Тишина прибрежной деревни была обманчивой. Она была наполнена мирными звуками: плеском волн о песок, криками детей, игравших у воды, скрипом ткацких станков и размеренными голосами женщин, обрабатывающих рыбу. Воздух пах солью, влажным деревом и дымком от очагов, где готовился обед. Это был один из тех редких дней, когда сама Эйва, казалось, вздыхала в полном покое.

Именно поэтому, когда тень упала на солнце, никто сразу не понял, что происходит. Сначала это было просто потемнение, будто огромная туча закрыла светило. Но туч не было. Только ясное, безоблачное небо.

Глаза старейшин поднялись к небу. И застыли.

С солнечной стороны, против ослепительного света, вырисовалась черная, колышущаяся стена. Не туча. Полчище. Сотни силуэтов верхом на икранах. Но это были не те благородные горные банши клана Оматикайя. Эти икраны были мельче, костлявее, с косящими, безумными глазами и подпиленными до острых клыков зубами. А на их спинах...

«О, Эйва...» — хриплый шепот вырвался у вождя деревни, старого воина по имени Атукан. Его рука инстинктивно потянулась к тотемному ножу у пояса, но пальцы дрожали. — «Народ Пепла! Манкван!»

Его крик, полный первобытного ужаса, разорвал идиллию. В следующее мгновение небо над деревней почернело от града стрел. Не обычных, охотничьих, а тяжелых, с широкими наконечниками, предназначенных не для убийства зверя, а для пробивания живой плоти. Они посыпались на хижины, на площадь, на людей, застигнутых врасплох.

Первые крики боли и ужаса смешались с рёвом приближающейся орды. Жители деревни начали падать, пронзённые, захлёбываясь кровью. Но они были на’ви. Шок длился лишь мгновение. Мужчины, женщины, даже подростки бросились к оружию — лукам, копьям, дубинкам. Их лица, секунду назад мирные, исказились боевой яростью. Они начали стихийно выстраиваться, пытаясь создать хоть какое-то подобие обороны на главной площади.

Но Народ Пепла уже приземлялся. Это был не организованный манёвр, а обрушившаяся с небес лавина когтей, зубов и безумия. Земля содрогнулась от тяжёлых ударов сотен копыт. И тут же, поверх рёва икранов и боевых кличей, раздались новые, чужеродные звуки — резкие, сухие хлопки выстрелов. Из-за поднятой тучи пыли потянулись серые дымки. В первых рядах защитников деревни возникли кровавые бреши. Тела вздрагивали и отлетали назад, не от удара копья, а от невидимого удара, разрывающего плоть изнутри.

Впереди всей этой адской кавалькады, на самом крупном и свирепом икране, летела Варанг. Рядом с ней, на своём собственном, более дисциплинированном скакуне, держался Куорич в аватаре. Он был одет в простую, практичную форму, его лицо было каменной маской наблюдателя.

Варанг же была воплощением хаоса. Её стройная фигура казалась центром бури. Она подняла руку с огнемётом, словно скипетр, и её голос прорезал весь шум:

— Я — ДУХ ОГНЯ! ВПЕРЁД! УБИТЬ ВСЕХ!

Её воины ответили диким, нестройным воплем, в котором не было боевого клича, а только жажда крови. И ад начался.

Это не была битва. Это было избиение, перемешанное с садистским карнавалом. Вокруг падали икраны, сражённые стрелами или пулями своих же сородичей. Поднимались сбитые всадники, один, с кровью, текущей из ушей, сидя на корточках, пытался зарядить винтовку, не обращая внимания на копьё, воткнувшееся в землю в сантиметре от его ноги. Жители деревни, схватив луки, метались, стреляя во все стороны, и их пронзали длинными копьями, поднимая на них, как на вилы. Всадники на икранах проносились мимо, хватая испуганных на’ви за волосы, вырывая их из толпы, и одним резким движением ножа снимали окровавленные скальпы, прежде чем бросить ещё дёргающееся тело на землю.

Толпы воинов Народа Пепла, спрыгнув с икранов, топтали упавших, давя их тяжёлыми ногами. Кое-кто из раненых на’ви впал в ступор, сидя в лужах собственной крови и ничего не понимая. Другие, побледневшие под масками из пыли и гари, шатаясь, с пустыми глазами шли навстречу вражеским копьям, предпочитая быструю смерть плену.

А Народ Пепла надвигался стеной безумия. Полуголые всадники с телами, раскрашенными в кроваво-красные и угольно-чёрные узоры, с автоматами на ремнях и пучками стрел, зажатыми в зубах. Их головные уборы были кошмаром таксидермиста и портного: перья, рога, лоскуты ярких тканей, вплетённые в дреды вместе с высушенными кистями рук мелких животных, которые болтались, как жуткие побрякушки. Лица были размалёваны грубо, нелепо, превращая их в труппу верховых клоунов из самых тёмных глубин подсознания.

Они не просто убивали. Они оскверняли. Они срывали с мёртвых одежду, хватая и живых, и мёртвых за волосы, отрывая скальпы одним резким движением. Они рубили направо и налево, отсекая руки, ноги, головы. Некоторые, опустившись на колени рядом с ещё дышащими телами, вспарывали животы, запускали внутрь руки и, воздевая окровавленные кулаки, полные синих кишок и гениталий, издавали победные вопли. Они катались в лужах крови, перемазываясь в ней с головы до ног, будто принимая ритуальную ванну.

А потом началось худшее. Группы воинов, опьянённых кровью и властью, набрасывались на ещё живых, но тяжело раненых на’ви, прижимали их к земле. Женщин, мужчин - всё равно. Раздавались нечеловеческие крики — уже не от боли ран, а от нового, глумливого насилия. Дикари что-то кричали друг другу, их голоса хрипли от напряжения и восторга.

Деревня была не просто захвачена. Она была поглощена, переварена и выплюнута в виде кровавого месива за считанные минуты.

Воздух был густым, как бульон — от дыма горящих хижин, пороховой гари, запаха палёной плоти и медной, всепроникающей вонью крови. Вопли, хрипы, треск огня и сухие щелчки добивающих выстрелов сливались в единый, оглушительный гимн уничтожения.

За всем этим Куорич наблюдал со своей позиции на окраине бойни. Он стоял неподвижно, лишь глаза холодно скользили по полю, оценивая эффективность, дислокацию, уровень сопротивления. Вот она, думал он без тени эмоций, настоящая война. Дикая, неконтролируемая, иррациональная. Как и вы сами. Ваши духи, ваша Эйва... где они теперь? Он не получал никакого удовольствия от происходящего. Даже наоборот. Он был солдатом, а не дикарем. Он видел инструмент — грубый, опасный, но невероятно эффективный. Он делал свою работу: изучал, тестировал, направлял. Варанг и её орда были молотом. А он определял, куда этот молот должен ударить.

Варанг же веселилась. По-настоящему. Она носилась среди дыма и пламени на своём икране, поливая из огнемёта всё, что могло гореть: хижины, сложенные припасы, даже тела. Её смех резал воздух. Она целилась в убегающих, в раненых, и с наслаждением наблюдала, как они превращаются в живые факелы, мечущиеся и кричащие, пока не падали, обугленные. Её стройная фигура, озарённая отсветами пожара, мелькала в клубах чёрного дыма, как демон из древнего мифа. Её грудь тяжело вздымалась, но не от усталости — от переизбытка энергии, от адреналина, который не находил выхода в одном лишь убийстве. Пламя отражалось в её огромных глазах крошечными, пляшущими адскими огоньками. Она облизнула губы.

Затем, насытившись огнём, её возбуждение нашло новый выход. Её взгляд, горящий нечеловеческим огнём, нашёл Куорича. Она бросилась к нему, не бегом, а стремительным, хищным движением гепарда. Пыль клубилась за её пятками. Она не сказала ни слова. Смысл слов растворился в грохоте падающих балок и предсмертных стонов. Вместо этого она, оказавшись перед ним, резко развернулась спиной и стала на четвереньки, её хвост высоко взметнулся, призывно задрался, обнажая влажную, запачканную пеплом и кровью щель между синих, напряжённых ягодиц.

Куорич не стал ждать. Не было ни прелюдии, ни вопроса. Он подошёл сзади, одной рукой упёрся ей в спину, другой направил свой уже готовый член. И резко, с силой, вошёл в неё до самого основания.

Варанг вскрикнула — не от боли, а от дикого, животного восторга. Её крик был полон такого возбуждения, что заглушил на мгновение окружающий ад. В нём не было ничего от боли — только чистейший, неразбавленный экстаз от этого насильственного, полного вторжения. Её тело дёрнулось вперёд, её когти впились в обугленную почву, сдирая с неё длинные, чёрные занозы.

И они начали. Яростно, безжалостно, как два зверя, помешанные на одном инстинкте. Куорич трахал её с той же методичной, сокрушительной силой, с какой его люди вели войны. Каждый толчок вгонял её тело вперёд, заставляя её грудью тереться о шершавую землю. Он использовал всю силу своего аватара, каждую мышцу спины и бёдер, работая с методичностью поршня. Ритм был жёстким, неумолимым, совпадающим не с биением сердец, а с отдалёнными взрывами и очередями. Её когти впивались в землю, вырывая клочья травы и грунта. Она отвечала ему встречными движениями бёдер, её внутренности сжимались вокруг него с такой силой, что было больно, и эта боль лишь подстёгивала обоих. Каждое такое судорожное сжатие заставляло её издавать короткий, хриплый выдох, больше похожий на рычание.

Её хвост, всё ещё задранный, теперь обвился вокруг его поясницы, не нежно, а как удав, сжимаясь, подтягивая его ближе, усиливая глубину проникновения. Кончик её хвоста с острым, как бритва, шипом скользил по его спине, оставляя на коже тонкие, горящие царапины.

Фоном для их безумного соития был финальный акт трагедии. Вокруг стонали умирающие, что-то невнятно бормотали в предсмертной агонии. Визжали раненые икраны с перебитыми ногами. Пронзительно, до хрипоты кричали насилуемые на’ви, чьи голоса постепенно слабели и обрывались. И над всем этим парил вопль Варанг, который она издавала в такт его яростным толчкам — нечеловеческий визг, полный абсолютной, безраздельной власти и наслаждения.

Звуки их соития тонули в общем хаосе, но были отчётливо слышны им самим: громкие, влажные шлёпки кожи о кожу, её прерывистое, хриплое дыхание, его более ровные, но напряжённые выдохи. Она начала что-то выкрикивать на своём гортанном языке, слова, лишённые смысла для него, но полные самой сути происходящего — приказы, проклятия, мольбы о большем.

Куорич одной рукой отпустил её бедро и схватил её за дреды у затылка, оттянув её голову назад. Её шея выгнулась, обнажив горло. Он пригнулся и впился зубами в место соединения шеи и плеча, туда, где пульсировала крупная артерия. Не чтобы перегрызть, а чтобы пометить, чтобы причинить боль, которая смешалась бы с наслаждением. Варанг взвыла от восторга, её тело затряслось в новой судороге.

Он чувствовал, как внутри неё всё сжимается, готовясь к кульминации. Он ускорил темп, его движения стали почти неистовыми, теряя солдатскую выверенность, превращаясь в ту же животную ярость, что двигала ею. Он бился в ней, как в агонии, каждый толчок выбивая из неё новый, более высокий визг.

Когда её оргазм накрыл её, это было похоже на внутренний взрыв. Всё её тело выгнулось в неестественной судороге, её вопль перекрыл на секунду все звуки ада. Через насильственную, примитивную нейронную связь, которую она установила в начале боя и которая теперь лишь тлела на задворках сознания, волна этого извращённого экстаза, смешанного с видениями горящих тел и её собственного торжества, ударила и в Куорича. Её внутренности сжали его член с такой силой, что у него потемнело в глазах, а по спине пробежала судорога. Волны её конвульсий передавались ему через каждое соединение их тел. Он кончил следом, его семя выплеснувшись в её содрогающуюся глубину, его собственное, холодное удовлетворение от хорошо выполненной задачи смешиваясь с её животной ликованием.

Они замерли, соединённые, тяжело дыша. Угар войны, крови и секса медленно рассеивался, оставляя после себя только физическую усталость, липкость и запах смерти, смешанный с их собственными выделениями. Запах гари, крови и секса висел вокруг них плотным облаком. Сражение вокруг, казалось, стихло, превратившись в фон — стоны, редкие выстрелы, потрескивание огня.

Варанг первой пошевелилась. Она слабо дернула плечом, давая понять, чтобы он слез. Куорич медленно выскользнул из неё, отступил на шаг, его дыхание постепенно выравнивалось. Он смотрел на её спину, на следы своих пальцев на её бёдрах, на капли его семени, уже вытекающие из неё и смешивающиеся с грязью на её внутренней стороне бедра.

Она обернулась. Её лицо было тем же — безумным, размалёванным. Но в глазах что-то на мгновение застыло. Не удовлетворение. Не нежность. Пустота. Совершенная, абсолютная пустота, которую только что заполняло чистое, нефильтрованное насилие в самой интимной его форме.

Она отвернулась, подняла с земли валявшийся неподалёку огнемёт и, не оглядываясь, пошла в сторону ещё дымящихся развалин, её походка была немного неуверенной, но целеустремлённой.

Куорич поправлял одежду. Его лицо было таким же бесстрастным, как и до начала резни. Он окинул взглядом дымящиеся руины деревни, усеянные телами, по которым уже сновали воины Народа Пепла, добивая раненых и собирая трофеи.

«Ну, — подумал он, отряхивая пыль с рукава. — Дальше Джейк прятаться не сможет. Теперь будем ждать его ответа».

Ответа на послание, написанное кровью и огнём. Послание, которое нельзя было проигнорировать.