С самого детства меня необъяснимо влекло к женским ногам. Я сам не понимал природы этого влечения, но мог бесконечно долго разглядывать ноги продавщиц в магазине, пока мама выбирала продукты.

Помню, как на юге, наглядевшись днём на загорелые ноги взрослой девушки, я, подросток, той же ночью впервые испытал оргазм, представляя их рядом с собой. Именно тогда, в ту ночь, ко мне пришло осознание: я хочу не просто касаться их, а целовать их. Нежно, благоговейно, с полной покорностью...

С того момента женщины с красивыми ногами стали для меня богинями. Я готов был служить им беспрекословно, угадывать малейшие желания, хотя окружающие даже не догадывались о моих тайных чувствах — я тщательно это скрывал. Но жажда служения была настолько сильна, что находила выход в мелочах: я тайком целовал туфельки маминых подруг в прихожей, пока они пили чай в гостиной.

Помню, как на школьном вечере я поцеловал руку молодой учительнице литературы, галантно склонившись, словно кавалер из её любимых романов. Она тогда пошутила, что её уроки не прошли даром. И правда — исторические романы о Прекрасных Дамах и их преданных рыцарях запали мне в душу куда глубже, чем она могла предположить. Сцены унижения мужчин женщинами, особенно с участием ног, всегда вызывали во мне трепет.

У меня были девушки, но всё было не то. Они были слишком обычными, а я искал Королеву. И встретил её случайно, в компании друзей. Она не была писаной красавицей, но в ней чувствовалась порода. Тогда она переживала тяжёлый разрыв и ненавидела мужчин. Возможно, именно моя подчёркнутая покорность и преклонение подкупили эту убеждённую феминистку. Она быстро поняла, что держать мужа под каблуком — не наказание, а удобная стратегия. Теперь она говорит: «Для женщины идеальный муж — это раб. Надёжно и практично». Ей нравится моя преданность, а для меня она — законная Госпожа.

У нас сложился свой ритуал. Говорить с ней я могу только с колен. Я обожаю, когда она ставит ногу мне на голову, приказывает целовать пятки или в гневе шлёпает меня ступнёй по лицу. Делать ей педикюр — для меня священнодействие. Моя задача — освободить её от любой домашней работы. Если нужно отдать важное распоряжение (например, насчёт генеральной уборки), она подзывает меня, заставляет склониться ниц, ставит ногу на голову и только тогда говорит.

Утром, провожая её на работу, я обязан поцеловать её босые ноги, затем помочь обуться и снова поцеловать туфли. Вечером я встречаю её у порога, чтобы разуть и прильнуть губами к её уставшим, покрытым дорожной пылью ступням. После этого я мою их в тазу или в ванной и целую снова, уже чистые.

Я знал, что до меня у моей жены было множество поклонников. Эта мысль всегда волновала мое воображение, но потом приобрела для меня новый, ещё более глубокий смысл.

Я ловил себя на том, что мне этого мало. Мне стало недостаточно быть просто её тенью, её преданным слугой, целующим следы. Мне хотелось, чтобы эти следы на её теле оставляли другие. Я хотел, чтобы она вспоминала о своих прошлых мужчинах не с горечью, а с удовольствием. Более того, я хотел, чтобы они появлялись в её жизни снова и снова.

Мысль о том, что она может принадлежать кому-то ещё, причиняла мне почти физическую боль, но эта боль странным образом была сладка. Я представлял, как прихожу с работы и застаю в нашей спальне чужого мужчину. Как он, расслабленный и самодовольный, лежит на нашей постели, пока моя Госпожа приводит себя в порядок в ванной. Как я, вместо того чтобы вышвырнуть наглеца вон, покорно опускаюсь на колени, чтобы поцеловать её ноги, зная, где они были минуту назад и к кому прикасались.

Я хотел, чтобы она рассказывала мне об этом. Не для того, чтобы унизить меня — хотя и это тоже, — а чтобы я мог принять это как часть служения. Её счастье, её удовольствие — вот что главное. Если другой мужчина может дать ей то, чего не могу дать я (ведь я лишь поклоняюсь, но не смею желать по-настоящему, как равный), то пусть так и будет.

Я представал, как она возвращается домой после встречи с любовником, усталая и удовлетворённая, и молча ставит ногу мне на лицо. Это будет не наказание. Это будет знак. Знак того, что всё хорошо, что её женское счастье исполнено, а я, её верный раб, могу разделить его хотя бы через прикосновение к её ногам, которые касались пола в чужой квартире или, может быть, даже его спины. Я буду мыть её ноги после таких вечеров с особенным трепетом, смывая с неё следы другого мира, возвращая её в наш, но зная, что скоро она снова уйдёт. И это ожидание, эта ревность, растворённая в поклонении, станет для меня высшей формой близости. Я хотел быть не просто подкаблучником, я хотел быть мужем, который благословляет её на измены, потому что в них — ещё большее подтверждение её божественной природы и моего ничтожества перед ней.

***

Однажды вечером, когда я, как обычно стоя на коленях, целовал жене уставшие после долгой гневной ходьбы ступни, она вдруг положила руку мне на голову и негромко, но уверенно сказала:

— Ты часто говорил мне о своих самых сокровенных желаниях, — её голос звучал непривычно серьезно. — О том, чтобы я была не просто царицей в нашем доме, но и женщиной, свободной от всех уз, даже от уз верности одному мужчине.

Я замер, боясь поднять глаза от её пальцев, которые только что целовал.

— Я думала об этом, — продолжала она. — Думала о том, что моё тело и моё удовольствие могут принадлежать только мне. И если я хочу познать другого, более сильного, более страстного, чем ты, — я имею на это право. А твоё место — знать об этом, принимать это и... благодарить меня за это.

В тот момент мир словно перевернулся, но не рухнул, а встал на ту единственно правильную ось, о которой я всегда мечтал, но боялся даже мечтать вслух.

Первая наша ночь после этого разговора была необычной. Она оделась так, как я любил больше всего: в черное белье и туфли на высоченной шпильке. Но перед тем, как лечь в постель, она пристегнула на меня пояс верности. Холодный металл с лязгом замкнулся на моих бедрах, став самым честным символом моего положения. «Это тебе, мой верный страж, — прошептала она, целуя меня в лоб, как целуют преданного пса. — Чтобы ты помнил, что твоя сила и твоя страсть принадлежат только моему разрешению».

Потом был звонок. Мужской голос в трубке. Она говорила недолго, но в ее голосе появились нотки, которых я никогда не слышал — игривые, томные, обещающие.

— Я ухожу, — сказала она просто. — Не жди меня скоро.

Я остался один. Впервые за долгие годы я не знал, чем себя занять. Мыслями я был с ней. Я представлял, как она смеется в компании другого, как танцует, как позволяет ему касаться себя. Ревность обжигала, но вслед за ней приходила другая волна — горячая, дурманящая. Волна осознания того, что она настолько свободна, настолько божественна, что может позволить себе все. А я — лишь часть её мира, самый преданный из её подданных.

Я услышал, как хлопнула дверь, когда она вернулась под утро. Она не включала свет. Я подполз к порогу спальни на коленях. В темноте я разглядел лишь ее силуэт, но уловил запах. От нее пахло чужим табаком, чужим одеколоном и той особенной женской истомой, которая бывает только после ночи, полной страсти.

— Иди сюда, — ее голос был хриплым и усталым, но властным.

Я подполз к её ногам. Туфли были сброшены где-то у входа, и ее ступни, покрытые дорожной пылью, пахли потом, усталостью и... свободой. Самый сладкий запах в мире.

Я благоговейно приник губами к ее подошвам, вылизывая каждую складочку, каждый миллиметр уставшей кожи. Я целовал её пальцы, стараясь унять дрожь во всем теле.

— Ну как ты? — спросила она, даже не глядя на меня, устало откинувшись на кресло.

— Спасибо... — выдохнул я ей в ноги. — Спасибо тебе. Спасибо, что позволила мне это. Что позволила быть частью твоей жизни даже так.

Она тихо рассмеялась, и в этом смехе не было насмешки, была только сила женщины, познавшей свою безграничную власть.

— Ты даже не представляешь, насколько ты мой, — сказала она, наконец, положив свою уставшую ногу мне на голову. — Только мой. Навсегда.

А я, замирая от счастья и благодарности, лишь крепче прижался губами к её пятке, понимая, что моя мечта стала реальностью. Она — это солнце, которое светит для всех, а я — всего лишь планета, которая вечно вращается вокруг неё, согретая её светом, даже когда он падает на других. И это и есть самое высокое счастье, которое я только мог вообразить.