если это ложится на вас тяжелым бременем. Но это - малая жертва по сравнению с той связью, которая налажена с другой душой.

К тому времени, когда достигаешь солидного возраста, секс уже практически не имеет к этому отношения. И увядающая красота партнера тоже не является проблемой. Для меня Юки была столь же восхитительно красива, как и в тот день, когда я ее встретил. Но если смотреть реально, ее черные волосы стали белыми как ват, а измученное временем лицо утратило юношескую гладкость.

Так, что же это за таинственная сила, заставляющая двух людей быть преданными друг другу, даже когда роза уже отцвела? Это - переплетение жизненного опыта в единый гобелен, которым является ваша совместная жизнь. И в этом отношении вы никогда не будете одиноки… пока не останетесь одни.

Один из вас в конце концов умрет; это неизбежно. Что создает странное соревнование… в котором победителем становится тот, кто уйдет первым. А проигравший остается жить без неотъемлемой части своего существования. Потеря руки - плохая аналогия, скорее, это - как потеря всего себя.

Вероятность того, что у кого-то, столь физически совершенного как Юки, где-то в теле может скрываться дефект, была невообразима. Но в один благоприятный день я читал колонку Херба Кэйна, когда солнце рассеяло утренний туман. Юки сидела рядом со мной на нашем диване, читая свой экземпляр «Chronicle»… так же, как мы делали это вместе последние пятьдесят пять лет.

Некоторые пары в такой момент брака предпочитают разные комнаты. Но нам с Юки не нравится быть порознь. Просто вот такие мы. Ну, то есть, серьезно, кто бы хотел расстаться с единственным человеком, от которого черпает силы? Именно тогда Юки прервала наш мирный момент, испуганно воскликнув:

— О!

Голос был встревоженным.

Я бегло взглянул в ее сторону, и она выглядела так, будто заснула. Я сказал:

— Эй, соня, проснись.

Она не пошевелилась. Я прикоснулся к ней, все больше впадая в отчаяние. Реакции нет. Я выхватил свой телефон - тот самый, с технологией печатных плат, в разработке которых принимал участие, - и дрожащими руками набрал 911.

Это была аневризма аорты, словно палец Божий. Такого никто не мог предвидеть, и никто не смог бы спасти мою жену, когда это случилось. Смерть была примерно столь же быстра и безболезненна, о коей можно лишь мечтать. Но она унесла мою душу. Я знаю, что это звучит как гипербола. Но после этого я не вижу перед собой иного выхода, кроме пустоты и ничтожества.

Я пережил лагеря, пережил немцев, и боль, и неуверенность, которые испытывал в обоих этих ужасных случаях, были ничтожны в сравнении с тем, что почувствовал после потери жены. Иногда идешь вперед, а иногда умираешь. Теперь мне остается лишь последнее.

Тем не менее, есть одно дело, которое я должен сделать, прежде чем присоединиться к своей возлюбленной в загробном мире. Это - увековечение нашей жизни в том месте, где все и началось - в лагере для интернированных в Постоне. Я никогда не был особо религиозен. Синтоизм - скорее способ правильно прожить свою жизнь, чем проведение редких воскресений в усладе показной церемонией.

Но, как и любой другой последователь синтоизма, я НА САМОМ ДЕЛЕ верю, что душа отделена от тела. Так что, смерть - не обязательно конец существования. Я в этом уверен… И мы с Юки снова будем вместе, если в этом мире есть справедливость.

Эпилог

Мерседес бесшумно прокатился через медленно открывающиеся ворота. Каждый сантиметр территории был благоустроен, и осенние цветы - циннии, вербена и алиссум - были в полном цветении. Внучка осторожно заехала в ближайший отсек гаража на три машины. Ее дорогой темно-синий BMW X6 стоял на круговой дорожке, где она оставила его три дня назад.

Старик с трудом выбрался из машины; боли и недуги выдавали его преклонный возраст. Он с иронией заметил:

— Надо было лучше о себе заботиться.

Затем он медленно и с трудом поднялся по ступенькам, ведущим из гаража в дом. Наверху он обернулся и помахал внучке в знак благодарности. Это было почти как благословение. Она в ответ послала ему воздушный поцелуй и направилась к своей машине.

Старик закрыл дверь гаража. Затем замер в раздумьях. Как будто перебирал в уме то, что только что сделал. Он почтил свой брак в том месте, где тот состоялся… в удушающей жаре и пыли старого учебного корпуса в лагере Постон и теперь пробормотал:

— Все кончено.

Теперь ему оставалось лишь ждать.

Температура на улице была типичной для осеннего Сан-Франциско. Именно поэтому там так популярна шерсть во всех ее проявлениях. Старик подошел и отрегулировал на несколько градусов термостат. Затем вошел в гостиную с ее пятиметровыми потолками, огромным эркером и потрясающим видом на Золотые Ворота и округ Марин за ними.

Минуту он стоял, впитывая это. Затем повернулся, подошел к старому дубовому шкафу и вытащил нижний ящик. Внутри лежала коллекция коробок с медалями - всего восемь: три «Пурпурных сердца», три «Бронзовые звезды», одна «Серебряная звезда» и Золотая медаль Конгресса, которую выжившие члены 442-го полка получили через шестьдесят лет после войны. Он пробормотал себе под нос:

— Банзай!! Вперед, ва-банк.

Затем отнес эту небольшую стопку в роскошную спальню своего дома.

Аккуратно положил коробки на тумбочку из красного дерева, по очереди открывая их. Затем, не снимая одежды, лег на кровать. В последнее время у него случались приступы - глубокое, тошнотворное, головокружительное ощущение, будто пол проваливается под ним. По этому поводу он обычно обращался к врачу. Но эти моменты приближающейся смерти давали ему искру надежды.

Старик решил не совершать сеппуку, ведь это - японский обычай, а он - американец. Смерть должна быть естественной. Поэтому каждый раз, когда чувствовал приближение одного из этих приступов, он испытывал надежду. Ложился на кровать, закрывал глаза и бормотал:

— Я иду, любовь моя.

А после ждал.

Это был ритуал, которому он постоянно следовал, с тех пор как начались приступы. Каждый раз, чувствуя приближающуюся тьму, он лежал на кровати, иногда даже задремывая. Затем, когда ничего не случалось, он вставал, разочарованный, и уныло выходил из комнаты.

Однако на этот раз он почувствовал гораздо более сильное ощущение падения. Именно тогда он услышал нежный голос, говорящий: Я ждала тебя, любовь моя.

Люди, обнаружившие старика, говорили, что на его лице было выражение глубочайшей радости.

Примечания автора

Эта история реальна, и все что было, описано точно. Мне не разрешено вставлять ссылки в эти посты. Но если захотите увидеть трогательную кинематографическую иллюстрацию этого рассказа, погуглите сцену с пьяным мистером Мияги из первого фильма «Карате-пацан». Она говорит сама за себя.

Я облек эти события в форму личного повествования. Но факт остается фактом: Указ № 9066 (февраль 1942 года) обрек около 120 000 человек японского происхождения на жизнь в одном из десяти концентрационных лагерей, расположенных в Калифорнии, Аризоне, Вайоминге, Колорадо, Юте, Айдахо и Арканзасе. Депортации начались почти сразу, без каких бы то ни было надлежащих судебных процедур. Две трети депортированных людей всегда были гражданами США.

Сами лагеря резко контрастировали с привычным образом жизни интернированных. Окружающая местность была, мягко говоря, дикой. Лагерь был огорожен забором из колючей проволоки, за которым находилась группа наспех построенных, переполненных, неизолированных бараков с минимальной обстановкой. Интернированным запрещалось брать с собой больше одного чемодана. В результате они были вынуждены продать свои дома и предприятия. То есть… если, конечно, могли найти кого-либо, кто был бы готов их купить.

Я выбрал лагерь для интернированных «Постен», потому что он, пожалуй, был самым печально известным из десяти лагерей. Был построен на землях резерваций племен мохаве, чемехуеви, хопи и навахо, несмотря на яростные протесты их племенных советов. Племена помнили, что было сделано с их предками в прошлом веке, и отказались участвовать в любом заключении, основанном на расовой принадлежности человека, тем самым сохранив свою честь.

Солдаты 442-й полковой боевой группы прибыли прямо из этих лагерей - точно так, как я описал здесь, - за исключением Первого батальона 442-го полка, который неофициально прозвали «Батальоном Пурпурного Сердца». Он состоял из членов Гавайской Национальной гвардии. В то время Гавайи не были штатом и не налагали на своих японских граждан таких же ограничений, как континентальные Соединенные Штаты.

Сотый пехотный батальон участвовал в боях в таких местах как Монте-Кассино, прежде чем в июне 1944 года был придан 442-му полку в качестве 100-го батальона - фактически, 1-го батальона 442-го пехотного полка. Два других батальона 442-го полка состояли из добровольцев-нисэй и призывников, набранных из лагерей.

И, черт возьми… как же эти парни умели сражаться!

Исторически зафиксировано, что… с учетом своего размера и срока службы 442-й полковой боевой группы является самым титулованным подразделением в истории вооруженных сил США. Три пехотных батальона нисэй и один артиллерийский, а также инженерная рота были награждены восемью Президентскими почетными грамотами, пять из которых были вручены за один месяц.

Отдельные солдаты 442-го полка получили более 18 143 наград, все из которых менее чем за два года. Среди этих наград были 21 Медаль Почета, 29 Крестов за выдающиеся заслуги, 560 Серебряных звезд, более 4 000 Бронзовых звезд, а также более 4 000 Пурпурных сердец. И вот, наконец, в 2011 году, через шестьдесят семь лет после того, как они сражались и проливали кровь в Вогезах, 442-й полк получил Золотую медаль Конгресса, высшую гражданскую награду, присуждаемую Соединенными Штатами.

Несмотря на свою храбрость и самопожертвование, американцы японского происхождения из 442-го полка столкнулись с теми же старыми расистскими настроениями, когда вернулись домой. Все это не стало новостью для вернувшихся ветеранов. Они отреагировали на бессмысленные оскорбления с привычным достоинством и быстро вернулись к продуктивной жизни без каких-либо упреков или суеты. Так же, как и герой этой истории.

Только сорок три года спустя США официально принесли извинения за лагеря интернированных и признали героизм 442-го полка во Второй мировой войне. Это был политически выгодный шаг и случился он уже после того, как любое возмущение, связанное с несправедливостью интернирования японцев, в ходе истории ушло в небытие. И поэтому, как и все другие действия, которые мы, как общество, предпочитаем замалчивать, лагеря были отмечены мимоходом, а затем забыты.

В 1962 году губернатор Техаса Джон Коннелли присвоил 442-му полку почетный статус техасского за спасение «Потерянного батальона». Что было вполне справедливо, учитывая, что ради спасения двухсот одиннадцати техасцев были принесены в жертву восемьсот американцев японского происхождения. Для тех из вас, кто занимается арифметикой… позвольте напомнить, что тогда были другие времена… возможно.

Однако мужество и доблесть никогда не меняются, и в анналах американской военной истории ни одна часть не проявила больше старомодного патриотизма, преданности долгу, чести и чистой храбрости, чем американцы японского происхождения из 442-й боевой полковой группы – «Вперед, ва-банк»!!

Авторские права: Дэниел Тибериус Айверсон, Анн-Арбор, Мичиган