Дорогие читатели, хочу сразу извиниться и поделиться необычной работой... На ваш суд представляю рассказ в двух вариантах. Этот случай меня тронул давно уже, в коротких записках не менее странного автора ЕлМих. Но первый вариант своей версии, я написал сам. А вот второй - мне выдал "помощник" которого теперь используют все начинающие творцы эротического жанра. И мне он тоже показался очень не плохим. Жалко стало не поделиться с Вами. Вдруг кому то ещё "Зайдёт"...

Поезд прибыл в родной город поздним вечером. Ольга вышла на перрон, вдохнула знакомый запах вокзала и поймала такси. Когда машина свернула во двор старой пятиэтажки-хрущёвки, сердце у неё почему-то сжалось. Всё осталось точно таким же: облупившиеся стены подъезда, скрипучая дверь, тусклая лампочка на лестнице. Она поднялась на третий этаж и нажала кнопку звонка.

Дверь открыла Полина Сергеевна — мама. За эти три года она почти не изменилась: всё та же аккуратная причёска, усталые, но всё ещё красивые глаза и тёплый, немного грустный взгляд.

— Оленька! Доченька моя… — мама сразу обняла её крепко-крепко, будто боялась, что дочь снова исчезнет. — Проходи, проходи скорее. Я борщ сварила, как ты любишь.

Квартира встретила Ольгу знакомым, чуть затхлым запахом старого дома: смесью пыли, старых обоев, маминых духов и чего-то неуловимо родного. Двушка была крошечной. Коридорчик, где едва можно было разминуться вдвоём, кухня размером с носовой платок и две комнаты, разделённые стеной толщиной со спичечный  коробок. Ольга бросила рюкзак в своей бывшей комнате и невольно улыбнулась: кровать стояла на том же месте, у самой стены, за которой…

Они сели на кухне. Чайник уже кипел. Полина Сергеевна поставила на стол чашки, сахарницу и банку вишнёвого варенья.

— Ну рассказывай, как защитилась? Как там большой мир? — мама смотрела на дочь с гордостью и лёгкой тревогой.

Ольга рассказывала, помешивая ложечкой чай. А потом, словно между прочим, спросила:

— Мам, а как там соседи? Всё так же… шумят?

Полина Сергеевна вздохнула, отставила чашку и посмотрела на дочь долгим взглядом.

— Ох, Оля… Ты даже не представляешь. Помнишь Лёшку с Людкой? Так вот, он давно уже… под поезд попал, пьяный. Насмерть. После этого, мать и сын пить бросили. Оба. Совсем. Стали теперь, даже симпатичными людьми, представляешь? Андрей теперь вон какой — крепкий, улыбчивый, на двадцать восемь выглядит прилично. Людмила тоже… подтянулась. Уже не та синяя алкоголичка, что раньше.

Мама помолчала, словно собиралась с духом.

— Но… это самое… не прекратилось. Всё по прежнему. Как по расписанию — в восемь вечера, через день, да каждый день. Людмила так же орёт на весь подъезд. Женщина отдаётся страсти на всю катушку. Стены-то "картонные"… весь дом слышит.

Ольга почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь. Она опустила глаза в чашку, но перед глазами уже встала та картина трёхлетней давности.

Тогда ей было девятнадцать. Она только что уехала учиться, но перед самым отъездом несколько недель жила дома. Каждую ночь, лёжа в своей узкой кровати, прижавшись ухом к холодной стене, она слушала. Сначала глухие удары кровати о стену. Потом — тяжёлое мужское мычание. А потом — голос Людмилы. Громкий, протяжный, совершенно не стесняющийся. «А-а-а-х… да… глубже, сынок… ещё!..»

Ольга тогда лежала, закусив губу до боли, чтобы не застонать самой. Одна рука была зажата между плотно сжатых бёдер, пальцы скользили по уже мокрым трусикам. Она представляла, как Андрей входит в свою мать, как та выгибается, как её большие груди трясутся от каждого толчка. Пальцы Ольги двигались быстрее, в такт тем доносящимся шлепкам. Ноги начинали дрожать, колени сводило судорогой. Она прикусывала подушку, чтобы не выдать себя, а внутри всё сжималось и пульсировало. Когда Людмила выкрикивала особенно громко и протяжно, Ольга кончала сама: резко, сильно, выгибаясь на кровати. Чувствуя, как горячая волна разливается по всему телу, а трусики становятся совсем мокрыми. Иногда она кончала дважды за одну «сессию» соседей. А потом лежала, тяжело дыша, и стыдно было до дрожи… и невероятно сладко.

— Представляешь, каково мне одной это слушать каждый раз? — вдруг эмоционально произнесла Полина Сергеевна, прерывая воспоминания дочери. Голос у мамы дрогнул. — Я же тоже женщина, Оля… Уже столько лет одна. А они там… через день, как часы. В восемь вечера — и пошло. Стонет так, что у меня самой внутри всё переворачивается. Сижу иногда на кухне и думаю: ну почему у них так, а у меня?..

Ольга молча кивнула. Она чувствовала, как знакомое тепло уже разливается внизу живота, только от слов мамы. Соски под тонкой блузкой слегка затвердели. Она сжала бёдра под столом, пытаясь унять предательскую пульсацию.

— Да… — тихо ответила она, — понимаю, мам.

За окном уже совсем стемнело. Часы на стене показывали без десяти восемь.

Полина Сергеевна поднялась, чтобы убрать чашки. Ольга осталась сидеть, прислушиваясь к тишине квартиры. Стены были такие тонкие… Она знала, что скоро услышит.

И точно — ровно в восемь из-за стены донёсся первый приглушённый стон. Потом ещё один. Глубже. Громче. Людмила получала порцию удовольствия.

Ольга закрыла глаза и невольно улыбнулась уголком губ. Она вернулась домой...

По её режиму, они легли спать довольно рано. Полина Сергеевна пожелала дочери спокойной ночи, поцеловала её в лоб, как в детстве, и ушла в свою комнату. Ольга разделась до лёгкой майки и трусиков, выключила свет и забралась под тонкое одеяло на своей старой кровати. Матрас слегка прогнулся под ней, пружины тихо скрипнули — всё как раньше.

В комнате было душно. Окно она приоткрыла, но тёплый летний воздух почти не двигался. Ольга лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась...  

Снова тихий, протяжный женский вскрик. Потом ещё один, глубже. Кровать соседей глухо стукнула о стену. Ольга почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она знала этот звук наизусть.

— М-м-м… — донеслось приглушённо, а затем голос Людмилы стал набирать силу: — А-а-ах… да… вот так… сильнее милый...

Ольга сжала бёдра. Тепло внизу живота, которое она ощущала ещё на кухне, мгновенно превратилось в жаркое, требовательное пульсирование. Она попыталась сопротивляться пару секунд, но рука сама собой скользнула под тонкую ткань трусиков.

Пальцы сразу наткнулись на уже влажные, горячие складки. Ольга тихо выдохнула и провела средним пальцем между половых губок, размазывая обильную смазку. За стеной ритм стал быстрее. Шлепки кожи о кожу теперь слышались отчётливо — тяжёлые, сочные, мужские.

— Глубже, сынок… ещё! — громко, почти криком вырвалось у Людмилы. — О-о-о-х, Андрей… трахай маму сильнее!

Ольга закусила губу. Пальцы её задвигались быстрее, кружа вокруг набухшего клитора, а потом ныряя глубоко внутрь себя. Она представляла их сейчас так ясно, будто видела своими глазами: Андрей, крепкий, уже не тот худой алкаш, а настоящий мужчина, с мощными бёдрами, вгоняет свой член в свою мать. Людмила лежит на спине, ноги широко раздвинуты, большие груди трясутся от каждого сильного толчка. Её лицо искажено от удовольствия, рот приоткрыт, и она не стесняется кричать на всю квартиру.

— "Да… да… вот так, мой хороший… глубже! — стонала Людмила, и голос её дрожал".

Ольга уже тяжело дышала. Она согнула колени, широко раздвинула ноги и полностью отдалась ощущениям. Два пальца скользили в её мокрой, горячей пещерке, большой палец тёр клитор быстрыми круговыми движениями. В голове крутились самые грязные картинки: как Андрей держит мать за бёдра, как его яйца шлёпают по её мокрой попе, как Людмила выгибается и кричит «сынок» в самый разгар страсти.

Ноги Ольги начали мелко дрожать. Она прикусила угол подушки, чтобы не застонать в голос. Пальцы двигались всё быстрее, внутри всё сжималось, готовясь к взрыву. Шлепки за стеной стали совсем бешенными, кровать грохотала о стену.

— А-а-а-ах! Сейчас… сейчас кончу! — закричала Людмила высоким, срывающимся голосом.

В этот самый момент у Ольги внутри словно прорвало плотину. Сильная, горячая волна оргазма накрыла её с головой. Тело выгнулось дугой, пальцы глубоко утонули во влагалище, сжимаясь вокруг них судорожными спазмами. Она зарылась лицом в подушку и глухо, протяжно завыла, чувствуя, как горячие соки обильно текут по её пальцам и внутренней стороне бёдер.

Последний, особенно громкий и долгий вскрик Людмилы совпал с самым пиком её собственного оргазма. Ольга кончала долго, сильно, мелко подёргиваясь всем телом, пока наконец не обмякла, тяжело дыша.

За стеной наступила тишина. Только тяжёлое дыхание двух человек доносилось сквозь тонкую перегородку.

Ольга лежала на мокрой простыне, с рукой, всё ещё засунутой в трусики, и блаженно улыбалась в темноту. Сердце колотилось, ноги приятно дрожали.

«Надо увести этого Андрея… — лениво подумала она, медленно вытаскивая влажные пальцы и вытирая их о край простыни. — Пока мама совсем не свихнулась от возбуждения и этой чёртовой женской зависти…»

Она перевернулась на бок, поджала колени к груди и сладко потянулась. Внизу живота всё ещё приятно пульсировало.

Первая ночь дома получилась именно такой, какой она её помнила.

Следующие несколько дней Ольга почти не выходила из квартиры, но каждый раз, когда она спускалась по лестнице или шла через двор, сердце начинало биться чаще. Она желала увидеть соседей.

Андрей оказался именно таким, каким она его запомнила, только стал лучше. Крепкий мужчина среднего роста, с широкими плечами и спокойной, уверенной походкой. Ему было двадцать восемь, но выглядел он старше — жизнь с алкоголем оставила свои следы, хотя теперь он был чисто выбрит, с аккуратной стрижкой и добрыми, чуть усталыми глазами. Когда он улыбался, вокруг глаз собирались мелкие морщинки, и это делало его удивительно привлекательным.

Первый раз они столкнулись на лестничной площадке. Ольга спускалась вниз, а Андрей поднимался с пакетом продуктов. Он уступил ей дорогу, улыбнулся и тихо сказал:

— Добрый день, Оля. Давно не виделись.

— Добрый, Андрей, — она специально задержалась на секунду, посмотрела ему прямо в глаза и добавила мягко: — Ты так хорошо выглядишь теперь… После того, как завязали?.. Совсем другой человек стал.

Он чуть смутился, но улыбка стала шире.

— Спасибо. Ты тоже… выросла. Красивая стала.

Ольга прошла мимо, но нарочно слегка задела его бедром. Лёгкое, почти случайное касание. Она почувствовала, как он напрягся.

На следующий день они встретились во дворе. Андрей выносил мусор. Ольга подошла ближе, чем нужно, и, поправляя волосы, провела ладонью по его предплечью.

— Слушай, а ты правда бросил совсем? — спросила она тихо, глядя снизу вверх. — Молодец. Я тобой восхищаюсь.

Он пригласил её «на чай» — просто так, по-соседски. Ольга согласилась с улыбкой.

В его квартире было неожиданно чисто и уютно. Матери дома не было,  ушла к какой-то подруге. Они пили чай на кухне, разговаривали. Андрей смотрел на неё всё чаще, а Ольга не отводила взгляд. Когда она потянулась за сахарницей, её грудь слегка прижалась к его руке. Она не отодвинулась...

Через два дня он пригласил её в маленькое кафе неподалёку. Они сидели за угловым столиком. Разговор становился всё теплее. Ольга положила свою ладонь на его руку и не убирала. Андрей перевернул ладонь и осторожно погладил её пальцы.

Когда они вышли на улицу, он вдруг притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был жадным, мужским. Ольга ответила сразу, прижимаясь всем телом. Его руки легли ей на талию, потом ниже, крепко сжав упругие ягодицы сквозь тонкую ткань летнего платья. Она почувствовала, как у него уже стоит.

— Ко мне… — прошептала Ольга ему в губы. — Мама уехала на дачу к подруге. До завтрашнего вечера никого не будет.

Андрей не стал отказываться.

Они почти вбежали в подъезд. Как только дверь квартиры Ольги закрылась за ними, он прижал её к стене в коридоре. Поцелуи были страстными. Желание захлестнуло обоих. Его руки уже задирали подол платья, оглаживая голые бёдра. Ольга сама стянула с него футболку, провела ладонями по крепкой груди и животу.

— В спальню… — выдохнула она.

Они немного не дошли до кровати. Андрей сорвал с неё платье, оставив только трусики и лифчик. Ольга расстегнула его джинсы, запустила руку внутрь и обхватила горячий, уже твёрдый член. Он был толстым, тяжёлым, с набухшей головкой. Андрей застонал ей в шею.

Он опустился на колени прямо в коридоре, стянул с неё трусики и прильнул губами к её киске. Язык сразу нашёл клитор и начал быстро, умело кружить вокруг него. Ольга схватилась за его волосы, широко раздвинула ноги и громко застонала:

— О-о-о-х… да… вот так…

Андрей работал языком жадно, то посасывая клитор, то глубоко проникая внутрь влагалища. Два пальца вошли в неё легко — она уже текла ручьём. Ольга выгнулась, прижимаясь мокрой киской к его лицу, и стонала всё громче, специально не сдерживаясь.

— А-а-ах… глубже языком… да!

Он довёл её почти до оргазма, но потом резко поднялся, развернул лицом к стене и вошёл в неё сзади одним сильным толчком. Ольга вскрикнула от удовольствия. Член заполнил её полностью, растягивая узкие стенки. Андрей начал трахать её жёстко, держа за бёдра. Шлепки его живота о её попку раздавались по всей квартире.

— Сильнее! — кричала Ольга, упираясь руками в стену. — Трахай меня сильнее, Андрей!

Он рычал, вгоняя член до самого основания. Потом поднял её на руки, перенёс на кровать и уложил на спину. Но Ольга выбрала другую позу, сама оседлала его, села сверху и начала скакать, как бешеная. Грудь подпрыгивала в такт движениям, соски торчали. Она опиралась руками о его грудь и громко стонала, не стесняясь:

— О-о-о-ох! Какой у тебя толстый… А-а-а-х! Глубже, трахай меня глубже! Какой большой...

Андрей снизу мощно толкался вверх, вгоняя член так, что головка каждый раз доставала до матки. Ольга кончила первой — резко, сильно, с долгим протяжным криком. Стенки влагалища судорожно сжали его член, горячие соки обильно потекли по стволу.

Но он не остановился. Перевернул её на четвереньки и вошёл сзади снова. Теперь толчки стали ещё глубже и быстрее. Ольга зарылась лицом в подушку, но стонала так громко, что её наверняка было слышно даже на лестничной площадке.

— Да… да… ещё! Кончай в меня! — кричала она между стонами.

Андрей схватил её за волосы, сильно дёрнул назад и с рычанием кончил, заливая её горячим семенем. Ольга почувствовала мощные пульсации внутри и кончила второй раз — уже слабее, но всё так же сладко.

Они упали на кровать, тяжело дыша. Член Андрея всё ещё был внутри неё, медленно размягчаясь. Ольга повернула голову, посмотрела на него затуманенным взглядом и тихо, но очень чётко произнесла:

— А теперь… пусть слышат.

Они не успели даже отдышаться как следует. Андрей лежал на спине, а Ольга, всё ещё тяжело дыша, уже снова оседлала его. Её мокрое, горячее влагалище легко приняло в себя его полу-твёрдый член, который быстро начал наливаться новой силой. Она медленно покачивала бёдрами, наслаждаясь каждым сантиметром, чувствуя, как он растёт и твердеет внутри неё.

— М-м-м… какой же ты ненасытный… — прошептала Ольга, опираясь руками о его грудь и начиная двигаться быстрее.

Андрей схватил её за бёдра, помогая подниматься и опускаться. Шлепки её мокрой попки о его живот звучали всё громче. Ольга стонала открыто, не сдерживаясь, специально громко, чтобы звук разносился по всей квартире.

Вдруг Андрей резко замер, крепко сжав её ягодицы. Его член дёрнулся глубоко внутри неё, пульсируя.

— Подожди… — хрипло выдохнул он, прислушиваясь. — Это же… наша квартира за стеной?

Ольга, разомлевшая, с полуприкрытыми глазами и довольной улыбкой, медленно наклонилась к нему, так что её твёрдые соски коснулись его груди.

— Да… — тихо, но с явным удовольствием произнесла она. — Это ваша квартира. И вы, ребята, довольно шумные соседи. Особенно по ночам...

Она специально сжала стенки влагалища вокруг его члена, как бы подчёркивая свои слова. Андрей покраснел до корней волос. Глаза его расширились, но вместо стыда в них вспыхнуло ещё более сильное возбуждение. Член внутри Ольги дёрнулся снова и стал ещё твёрже.

— Ты… всё знаешь? — выдохнул он, начиная медленно, почти судорожно толкаться вверх.

Ольга закинула голову назад и громко застонала, когда он вошёл особенно глубоко.

— Конечно знаю… А-а-ах… Уже много лет знаю. С тех пор, как мне  не было и девятнадцати… О-о-о-х, глубже…

Она начала скакать на нём быстрее, специально громко шлёпая попкой. Андрей дышал тяжело, его руки дрожали на её бёдрах.

— Осуждаешь?.. Это… началось по пьяни… — выдавил он между толчками, не в силах остановиться. — Мать тогда совсем отключилась… лежала на диване с раздвинутыми ногами… трусов на ней не было… вся мокрая… Я был молодой, горячий… выпил тоже… не смог устоять…

Он резко толкнулся вверх, вгоняя член до самого основания. Ольга вскрикнула от удовольствия.

— Я вошёл в неё… — продолжал Андрей, тяжело дыша, — а она сквозь сон, начала стонать… громко так… «А-а-ах… да… ещё…» Я в ужасе пытался заткнуть ей рот рукой, а она только сильнее стонала и двигала бёдрами… Отец был в отключке в соседней комнате, ничего не слышал…

Ольга наклонилась ниже, почти лёжа на нём грудью, и зашептала ему в ухо, продолжая энергично двигаться:

— И что… потом?

— Потом… ей понравилось со мной... всё повторялось… — Андрей уже почти рычал, вгоняя член всё быстрее. — Она сама стала ко мне приходить… по пьяни сначала… а потом… уже трезвая… Говорила, что ей хорошо со мной… что я лучше отца…

Он перевернул Ольгу на спину одним резким движением, не выходя из неё, и начал долбить сверху, сильно и глубоко. Кровать скрипела и билась о стену.

— Отец довольно быстро нас раскусил… — продолжал Андрей сквозь тяжёлое дыхание. — Но… махнул рукой… Сам уже давно ничего не мог… только слушал иногда… и молчал…

Ольга обхватила его ногами за поясницу, притягивая ещё глубже, и громко стонала при каждом толчке:

— А-а-а-х… Я не осуждаю тебя, Андрей… совсем не осуждаю… О-о-о-х, как хорошо!

Она чувствовала, как внутри всё сжимается, приближая новый оргазм. Андрей ускорил темп, его яйца громко шлёпали по её мокрой попке.

— А теперь… ты со мной… — выдохнула Ольга, глядя ему в глаза. — Это измена? Что скажет твоя мама?

Андрей на секунду замедлился, но потом снова начал мощно "накачивать" её, почти вбивая в матрас.

— Она… давно говорит… — простонал он. — «Найди себе девушку, сынок… мне одной с тобой уже не справиться…» Ей сорок восемь, а она всё равно хочет почти каждый день…

Последние слова он почти выкрикнул. Ольга почувствовала, как внутри неё всё сжалось в тугой узел. Она громко, протяжно закричала:

— А-а-а-а-ах! Кончай! Кончай в меня!

Андрей вонзился в неё особенно глубоко и зарычал. Горячие, мощные струи спермы ударили ей прямо в матку. В тот же момент Ольгу накрыл сильный оргазм. Она выгнулась дугой, ногти впились в его спину, и она закричала так громко, что эхо разнеслось по всей квартире:

— Да-а-а-а-а! О-о-о-ох!

Они кончали долго, вместе, дрожа и прижимаясь друг к другу. Член Андрея пульсировал внутри неё, заливая горячим семенем. Ольга сжимала его стенками влагалища, выжимая каждую каплю.

Когда всё закончилось,  лежали молча, тяжело дыша. Андрей всё ещё был внутри неё. Ольга повернула голову, посмотрела на тонкую стену и тихо, удовлетворённо улыбнулась.

 - Теперь мама точно всё слышала...

Следующие несколько недель превратились для Ольги в сладкий, запретный ритм.

Полина Сергеевна уходила на работу утром, а уже через полчаса в дверь тихо стучал Андрей. Ольга встречала его в одном коротком халатике, под которым ничего не было. Как только дверь закрывалась, они набрасывались друг на друга, словно голодные. С каждым днём они становились всё смелее. Иногда Андрей приходил вечером, когда Полина Сергеевна задерживалась. Они занимались сексом прямо на кухне: Ольга сидела на столе, широко раздвинув ноги, а Андрей стоял между ними и медленно, глубоко входил в её мокрую пещерку. Она обнимала его за шею и шептала грязные слова, которые раньше никогда не произносила:

— Трахай меня сильнее… Я твоя сучка теперь…

Андрей рычал, ускорял темп, и вскоре кухню наполняли громкие шлепки, чавканье и её протяжные стоны.

Иногда они делали это в ванной. Ольга становилась раком, упираясь руками в бортик ванны, а Андрей входил в неё сзади, держа за мокрые волосы. Вода лилась из душа, смешиваясь с её обильными соками, и она кричала так, что голос срывался.

Полина Сергеевна всё поняла очень быстро.

Сначала она заметила чужой мужской запах в квартире — тяжёлый, мускусный запах возбуждённого мужчины. Потом — следы на простынях: засохшие пятна спермы и прозрачные следы женских соков. Однажды она нашла в ванной забытые трусики Ольги — мокрые насквозь, с явными белыми разводами.

Мама ничего не говорила напрямую. Но взгляды её изменились.

Теперь, когда они сидели вечером на кухне за чаем, Полина Сергеевна смотрела на дочь долго и тяжело. В её глазах читалось осуждение… и острая, жгучая зависть. Она видела, как дочь расцветает, как у неё горят глаза, как она двигается по квартире легко и уверенно, словно сытая кошка. А по ночам, когда за стеной снова начинались знакомые стоны Людмилы, мама иногда вставала, ходила по кухне и тихо вздыхала.

Ольга ловила эти взгляды и… возбуждалась.

Однажды вечером, когда Полина Сергеевна особенно долго и тяжело смотрела на неё, Ольга почувствовала, как между ног стало горячо и мокро. Она специально потянулась за чашкой, так что халатик слегка распахнулся, открывая голую грудь. Мама отвела глаза, но щёки её покраснели.

В другой раз, после особенно бурного секса с Андреем днём, Ольга вышла на кухню в одном коротком топике и трусиках. Между ног у неё всё ещё текло. Полина Сергеевна сидела за столом и пила чай. Их взгляды встретились. Ольга не отвела глаз. Она видела в глазах матери смесь осуждения и мучительной женской зависти — той самой, о которой мама говорила в первый вечер.

И это возбуждало Ольгу невероятно.

Она представляла, как мама лежит ночью в своей комнате, слушает стоны за стеной и трогает себя, завидуя дочери, которая может кричать от удовольствия, когда хочет. Эта мысль заставляла Ольгу влажнеть ещё сильнее.

Однажды вечером, когда Андрей уже ушёл, а Полина Сергеевна вернулась с работы, Ольга специально громко сказала из своей комнаты:

— Мам, ты не представляешь, какой он… Я кончаю так, что ноги не держат.

Мама ничего не ответила. Только чашка в её руках тихо звякнула о блюдце.

Ольга лежала на кровати, улыбалась и медленно водила пальцами по своей всё ещё чувствительной киске. Она знала: скоро эта зависть в глазах матери станет невыносимой...

Андрей пришёл в тот день необычно поздно и сразу выглядел каким-то потерянным. Он закрыл за собой дверь, но вместо того, чтобы сразу схватить Ольгу и прижать к стене, как делал обычно, просто стоял в коридоре и смотрел в пол.

Ольга подошла ближе, провела ладонью по его груди.

— Что случилось? Ты какой-то не такой сегодня…

Он тяжело вздохнул, поднял глаза и тихо, почти виновато произнёс:

— Мама моя… привыкла часто. Очень часто. Иногда мне нужно к ней… Я стараюсь держаться, но… она уже начинает нервничать. А я не могу ей отказать.

Ольга замерла на секунду, потом медленно улыбнулась — спокойно, но очень твёрдо. Она посмотрела ему прямо в глаза и произнесла ровным голосом:

— Хорошо. Я понимаю. Но тогда ты переспишь и с моей мамой... Она уже пять лет одна.

Андрей отшатнулся, словно его ударили. Глаза его расширились, лицо побледнело, а потом залилось густой краской.

— Ты… серьёзно? — хрипло выдохнул он. — Оля, это же… твоя мать…

— Серьёзно, — ответила Ольга, не отводя взгляда. — Она каждый раз слушает, как вы со своей мамой любовью занимаетесь. Сидит одна и мучается. Я вижу, как она на меня смотрит. С осуждением… и с такой завистью, что у самой между ног мокро становится. Так что если ты хочешь продолжать ходить к своей маме — ты пойдёшь и к моей. Справедливо?..

Андрей долго молчал. Его руки дрожали. Он явно боролся с собой, но возбуждение от этих слов уже начало проступать в штанах заметной выпуклостью.

— Ладно… — наконец выдавил он. — Если она сама согласится… я сделаю.

— Согласится, — уверенно сказала Ольга и поцеловала его в губы. — А теперь иди. Сегодня я тебя отпущу к маме с полными яйцами.

Вечером, ровно в восемь, за стеной снова началось. Людмила стонала особенно громко и грязно: «Сынок… глубже… трахай мамочку сильнее!» Шлепки и скрип кровати разносились по всей квартире.

Ольга дождалась, пока стоны немного утихнут и вышла на кухню. Мама сидела за столом, крепко сжимая кружку с чаем. Щёки у неё были красные, взгляд — затуманенный.

— Мам, — спокойно начала Ольга, садясь напротив, — я поговорила с Андреем. Я договорилась. Он придёт к тебе.

Полина Сергеевна чуть не выронила кружку. Лицо её мгновенно стало белым, потом снова залилось краской.

— Что?! — голос у неё сорвался. — Оля, ты что несёшь?! Да ты в своём уме?!

— В полном, — ответила дочь, глядя матери прямо в глаза. — Ты сама жаловалась, как тебе тяжело это слушать одной. Пять лет без мужчины. А он — хороший любовник. Я знаю!

— Доченька… — Полина Сергеевна закрыла лицо руками, голос задрожал. — Да ты что… я ему в матери гожусь! Мне уже сорок семь! Он молодой парень… с собственной матерью спит, а ты меня ему подкладываешь?! Как ты можешь такое предлагать?!

Слёзы покатились по её щекам. Она всхлипнула, плечи задрожали.

— Я не могу… это же стыдно… что люди скажут… что ты обо мне подумаешь…

Ольга протянула руку и мягко погладила маму по плечу.

— Мам, я уже всё слышала и всё знаю. Я сама кончала под эти стоны, когда жила здесь с вами. И сейчас кончаю с ним... А ты сидишь и мучаешься. Я не хочу, чтобы ты так жила. Андрей согласен. Он придёт, когда ты скажешь.

Полина Сергеевна плакала долго. Она качала головой, шептала «нет-нет-нет», вытирала слёзы, но голос становился всё тише и слабее. Наконец она подняла заплаканные глаза на дочь.

— Оля… ты правда… хочешь этого? — спросила она дрожащим шёпотом.

— Хочу, — твёрдо ответила Ольга. — Чтобы ты тоже была счастливой. Чтобы кричала от удовольствия, как Людмила за стеной.

Мама долго молчала. Потом глубоко, прерывисто вздохнула и едва слышно произнесла:

— Хорошо… пусть приходит. Только… я боюсь. Очень боюсь.

Ольга улыбнулась и крепко обняла мать.

— Не бойся. Всё будет хорошо. Он очень нежный… когда захочет. А когда не захочет — жёсткий. Тебе понравится.

Полина Сергеевна ещё раз всхлипнула, но уже не от отчаяния, а от странной, нервной дрожи, которая пробежала по всему её телу.

За стеной снова раздался громкий, протяжный стон Людмилы. Ольга почувствовала, как у неё самой между ног стало горячо и мокро.

Утро следующего дня началось с нервной суеты. Полина Сергеевна почти не спала ночь — Ольга слышала, как мать несколько раз вставала, ходила по кухне, наливала себе воды. Когда Ольга вышла из своей комнаты, мама уже сидела на кухне в старом халате, с красными от бессонницы глазами и дрожащими руками.

— Доченька… может, отменим? — тихо спросила она, едва Ольга села за стол. — Я передумала… мне страшно.

Ольга только улыбнулась и мягко, но решительно взяла мать за руку.

— Не отменим. Сегодня вечером Андрей придёт к тебе. А сейчас — пойдём готовиться...

Весь день прошёл в лихорадочных приготовлениях. Сначала — душ. Ольга завела мать в ванную, включила тёплую воду и сама помогла снять старый халат. Полина Сергеевна стояла голая, прикрываясь руками, и смущённо отводила взгляд. Её тело было ещё очень даже ничего для сорока семи лет: полная, но не обвисшая грудь с тёмными крупными сосками, мягкий животик, широкие бёдра и довольно аккуратная попа.

Ольга взяла мочалку и начала медленно намыливать мать, особенно тщательно между ног.

— Расслабься, мам… — тихо говорила она. — Ты красивая. Он это увидит.

Потом пришла очередь депиляции. Ольга усадила Полину Сергеевну на край ванны, широко раздвинула ей ноги и очень аккуратно, почти нежно, удалила все волоски с лобка и вокруг половых губ. Мама вздрагивала при каждом прикосновении, дышала часто и прерывисто.

— Оля… я же ему в матери гожусь… — шептала она дрожащим голосом. — Что он обо мне подумает? У меня после твоего отца уже пять лет никого не было… я даже не знаю, как теперь… вдруг я разучилась всё это делать?

Ольга подняла глаза от её раскрытой киски и спокойно улыбнулась.

— Не переживай. Тебе ничего особенного делать не нужно. Лежи, расслабляйся и получай удовольствие. Андрей — бесподобный любовник. Он знает, что делать. Ты будешь стонать и кричать так же громко, как Людмила за стеной. Я тебе обещаю.

После душа Ольга усадила мать перед зеркалом и занялась причёской. Она расчесала длинные волосы Полины Сергеевны, уложила их мягкими волнами, чтобы они красиво падали на плечи и грудь. Потом достала из своего шкафа красивое бельё — чёрный кружевной комплект, который сама почти не носила: полупрозрачный лифчик, который едва прикрывал соски, и трусики-стринги с тонкой полоской спереди.

Полина Сергеевна надела всё это и посмотрела на себя в зеркало. Щёки у неё пылали.

— Боже… я выгляжу как… как шлюха, — прошептала она, но в голосе уже слышалось не только стыд, но и странное, нервное возбуждение.

— Ты выглядишь очень сексуально, — уверенно сказала Ольга, подходя сзади и обнимая мать за талию. — У тебя красивая грудь, мягкие бёдра… Андрей с ума сойдёт! Когда он войдёт в тебя, ты сразу всё вспомнишь. И будешь кричать «ещё» и «глубже», как она...

Полина Сергеевна закрыла глаза и глубоко вздохнула. Её соски под кружевом заметно затвердели.

— Доченька… а если мне будет больно? Или если я не смогу кончить? — голос снова задрожал.

Ольга повернула мать к себе лицом и посмотрела ей прямо в глаза.

— Не сможешь — он тебя доведёт. Он умеет. Я сама от него два-три раза за один "сеанс" кончаю. А ты… ты женщина, мам. Тело всё помнит. Просто отпусти себя. И когда начнёшь стонать — не сдерживайся. Пусть весь дом слышит.

Весь день Полина Сергеевна ходила по квартире как в тумане. Она то краснела, то бледнела, то вдруг замирала посреди комнаты, прижимая руки к груди. Ольга несколько раз замечала, как мама незаметно сжимает бёдра, будто пытаясь унять возбуждение.

К вечеру, когда часы показали без четверти восемь, Полина Сергеевна уже сидела на краю своей кровати в новом белье, с идеальной причёской и сильно дрожащими руками.

— Оля… я боюсь… — тихо прошептала она в последний раз.

Ольга подошла, поцеловала мать в лоб и ласково провела рукой по её волосам.

— Не бойся. Всё будет хорошо. Я буду в своей комнате. Если что — кричи громче. Я услышу...

Андрей пришёл в половине девятого. Ольга открыла ему дверь и сразу прижала палец к губам. Он был напряжён, но глаза уже горели тёмным, голодным огнём. В руках у него был небольшой пакетик — видимо, презервативы или что-то ещё.

— Она в своей комнате, — тихо сказала Ольга. — Иди. Только не торопись сначала… она очень нервничает.

Андрей кивнул и прошёл по коридору. Дверь в комнату Полины Сергеевны была приоткрыта. Мама сидела на краю кровати в том самом чёрном кружевном белье, которое выбрала Ольга. Руки она судорожно сжимала на коленях, плечи были напряжены.

Когда Андрей вошёл, Полина Сергеевна подняла на него испуганные глаза.

— Дочка… — тихо позвала она дрожащим голосом. — Посиди, пожалуйста, в своей комнате… я стесняюсь. Очень.

Ольга улыбнулась уголком губ.

— Хорошо, мам. Я буду рядом.

Она вышла, но дверь в свою комнату оставила приоткрытой сантиметров на десять. Свет в коридоре был выключен, и из маминой спальни падала мягкая полоска света прямо на её кровать. Ольга быстро разделась до трусиков, легла на спину и широко раздвинула ноги. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно за стеной.

В комнате матери сначала было тихо. Только приглушённые голоса.

— Полина Сергеевна… вы очень красивая… — неуверенно начал Андрей.

— Не надо… просто… Полина… — прошептала мама. — Я… я не знаю, что делать…

Потом раздался шорох одежды. Ольга услышала, как скрипнула кровать. Андрей, видимо, сел рядом.

Прошло несколько минут неловкого молчания. Потом — тихий вздох Полины Сергеевны, а следом — звук поцелуя. Сначала робкий, потом всё глубже и влажнее. Мама начала тихо постанывать.

Ольга запустила руку под трусики. Пальцы сразу скользнули между уже мокрых половых губок. Она медленно водила ними по клитору, прислушиваясь.

— Ох… — вдруг вырвалось у матери громче. — Андрей… осторожнее…

Андрей что-то прошептал. Снова шорох. Ольга поняла, что он снимает с мамы лифчик. Потом — тихий стон, когда он, видимо, взял в рот её сосок.

— А-а-ах… — Полина Сергеевна уже не сдерживалась. Голос её дрожал, но в нём начало появляться то самое, знакомое Ольге звучание.

Ольга ускорила движения пальцев. Она представляла, как Андрей целует мамину грудь, как его рука скользит вниз по животу, как пальцы раздвигают половые губы…

Вдруг мама громко ахнула.

— О боже… Андрей… там…

Он, видимо, опустился ниже. Звук стал влажным — Андрей явно лизал её киску. Полина Сергеевна начала стонать чаще, уже почти в такт движениям его языка.

— М-м-м… о-о-ох… как хорошо… — голос мамы становился всё громче и с хрипотцой. — Не останавливайся… пожалуйста…

Ольга уже полностью засунула два пальца в себя и быстро трахала себя ними, другой рукой сильно теребя клитор. Она кончила первый раз довольно быстро — резко, закусывая губу, чтобы не закричать. Тело выгнулось, горячие соки потекли по пальцам.

А в соседней комнате страсть уже разгоралась по-настоящему. Кровать начала ритмично скрипеть. Андрей, видимо, вошёл в маму.

— А-а-а-ах! — громко, протяжно застонала Полина Сергеевна. — О-о-о-х… какой большой…

— Хорошо, мамочка? — хрипло спросил Андрей и в его голосе уже звучала привычная властность.

Ольга вздрогнула от этого слова. «Мамочка». Точно так же, как он, наверное, называл свою Людмилу.

— Да… да… глубже… — мама уже почти кричала. — О-о-о-ох, Андрей… как мне хорошо… сильнее!

Шлепки стали громче и чаще. Андрей начал долбить её по-настоящему. Кровать билась о стену точно так же, как много лет билась кровать соседей.

Ольга кончила второй раз, когда услышала, как мама начала выкрикивать почти те же слова, что всегда кричала Людмила:

— Глубже, сынок… ещё! А-а-а-х! Вот так… хорошо!

«Мамочка» и «сынок» — эти слова звучали теперь из маминой комнаты.

Ольга лежала, широко раздвинув ноги и яростно мастурбировала, представляя, как Андрей мощно вгоняет свой толстый член в мамину киску, как её большая грудь трясётся от каждого толчка, как мама выгибается и кричит.

Третий оргазм накрыл её, когда Андрей начал особенно сильно и быстро трахать Полину Сергеевну. Мама уже почти визжала:

— А-а-а-ах! Я сейчас… сейчас кончу! О-о-о-х!

И в этот момент Полина Сергеевна закричала особенно громко, срываясь на высокий, дрожащий крик:

— А-а-а-а-ах! Андрей, сынок!!! Да-а-а-а!!!

Случайная оговорка «сынок» ударила как ток. Ольга кончила так сильно, что у неё потемнело в глазах. Тело билось в судорогах, пальцы глубоко утонули во влагалище, а изо рта вырвался глухой, протяжный вой в подушку.

За стеной Андрей зарычал, видимо тоже кончая. Кровать ещё несколько раз сильно ударилась о стену, а потом наступила тревожная,  тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием двух человек.

Ольга лежала вся мокрая, с дрожащими ногами и блаженной улыбкой на лице. Теперь мама тоже кричала «сынок». И это было невероятно возбуждающе. Она уснула первой.

Утро наступило светлое и тёплое. Солнечные лучи пробивались сквозь старые занавески хрущёвки и падали на кухонный стол. Ольга проснулась первой. Тело было приятно тяжёлым и расслабленным после вчерашних бурных оргазмов. Она накинула лёгкий халатик и вышла на кухню, поставила чайник.

Через несколько минут из своей комнаты вышла мама. Она выглядела совершенно иначе: щёки розовые, глаза блестят, на губах играла мягкая, немного смущённая, но очень женственная улыбка. Волосы были слегка растрёпаны, а на шее виднелся небольшой засос, который она даже не пыталась скрыть.

— Доброе утро, доченька… — тихо сказала она, но голос звучал тепло и немного хрипло, словно после долгого крика.

— Доброе, мам, — улыбнулась Ольга и внимательно посмотрела на неё. — Как спалось?

Полина Сергеевна опустила глаза, но улыбка стала шире. Она покраснела, но уже не от стыда, а от приятных воспоминаний.

— Я… даже не знаю, что сказать. Давно так хорошо себя не чувствовала. Даже не помню, как заснула...

В этот момент в коридоре послышались шаги. Андрей вышел из маминой комнаты, уже одетый, но с явно довольным, сытым выражением лица. Он выглядел расслабленным и немного гордым.

Все трое встретились на маленькой кухне. Сначала повисла лёгкая, неловкая пауза. Полина Сергеевна смущённо поправила халат на груди. Андрей кашлянул и посмотрел на Ольгу. Ольга же просто улыбалась, чувствуя себя настоящей королевой этой странной, но такой сладкой ситуации.

— Доброе утро, — наконец произнёс Андрей, глядя то на мать, то на дочь.

— Доброе… — тихо ответила Полина Сергеевна и вдруг смущённо засмеялась. Смех был лёгкий, почти девичий. — Ну что… все живы?

Ольга поставила на стол три чашки и налила чай.

— Все очень даже живы, — сказала она весело. — Особенно ты, мам. Я вчера слышала… ты кричала почти так же громко, как Людмила.

Полина Сергеевна покраснела ещё сильнее, но уже не прятала лицо. Она посмотрела на Андрея, потом на дочь и тихо, но честно произнесла:

— Я… кричала. Не могла сдержаться. Он… очень хорошо умеет. Я даже не ожидала, что смогу так… сильно кончить. После стольких лет… это было как в молодости!

Андрей улыбнулся и слегка кивнул, явно довольный похвалой. Он сел за стол и взял чашку.

— Ты очень красивая женщина, Полина. И страстная. Мне было… очень хорошо с тобой.

Смущение быстро таяло. Теперь на кухне царила странная, но тёплая атмосфера понимания. Полина Сергеевна уже не отводила взгляд. Она смотрела на Андрея с мягкой благодарностью, а на дочь — с лёгким удивлением и гордостью.

Ольга почувствовала себя настоящей хозяйкой положения. Она сидела, закинув ногу на ногу, и с удовольствием наблюдала, как мама сияет, как у неё горят глаза, как она то и дело незаметно сжимает бёдра, видимо, вспоминая вчерашнюю ночь.

— Теперь всё будет по-другому, — спокойно сказала Ольга, помешивая чай. — Мы все будем слушать стоны… но теперь никто не будет мучиться в одиночестве. Ни ты, мам, ни я, ни Андрей с Людмилой. Все будем довольны.

Полина Сергеевна посмотрела на дочь долгим взглядом, потом перевела глаза на Андрея. В её глазах уже не было осуждения — только тихое, женское понимание и предвкушение.

— Да… — тихо произнесла она. — Наверное, так и будет.

Андрей молча кивнул, но в его глазах уже мелькнула новая искра — мысль о том, что теперь всё может стать ещё интереснее...

Ольга улыбнулась и подняла свою чашку, словно произнося безмолвный тост.

В старой хрущёвке, с тонкими стенами, теперь всё было по-новому.

Скоро снова наступит восемь вечера.

И стоны будут звучать уже чередуясь днями,  из двух квартир.

Все будут довольны.

    ВАРИАНТ ВТОРОЙ******

Подъезд встретил его знакомым запахом — смесью старых обоев, пыли, кошачьей мочи и маминых духов «Красная Москва». Лестница скрипела под ногами, как и десять лет назад. Дверь квартиры открылась ещё до того, как он успел нажать на звонок.

— Лёшенька… — Полина Сергеевна обняла его сразу крепко, прижавшись всем телом. Она немного похудела за последний год, но всё равно оставалась мягкой и тёплой. — Проходи, сынок. Я борщ сварила.

Квартира была крошечной. Узкий коридорчик, где двое едва могли разминуться, кухня размером с носовой платок и две комнаты, разделённые стеной толщиной спичечного коробка. В его бывшей комнате ничего не изменилось: та же узкая кровать у стены, старый шкаф, выцветшие обои. Только теперь на стене висела фотография отца в чёрной рамке.

Вечером они долго сидели на кухне. Говорили о похоронах, о разводе, о том, как теперь жить. Чай остывал в чашках. Полина Сергеевна вздыхала часто и тяжело.

Когда часы показали без десяти восемь, Алексей встал.

— Пойду лягу, мам. Устал с дороги.

— Конечно, ложись, родной. Спокойной ночи.

Он разделся до трусов, лёг на свою старую кровать и выключил свет. Матрас прогнулся под ним точно так же, как в студенческие годы. Стена за спиной была холодной и тонкой.

Ровно в двадцать ноль-ноль за стеной всё началось.

Сначала — тихий, протяжный женский вздох. Потом ещё один, глубже. Кровать соседей глухо стукнула о стену. Алексей замер. Он сразу узнал эти звуки.

— М-м-м… а-а-ах… — донеслось приглушённо, а затем голос Людмилы стал набирать силу: — Да… вот так… глубже…

Алексей закрыл глаза. Он помнил. Ещё когда был студентом, жил здесь пару лет после института, эти стоны будили его почти каждую ночь. Женщина отдавалась страсти на всю катушку. Громко, без стеснения, с хриплыми вскриками и грязными словечками. Тогда он удивлялся, краснел и старался не слушать. Сейчас же… сейчас он просто лежал и слушал.

— О-о-о-х… сынок… ещё! — громко, почти криком вырвалось у Людмилы.

Алексей почувствовал, как по телу пробежала странная дрожь. Он перевернулся на бок, прижался ухом к стене. Шлепки кожи о кожу стали ритмичными и тяжёлыми. Кровать соседей скрипела и билась о перегородку. Людмила уже стонала в голос, не сдерживаясь:

— А-а-а-ах! Глубже, Андрей… трахай маму сильнее!

Алексей лежал неподвижно. В голове крутились старые воспоминания: как он, ещё совсем молодой, лежал здесь и пытался не слышать эти звуки. Сейчас они почему-то не вызывали отвращения. Только странное, тёплое напряжение внизу живота.

Стоны продолжались долго. Людмила кричала особенно громко в самые острые моменты, а потом затихала, чтобы через минуту начать снова. Алексей не спал. Он просто слушал.

Утром они сидели на кухне. Полина Сергеевна наливала чай и ставила на стол тарелки с яичницей. Она выглядела усталой.

— Слышал ночью? — спросила она вдруг, не поднимая глаз.

— Слышал, — спокойно ответил Алексей.

Мама вздохнула и села напротив.

— Это Андрей с Людкой опять... Ты же помнишь их. Отец их пьяный под поезд попал несколько лет назад. Насмерть. После этого они пить бросили совсем. Оба. Стали даже симпатичными людьми, представляешь? Андрей теперь вон какой крепкий, улыбчивый. Людмила тоже подтянулась. Уже не те синие бухарики, что раньше.

Она помолчала, помешивая ложечкой в чашке чай.

— Но это самое… не прекратилось. Совсем. Как по расписанию — после восьми вечера, почти через день. Людмила так же орёт на всю квартиру. Женщина отдаётся страсти на всю катушку. Весь дом знает. Я уже привыкла… вроде бы.

Алексей молча пил чай. Внутри него шевельнулось удивление, но уже не такое резкое, как когда-то в молодости. Он просто кивнул.

— Да… слышал.

Полина Сергеевна посмотрела на сына долгим взглядом и тихо, с тяжёлым вздохом добавила:

— Мне-то одной каково это слушать каждую ночь… Я же тоже женщина, Лёша. Уже столько лет одна после твоего отца…

Она не договорила. Просто опустила глаза в чашку. Алексей ничего не ответил. Он сидел и думал о том, как громко и страстно стонала вчера Людмила. И о том, что мама сейчас сидит напротив него — красивая, ещё не старая женщина — и тоже слушает эти стоны вечерами.

Следующие несколько дней они проводили почти одинаково. После ужина Полина Сергеевна мыла посуду, а Алексей садился на старый диван в большой комнате с включённым телевизором. Но звук телевизора был приглушён, потому что ровно в двадцать ноль-ноль за стеной начиналось привычное "волнение".

Сначала — тихие вздохи. Потом голос Людмилы набирал силу, становился хриплым и требовательным. Кровать соседей начинала ритмично биться о тонкую стену, и шлепки мужского живота о женские бёдра раздавались так отчётливо, будто всё происходило в их собственной квартире.

— А-а-ах… да… глубже, сынок… — доносилось громко и протяжно.

В первый вечер Алексей покачал головой и тихо, почти возмущённо произнёс:

— Как можно с родной матерью? Это же… ненормально.

Полина Сергеевна, сидевшая в кресле с вязанием, подняла глаза и кивнула.

— Конечно ненормально. Я до сих пор в себя прийти не могу. Она ему мать! А он… взрослый мужик уже. Как они только на глаза людям показываются?

Они осуждали. Говорили тихо, но уверенно. Алексей вспоминал, как ещё студентом краснел от этих звуков и старался быстрее заснуть. Мама соглашалась: «Я тоже раньше думала — стыд и срам». Но стоны за стеной продолжались, и разговоры не заканчивались.

В один из вечеров,  их милая беседа затянулась дольше.

Людмила кричала особенно громко: «О-о-о-х! Андрей… трахай маму сильнее! Вот так… а-а-а-ах, ой как сладко!»

Алексей выключил телевизор совсем. Они сидели в полумраке кухни, пили уже остывший чай и слушали.

— Всё-таки как можно… — снова начал он, но уже без прежней уверенности в голосе.

Полина Сергеевна вздохнула глубоко, отставила чашку и посмотрела на сына усталыми глазами.

— Лёша… мне одной тоже тяжело. После смерти папы уже полгода прошло, а я всё ещё… не могу привыкнуть. Ночью лежу и думаю — ну почему так? Женщина я ещё, или уже нет? А они там… каждые два-три дня… и так громко, так страстно. У меня иногда внутри всё переворачивается.

Алексей молчал. Он почувствовал, как при этих словах матери внизу живота появилось странное, тёплое напряжение. Он поймал себя на мысли, что стоны Людмилы уже не вызывают отвращения. Наоборот — они будили в нём какое-то глухое, давно забытое возбуждение.

— У меня после развода тоже… всё засохло, — вдруг тихо признался он. — Два года с женой — и будто ничего не было. Ни желания, ни… ничего. А здесь слышу эти звуки и… сам не понимаю, что со мной.

Мама посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то новое — не осуждение, а тихое понимание.

На третий вечер, после той беседы, они уже не притворялись, что смотрят телевизор... Сели на кухне сразу после восьми. Стоны начались как по часам.

Людмила стонала особенно сладко и грязно:

— Да… сынок… глубже… о-о-о-х, как хорошо… трахай свою мамочку!

Алексей сидел, опустив голову, и слушал. Внутри него уже не было прежнего резкого протеста. Только тепло. Приятное, предательское тепло, которое разливалось по низу живота и медленно поднималось выше.

— Они ведь теперь не пьют, — тихо сказала Полина Сергеевна. — Стали нормальными людьми. Андрей даже улыбаться начал по-человечески. А всё равно… продолжают... И вроде бы счастливы.

— Да… — ответил Алексей. Голос у него был чуть хрипловатый. — Счастливы..

Он поймал себя на том, что уже не осуждает. Он просто слушал. Представлял, как Андрей входит в свою мать, как та выгибается и кричит от удовольствия. И чем дольше слушал, тем сильнее становилось это странное тепло между ног. Член иногда начинал сильно твердеть под штанами, и Алексей незаметно поправлял их, чтобы мама не заметила.

Полина Сергеевна тоже сидела неподвижно. Иногда она тяжело вздыхала и перекладывала ноги. Алексей видел, как она то и дело сжимает бёдра, будто пытаясь унять какое-то внутреннее беспокойство.

— Мне иногда так одиноко, Лёша… — вдруг тихо призналась она. — Лежу ночью и думаю — вся жизнь прошла, а настоящей женской радости уже и не будет. А они там… каждую неделю…

Она не договорила. Просто замолчала и опустила глаза.

Алексей ничего не ответил. Он смотрел на мать — на её всё ещё красивые руки, на мягкую линию шеи, на грудь, которая поднималась и опускалась чуть чаще обычного под тонким халатом.

За стеной Людмила закричала особенно громко и протяжно, явно кончая. Потом наступила тишина.

Алексей почувствовал, как его член теперь стоял уже заметно. Он быстро встал, чтобы мама не увидела.

— Пойду спать, мам...

— Спокойной ночи, сынок, — тихо ответила Полина Сергеевна.

Он лёг в свою комнату, прижался ухом к холодной стене и долго лежал с открытыми глазами. Стоны уже стихли, но в голове они продолжали звучать.

На следующий день Алексей вышел во двор, вынести мусор. Вечер был тёплый, но уже с лёгкой прохладой. Он спускался по лестнице, когда с площадки первого этажа навстречу ему поднялся Андрей.

Алексей сразу узнал его, хотя раньше видел только мельком. Теперь сосед выглядел совсем иначе. Крепкий, широкоплечий мужчина с чистым лицом, аккуратной короткой стрижкой и спокойной, уверенной улыбкой. Никаких следов прежней синевы и опухлости. Глаза ясные, взгляд добрый, почти мягкий. На вид — настоящий мужчина, а не тот вечно пьяный «Дрюня», которого Алексей помнил.

— Здорово, сосед, — первым поздоровался Андрей, уступая дорогу. Голос был низкий, спокойный.

— Привет, — ответил Алексей и вдруг, сам не зная почему, остановился. — Ты Андрей, да?

— Он самый.

Они постояли секунду в неловком молчании. Алексей переложил пакет с мусором из одной руки в другую и решился.

— Слушай… можно спросить?

Андрей кивнул, словно уже догадывался, о чём пойдёт речь.

— А как у вас… это? — спросил Алексей прямо, но тихо. — Ну… ты и твоя мама. Я слышу почти каждый вечер...

Андрей не отвёл взгляд. Он только слегка улыбнулся уголком губ и прислонился плечом к стене.

— Давно хотел с кем-нибудь поговорить об этом… — сказал он спокойно. — Давно меня этот червь точит... Ведь понимаю, что многие знают давно... Всё началось по пьяни. Совсем. Мать тогда много выпила и отключилась на диване. Лежала с раздвинутыми ногами, трусов на ней небыло… Я тоже выпил, был молодой, горячий. Не смог удержаться. Вошёл в неё… а она сквозь сон начала стонать. Громко так, страстно. Я в ужасе пытался ей рот рукой закрыть, думал — отец услышит. А отец был в таком скотском состоянии, что вообще ничего не слышал.

Андрей говорил ровно, без стыда, но и без вызова. Просто рассказывал. А Андрей... внимательно слушал.

— Потом это повторилось. Один раз... и ещё раз. Сначала только по пьяни. А потом… уже и трезвыми. Она сама ко мне приходила. Говорила, что ей хорошо со мной. Что я лучше отца. Отец довольно быстро нас раскусил. Но… махнул рукой. Сам уже давно ничего не мог и не хотел. Так и жили...

Алексей стоял и слушал. Внутри всё смешалось: удивление, лёгкий стыд и странное, растущее тепло внизу живота.

— А теперь? — спросил он хрипло.

— А теперь мы просто вместе. Не пьём. Живём нормально. И… занимаемся этим по любви. Почти через день, как ты слышишь. Нам обоим хорошо. Желание обоюдное.

Алексей опустил глаза, потом снова посмотрел на Андрея.

— У меня мама не пьёт… — тихо сказал он. — Совсем. При полном сознании такие барьеры, что даже подумать страшно. Как вообще можно… с родной матерью?

Андрей пожал плечами. Просто, спокойно, без лишних слов.

— Если двоим было плохо, а стало хорошо — разве это плохо?

Фраза повисла в воздухе. Алексей почувствовал, как она ударила его куда-то глубоко внутри. Он не нашёлся, что ответить. Просто кивнул и пробормотал:

— Ладно… спасибо, что сказал.

Он быстро спустился вниз, выбросил мусор и долго стоял во дворе, глядя на старые пятиэтажки. В голове крутилась только одна фраза:

«Если двоим было плохо, а стало хорошо — разве это плохо?»  Она не отпускала...

Когда Алексей вернулся домой, Полина Сергеевна уже накрывала на стол. Она улыбнулась ему, но он ответил рассеянно. За ужином почти не говорил. А когда после восьми вечера, за стеной снова начали раздаваться знакомые стоны Людмилы, Алексей поймал себя на том, что уже не пытается их не слышать.

Он просто слушал. И в голове снова и снова звучали слова Андрея.

Теперь они уже почти не включали телевизор. Сразу после восьми садились за стол, наливали чай и слушали. За стеной, как по расписанию, начинались знакомые звуки: сначала тихие вздохи Людмилы, потом всё громче, всё требовательнее, а вскоре и тяжёлые ритмичные шлепки, от которых тонкая стена слегка подрагивала.

— А ведь они теперь оба счастливые… — тихо произнесла Полина Сергеевна в очередной вечер, помешивая ложечкой в чашке чай. — И не пьют совсем. Андрей выглядит человеком, Людмила тоже… подтянулась, глаза живые стали. Раньше синие ходили, а теперь…

Алексей кивнул. Он уже не говорил «как можно». Он просто слушал.

— Да… — ответил он медленно. — Счастливые. И вроде бы никто не страдает...

Мама подняла на него глаза. В её взгляде уже не было прежнего осуждения. Только усталость и какая-то тихая, почти болезненная задумчивость.

— Иногда думаю… — она замолчала, потом всё-таки продолжила почти шёпотом, — а что, если бы и мы так… Хотя нет, это же грех. Большой грех.

Слова повисли в воздухе. Алексей не ответил, но почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Он представил маму — свою Полину Сергеевну — лежащей на кровати с широко раздвинутыми ногами, с тем же выражением лица, какое, наверное, было у Людмилы в такие моменты. Представил, как она выгибается и стонет точно так же: «А-а-ах… глубже, сынок…»

От этой мысли ему стало жарко. Член предательски шевельнулся в штанах и начал медленно твердеть. Стыд мгновенно ударил в лицо горячей волной. «Что я себе позволяю? Это же мать!» — мысленно одёрнул он себя. Но через несколько секунд стыд отступил, и тепло внизу живота вернулось ещё сильнее.

— Грех… — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. — А им, выходит, не грех?

Полина Сергеевна тяжело вздохнула и опустила глаза.

— Не знаю, Лёша. Я уже ничего не знаю. Раньше всё было понятно. А теперь… лежу ночью и слушаю, как она кричит от удовольствия. И мне так одиноко становится… Женщина ведь ещё. Тело требует своего...

Алексей молчал. Он смотрел на маму: на её мягкую шею, на грудь, которая чуть заметно поднималась под халатом, на руки с тонкими пальцами. И снова поймал себя на запретной мысли — как она могла бы выглядеть, если бы стонала вот так же громко и страстно.

Стыд. Возбуждение. Стыд. Всё крутилось по кругу.

На следующий день он снова встретил Андрея — на этот раз у подъезда. Сосед возвращался с работы с пакетом продуктов.

— Можно ещё раз поговорить? — спросил Алексей, подходя ближе.

Андрей поставил пакет на скамейку и кивнул.

— Конечно.

— Я вот всё думаю над твоими словами… — Алексей говорил тихо, оглядываясь по сторонам. — У меня мама не пьёт. Совсем. При полном сознании такие барьеры… даже подумать страшно. Как вы вообще перешагнули?

Андрей пожал плечами всё с той же спокойной улыбкой.

— Сначала было страшно. Потом стало хорошо. Главное — чтобы обоим было хорошо. Если человек один мучается, а рядом другой тоже мучается… зачем тогда страдать вдвоём, если можно сделать друг другу приятно?

Он посмотрел Алексею прямо в глаза.

— Ты же сам говоришь — мама одинокая. Ты после развода тоже… не в лучшей форме. А стоны наши слушаете вместе. Разве плохо, если вы оба наконец почувствуете себя живыми?

Алексей не нашёлся, что ответить. Фраза «главное — чтобы обоим было хорошо» снова застряла в голове и не хотела уходить.

Он вернулся домой. Вечером они снова сидели с мамой на кухне. За стеной Людмила уже кричала особенно громко:

— О-о-о-х! Андрей… сынок… ещё! А-а-а-ах... как же сладко!

Полина Сергеевна сжала бёдра под столом и тихо произнесла:

— Иногда я ей даже завидую… хоть немного.

Алексей ничего не сказал. Он просто сидел и слушал. Внутри него семена сомнения уже проросли и давали первые крепкие ростки...

Прошло почти три недели, а разговоры на кухне стали главным событием их вечеров.

Теперь они даже не ждали, пока начнутся стоны за стеной. Сразу после ужина садились за маленький кухонный стол, заваривали свежий чай и говорили. Говорили долго, тихо, иногда до глубокой ночи. Телевизор стоял выключенный. Только тусклая лампочка над столом и тонкая стена, за которой иногда раздавались знакомые звуки.

Сначала Полина Сергеевна ещё сопротивлялась.

— Да ты что, сынок! — восклицала она, когда Алексей осторожно возвращался к теме соседей. — Как ты вообще можешь такое говорить? Это же кровь родная! Грех смертный!

Она краснела, отводила взгляд, нервно теребила край халата. Алексей видел, как у неё дрожат пальцы, когда она поднимала чашку.

Но стоны Людмилы продолжались. Каждый второй-третий вечер ровно в восемь начиналось: сначала тихие вздохи, потом громкие, хриплые стоны, шлепки, скрип кровати. И с каждым разом осуждение в голосе мамы становилось всё слабее.

— А ведь у них действительно всё хорошо… — однажды тихо произнесла она, когда за стеной особенно сладко и протяжно закричала Людмила. — Не пьют. Не ругаются. Андрей улыбается. Людмила выглядит… женщиной, а не тенью прежней. Может, и правда… не всё так просто...

Алексей поймал этот момент и мягко подхватил:

— Вот и я о том же, мам. Мы с тобой тоже не пьяницы. Живём тихо. Но ты одна уже полгода. Я после развода будто пустой. Лежим по ночам каждый в своей комнате и слушаем, как другие получают удовольствие. Разве это правильно?

Полина Сергеевна долго молчала. Щёки у неё горели.

— Это же общество… люди… что скажут, если узнают? — прошептала она наконец.

— А кто узнает? — спокойно ответил Алексей. — Стены тонкие только между нами и соседями. А остальной мир ничего не видит. Андрей говорит: «Главное — чтобы обоим было хорошо». Если двоим плохо по отдельности, а вместе может стать лучше… разве это плохо?

Мама подняла на него глаза. В них было смятение, страх и что-то ещё — тёплое, женское, почти испуганное желание услышать продолжение.

С каждым вечером разговоры становились глубже, откровеннее.

Они обсуждали мораль. Что такое грех — когда человеку плохо или когда он делает плохо другому? Обсуждали одиночество. Полина Сергеевна призналась, что иногда по ночам плачет от того, что тело требует ласки, а рядом никого нет.

— Я женщина ещё, Лёша… — тихо говорила она, опустив глаза. — Мне сорок семь, а я уже чувствую себя старухой. А они там… каждые два-три дня так громко, так страстно…

Алексей ловил себя на том, что уже почти не стыдится своих мыслей. Он представлял маму в тех же позах, что и Людмилу. Представлял, как она лежит под ним, как её голос становится таким же хриплым и требовательным. Стыд ещё приходил, но теперь он быстро отступал перед возбуждением. Член часто стоял во время этих разговоров, и Алексей сидел, плотно сжав ноги, чтобы мама не заметила выпуклость под штанами.

Однажды он решился на полунамёк.

— Если бы ты хоть немного выпила… может, барьер бы ослаб…

Полина Сергеевна резко подняла голову. Лицо её вспыхнуло.

— Я не пью, Лёша! Ты же знаешь. Никогда не пила и не буду.

Но она не встала из-за стола. Не ушла. Просто сидела и краснела, тяжело дыша. Алексей увидел, как она незаметно сжала бёдра под столом.

— Я понимаю, мам, — мягко сказал он. — Я и не предлагаю пить. Просто… если без алкоголя, при полном сознании… когда оба хотят… разве это хуже, чем когда один мучается?

Она долго молчала. Потом едва слышно произнесла:

— А ведь у них действительно всё хорошо…

С этого вечера сопротивление стало таять быстрее.

Они говорили о любви. О том, что любовь бывает разная. О том, что между близкими людьми иногда возникает особая, глубокая связь, которую никто не поймёт со стороны.

Полина Сергеевна уже не кричала «да ты что!». Она краснела, вздыхала, иногда закрывала лицо руками, но продолжала слушать. А когда за стеной начинались особенно громкие стоны, она уже не осуждала Людмилу. Она просто сидела и слушала, иногда прикусывая губу.

Алексей видел всё это и ждал.

Он уже почти убедил себя. В голове больше не было резких «нельзя». Осталось только тихое, но всё более сильное желание. Желание сделать маме хорошо. Желание самому почувствовать тепло и близость, которой ему так не хватало. Но он не торопил.

Он ждал, когда мама сама скажет «да».

Когда она сама перейдёт ту тонкую грань, за которой уже не будет пути назад.

А стоны за стеной продолжались. И с каждым разом они звучали для них обоих уже не как чужой грех, а как тихое, настойчивое приглашение.

Вечер был душный и тихий. Они снова сидели на кухне за старым столом. Чай уже остыл в чашках, но никто не поднимался, чтобы подогреть. За тонкой стеной, как всегда ровно в восемь, началось.

Сначала — знакомый протяжный вздох Людмилы. Потом голос стал громче, глубже, требовательнее. Кровать соседей заскрипела, ударяясь о стену, и вскоре раздались тяжёлые, сочные шлепки.

— А-а-ах… да… сынок… глубже… — донеслось отчётливо.

Полина Сергеевна сидела, опустив глаза. Руки она держала на коленях, пальцы слегка дрожали. Алексей смотрел на неё и молчал. Разговоры последних недель уже выжали из них все слова. Осталось только ожидание.

Людмила стонала всё громче. Её голос дрожал, срывался, переходил в протяжные крики:

— О-о-о-х! Андрей… залей маму полностью… ещё! А-а-а-ах! Хорошо-о-о…

В кухне, через  угловую стену, было слышно каждое слово. Каждый шлепок. Каждый скрип кровати.

Алексей почувствовал, как внутри него всё напряглось. Он уже не боролся с этим ощущением. Он просто ждал.

Полина Сергеевна вдруг тяжело и прерывисто вздохнула. Она подняла голову и посмотрела на сына долгим, почти испуганным взглядом. В глазах у неё стояли слёзы.

Они молчали очень долго.

Наконец она тихо, едва слышно произнесла:

— Если мы оба этого хотим… и никому не делаем плохо… то, может, и правда…

Слова повисли в воздухе. Алексей почувствовал, как сердце сильно ударило в груди. Он медленно протянул руку через стол и осторожно накрыл мамину ладонь своей. Пальцы у неё были горячими и слегка влажными.

Полина Сергеевна не отдёрнула руку. Она только чуть сжала его пальцы в ответ.

Они так и сидели — молча, держась за руки, почти десять минут. За стеной Людмила уже кричала в голос, приближаясь к оргазму. Её стоны заполняли всю квартиру, эхом отражаясь от нетолстых стен.

Алексей не двигался. Он просто смотрел на маму. На её покрасневшие щёки, на приоткрытые губы, на грудь, которая поднималась и опускалась чаще обычного под тонким халатом.

Когда стоны за стеной наконец затихли, Полина Сергеевна глубоко вздохнула и, не поднимая глаз, тихо сказала:

— Только… давай не сразу. Я должна привыкнуть к этой мысли...

Алексей кивнул. Он не торопил. Не давил. Просто сжал её руку чуть сильнее и ответил таким же тихим голосом:

— Хорошо, мам. Как ты скажешь.

Они ещё долго сидели так. Чай в чашках давно остыл. Свет лампочки падал на стол, освещая их соединённые руки.

Всё было обговорено на миллион раз. Они перебрали все возможные «за» и «против». Они говорили о морали, о грехе, об одиночестве, о любви. Разумных аргументов против уже не осталось.

Оставалось только ждать, когда мама сама будет готова перешагнуть последнюю черту... Алексей сидел и чувствовал, как внутри него разливается странное, тёплое спокойствие. Он знал — это случится. Не сегодня... Но уже очень скоро.

Это случилось через четыре дня.

Вечер был обычным. Они поужинали, помыли посуду и, как всегда, сели на кухне. За стеной ровно в восемь начались стоны Людмилы — громкие, страстные, уже привычные. Но сегодня ни Алексей, ни Полина Сергеевна не стали обсуждать их. Они просто сидели и слушали. Когда стоны немного утихли, Полина Сергеевна подняла глаза на сына. В её взгляде уже не было сомнений. Только тихая решимость и лёгкий страх.

— Лёша… — голос у неё дрогнул. — Я… готова. Только… пожалуйста, не торопись.

Алексей молча кивнул. Сердце колотилось так сильно, что казалось, мама слышит его удары. Они разом встали и прошли в её комнату. Свет оставили приглушённый — только маленькая настольная лампа. Полина Сергеевна села на край кровати, сжимая руки на коленях. Алексей сел рядом. Несколько минут они просто молчали.

Он первым осторожно повернулся к ней и коснулся пальцами её щеки. Кожа была горячей. Мама закрыла глаза. Алексей медленно наклонился и впервые поцеловал её в губы — очень нежно, почти невесомо.

Поцелуй длился долго. Сначала робкий, потом всё глубже, всё влажнее. Полина Сергеевна тихо вздохнула и ответила. Её руки неуверенно легли ему на плечи.

— Я боюсь… — прошептала она, когда они оторвались друг от друга.

— Я тоже, — честно ответил Алексей. — Но мы оба этого хотим!..

Он снова поцеловал её — уже смелее. Руки медленно скользнули по её спине, поглаживая сквозь тонкий халат. Полина Сергеевна дрожала. Когда Алексей осторожно развязал пояс халата и раздвинул полы, она инстинктивно прикрылась руками. Глаза у неё были влажные.

— Не надо стесняться, мамочка… — тихо сказал он, впервые назвав её так. — Ты очень красивая.

Слёзы покатились по её щекам. Она плакала тихо, почти беззвучно, пока Алексей медленно снимал с неё халат, потом ночную рубашку. Когда она осталась совсем голой, мама попыталась закрыть грудь и низ живота руками, но Алексей мягко отвёл их в стороны.

Он целовал её шею, ключицы, медленно опускался ниже. Когда губы коснулись её полной груди, Полина Сергеевна тихо застонала — первый настоящий стон за этот вечер. Алексей взял в рот твёрдый сосок и нежно пососал. Мама выгнулась, пальцы впились ему в плечи.

— Ох… Лёша…

Он ласкал её долго и очень осторожно. Руки скользили по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног. Когда пальцы наконец коснулись её половых губ, Полина Сергеевна вздрогнула всем телом. Она была уже мокрой.

— Ты вся дрожишь… — прошептал Алексей.

— Я… так давно… — голос у неё сорвался.

Он ласкал её пальцами, медленно кружа вокруг клитора, иногда осторожно проникая внутрь. Мама уже не сдерживала стоны. Они становились всё громче,  похожими на те, что доносились из-за стены.

— А-а-ах… Лёша… как мне хорошо…

Алексей разделся сам. Когда он лёг сверху, мама широко раздвинула ноги, но тело её всё ещё было напряжено. Он вошёл в неё очень медленно, сантиметр за сантиметром. Полина Сергеевна закусила губу и тихо всхлипнула от непривычных ощущений.

— Больно? — спросил он.

— Нет… просто… полно… во мне... о-о-ох…

Он начал двигаться осторожно, нежно, давая ей время привыкнуть. Постепенно неловкость уходила. Полина Сергеевна обхватила его ногами за поясницу и стала двигаться в такт. Её стоны становились всё громче, всё свободнее.

— А-а-а-ах… глубже… Лёша… не бойся, ещё…

Алексей ускорил движения. Теперь он уже не сдерживался. Толчки стали глубже, сильнее. Кровать начала скрипеть и биться о стену — точно так же, как у соседей. В самый острый момент он наклонился к её уху и хрипло прошептал:

— Мамочка… моя любимая мамочка…

Полина Сергеевна вздрогнула всем телом. Эти слова словно прорвали последний барьер. Она громко застонала — точно так же, как Людмила за стеной:

— О-о-о-ох! Да… сынок… глубже! А-а-а-ах!

Страсть наконец захлестнула их обоих. Алексей трахал её уже сильно, глубоко, шлёпая животом о её мягкие бёдра. Мама выгибалась, кричала, вцепившись ногтями ему в спину.

За стеной в этот момент тоже раздавались громкие стоны Людмилы. Они кончили почти одновременно.

Полина Сергеевна закричала первой — громко, протяжно, срываясь на высокий дрожащий голос:

— А-а-а-а-ах! Лёша… сынок!!! Я кончаю!!!

Её тело сильно содрогнулось, стенки влагалища судорожно сжали член сына. Алексей вонзился в неё особенно глубоко и зарычал, заливая маму горячими струями спермы.

Они дрожали вместе, прижимаясь друг к другу, тяжело дыша. Стоны за стеной тоже затихали.

Когда всё закончилось, Полина Сергеевна лежала с закрытыми глазами, по щекам у неё всё ещё текли слёзы — теперь уже слёзы облегчения и странного, нового счастья...

Алексей поцеловал её в мокрую щёку и тихо прошептал:

— Я люблю тебя, мамочка.

Она только крепче обняла его и прошептала в ответ:

— И я тебя… сынок.

Утро наступило светлое и необыкновенно тихое.

Алексей проснулся первым. Он лежал в маминой кровати, чувствуя тепло её тела рядом. Полина Сергеевна спала на боку, повернувшись к нему лицом. На её губах застыла мягкая, немного смущённая улыбка. Волосы были растрёпаны, на шее и груди виднелись лёгкие следы ночных поцелуев.

Он осторожно встал, надел трусы и вышел на кухню. Поставил чайник. Через несколько минут из комнаты вышла мама. На ней был только лёгкий халатик, накинутый прямо на голое тело. Она остановилась в дверях, глядя на сына с лёгким смущением. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом Полина Сергеевна тихо улыбнулась — той самой тихой, женской улыбкой, которой Алексей раньше никогда у неё не видел. Улыбка была тёплой, немного застенчивой, но в ней светилось настоящее, глубокое счастье.

— Доброе утро, сынок… — произнесла она мягко.

— Доброе утро, мамочка, — ответил Алексей и почувствовал, как внутри разливается спокойное, тёплое счастье.

Смущение ещё было — лёгкое, почти нежное. Мама чуть покраснела, когда садилась за стол и незаметно поправила халатик на груди. Но оно быстро таяло, уступая место новой, особенной близости. Они пили чай, иногда переглядываясь и улыбаясь без слов. Алексей протянул руку и погладил её пальцы. Полина Сергеевна ответила лёгким пожатием. Весь день она порхала, словно юная, влюблённая девушка. Всё у неё ладилось она постоянно улыбалась, вспоминая вчерашний вечер.

 А этим вечером, после восьми,  за стеной как всегда, начался привычный «концерт».

Людмила застонала сначала тихо, потом всё громче и страстнее:

— А-а-ах… да… сынок… глубже… как мне хорошо...

Алексей и мама одновременно подняли глаза и посмотрели друг на друга. В их взглядах не было стыда. Только понимание и тихая, общая радость. Полина Сергеевна прикусила губу и едва слышно, почти для себя, издала мягкий стон — точно такой же, какой только что донёсся из-за стены.

— М-м-м…

Алексей улыбнулся и ответил ей таким же тихим, низким стоном:

— О-о-ох…

Они смотрели друг другу в глаза и стонали — очень тихо, очень нежно, только для себя. Мама слегка покачивала бёдрами на стуле, а Алексей чувствовал, как внутри снова поднимается тёплое возбуждение.

Стоны Людмилы за стеной становились всё громче. Теперь они звучали уже не как чужой грех, а как далёкое, одобряющее эхо.

Днём Алексей вышел во двор. У подъезда он встретил Андрея. Сосед стоял с сигаретой и улыбался.

Андрей посмотрел на него внимательно, потом медленно поднял большой палец вверх.

— Теперь и у вас порядок, — сказал он с лёгкой, понимающей улыбкой.

Алексей кивнул. Ничего объяснять не пришлось...

Он вернулся домой. Полина Сергеевна ждала его на кухне. Она подошла, обняла сына и тихо прижалась щекой к его груди. За стеной снова начинались стоны Людмилы.

А в их квартире уже звучали свои — тихие, нежные, но такие же искренние и желанные! Теперь стоны раздавались с двух сторон стенки почти одновременно.

И все были довольны и СЧАСТЛИВЫ!..