Подозрения

Всё началось с мелочей. Мама замечала их всегда — она была юристом, её глаз тренирован на деталях. Но последние недели превратили случайные наблюдения в уверенность.

Во-первых, я стал поздно приходить домой. Не потому, что задерживался в колледже на подготовку — я всегда учился хорошо, и это не вызывало вопросов. Но сейчас я возвращался с каким-то странным блеском в глазах, с полуулыбкой на губах, и сразу уходил в свою комнату, не ужиная.

Во-вторых, мои колени. Мама заметила, что на джинсах появились потёртости — симметричные, на обеих штанинах, в районе коленных чашечек. Она спросила мельком: «Ты что, на коленях ползаешь?» Я ответил, что убираюсь в кабинете после пар, помогаю преподавателям. Она не поверила, но промолчала.

В-третьих, самый яркий звоночек — мои губы. Я постоянно облизывал их. Они были припухшими, чуть красноватыми, как после долгого поцелуя. Но мама знала, что у меня нет девушки. Или она у меня есть? Я уходил от ответа.

В пятницу вечером мама зашла в мою комнату. Я сидел на кровати и смотрел в телефон — Катя прислала список домашних заданий на выходные и приписку: «Не забудь: в воскресенье в 12.00 у меня. Лёха приедет в 10, так что ты — после него. Будешь вылизывать меня долго. Купи мятную жвачку, чтобы дыхание было свежим. Целую твои рабские губы. Твоя Госпожа К.»

Я улыбался, читая это. Я чувствовал, как внутри разливается тепло. И в этот момент мама тихо сказала из дверного проёма:

— Артём. Выйди в коридор. Встань на колени.

Исповедь

Я вздрогнул, спрятал телефон под подушку и поднялся. Мама стояла в дверях, скрестив руки на груди. На ней был домашний халат, волосы собраны в пучок. Она не выглядела злой — скорее сосредоточенной, как перед важным допросом.

Я вышел в коридор и опустился на колени на коврик. Так меня учили с детства. Голова опущена, ладони на бёдрах.

— Сынок, — сказала мама, садясь на стул напротив. — Я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты изменился. Ты стал... спокойнее. Счастливее. Но ты ничего мне не рассказываешь. А мы договорились: в этой семье нет тайн. Особенно между ламой и её рыцарем. Ты помнишь?

— Помню, мама, — прошептал я.

— Тогда говори. Всё. От первого до последнего слова. Я хочу знать, где ты пропадаешь, почему у тебя горели глаза, когда ты приходишь домой, кто эта девушка. Я не слепая. Твои джинсы стёрты на коленях, а на губах — странный блеск. Говори.

Она вытянула ногу из домашней тапочки и подставила её к моему лицу. Жест был привычным — знак, что разговор серьёзный и требует ритуала.

— Поцелуй ногу и рассказывай.

Я наклонился, коснулся губами её ступни. Кожа была тёплой, чуть шершавой на пятке. Я поцеловал, потом поднял голову и начал говорить.

— Мама, всё началось на пляже, месяц назад. Девчонки из моей группы — Катя, Соня, Ленка, Даша — позвали меня загорать с ними. Я согласился. Они попросили помочь с домашкой по сопромату. Я сделал. И тогда Катя... она поставила ногу мне на грудь. И я, помня ваше воспитание, поцеловал её ногу.

Мама чуть наклонила голову, слушая внимательно.

— Я поцеловал пальцы. Им это понравилось. Они захотели, чтобы я целовал ноги всем четверым. И я целовал. На пляже. На коленях. С песком на губах.

— Правильно сделал, — кивнула мама. — Женщины заслуживают поклонения. Продолжай.

Я сглотнул.

— Потом они стали моими Госпожами. Я делаю им домашние задания. Каждый день после колледжа я встаю на колени и целую их обувь. Туфли, кроссовки, сандалии. Катя заставляет меня целовать подошву. Ленка — чтобы я держал губы на её пятке и считал до десяти. Соня требует благоговения. Даша — церемонности.

Мама слушала, не перебивая. Её лицо было спокойным, даже удовлетворённым.

— Они заставляют меня мыть полы на четвереньках. Полировать их обувь. Благодарить каждую за честь служить. Я говорю: «Спасибо, Госпожа, что позволили мне лизнуть подошву Вашей левой туфли». Я делаю это каждый день.

— Это достойно рыцаря, — сказала мама. — Служение в деталях. Я горжусь тобой.

Но потом её взгляд стал требовательнее.

— А что было дальше? Я вижу, ты не всё сказал.

У меня пересохло во рту.

— Мама... однажды на меня напал однокурсник, хулиган Громов. Он говорил грязные вещи про Катю. Про то, что она... что у неё был парень. Я ударил Громова первым. За её честь. Хотя она моя Госпожа, а не девушка.

Мама выпрямилась.

— Ты ударил человека? За женщину?

— Да, мама.

Она помолчала, потом кивнула.

— Это по-рыцарски. Иногда меч нужнее поклона. Дальше.

— Девчонки узнали. Они назвали меня героем и назначили «награду». Я пришёл к Кате домой. И они... они велели мне лизать их. Всех четверых. По очереди.

Мама не отвела взгляда.

— Лизать где?

— Там, мама. Между ног. Клитор, вход... всё. Катя показала, как правильно. Соня была первой, она девственница, я лизал только снаружи. Ленка кончила быстро. Даша боялась, но я был нежен. А Катя...

Я замолчал, чувствуя, как лицо заливается краской.

— Катя что? — спросила мама спокойно.

— Катя велела мне лизать её после того, как её трахнет другой парень. Лёха Смолин. Она сказала, что он ей нравится. Что она любит брать в рот его член. Что он кончает в неё. И чтобы я вылизывал её после него. Дочиста. Всё, что он оставил.

Мама не вскочила. Не закричала. Наоборот — её глаза расширились, и на губах появилась медленная, торжествующая улыбка.

— Артём... — сказала она тихо. — Ты сделал это?

— Да, мама. Я пришёл к ней в субботу вечером. Она вернулась от Лёхи. Я встал на колени перед кроватью и лизал её полчаса. Я чувствовал вкус его спермы. Я вылизывал всё. А она гладила меня по голове и говорила, что я её преданный пёс.

— И тебе не было противно?

Я поднял глаза. В них стояли слёзы — счастья, стыда и восторга одновременно.

— Нет, мама. Мне было... сладко. Я чувствовал, что я служу. Что я делаю то, что должна делать вещь. Я не имею права брезговать. Я только благодарил Госпожу за доверие.

Мама закрыла глаза. На секунду мне показалось, что она молится. Потом она открыла их и встала со стула.

— Встань, — сказала она.

Я поднялся с колен.

— Иди сюда. Обними меня.

Я шагнул вперёд, и мама обняла меня — крепко, как в детстве. Я чувствовал запах её духов и слышал, как бьётся её сердце.

— Сынок, — прошептала она мне в макушку. — Моё воспитание не прошло даром. Ты — настоящий мужчина. Не тот, который командует, а тот, который служит. Ты лижешь свою Госпожу после любовника. Ты принимаешь её такой, какая она есть. Развратной, свободной, настоящей.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони и посмотрела в глаза.

— Ты будущий куколд. Теперь я уверена. Когда ты женишься, твоя жена будет тебе изменять. И ты будешь благодарить её за это. Потому что это правильно. Потому что женщина имеет право на удовольствие с любым мужчиной, а муж — это её опора, её слуга, её верный пёс.

Она поцеловала меня в лоб.

— Я горжусь тобой, Артём. Но...

Мама отошла, прошлась по коридору, заложив руки за спину.

— Но я допустила одну ошибку. В твоём воспитании. Большую ошибку.

— Какую, мама?

Она обернулась. Лицо её было серьёзным, почти суровым.

— Я никогда тебя не порола. С детства. Я учила тебя целовать ноги, вставать на колени, служить. Но я не учила тебя терпеть боль. А раб должен уметь терпеть боль. Порка дисциплинирует. Она напоминает телу, что оно принадлежит Хозяйке. Без порки служение неполное.

Она подошла ко мне и взяла за подбородок.— Ты скрывал от меня свои переживания. Свои чувства. Ты не рассказал мне о Госпожах сразу. Это непослушание. А непослушание наказывается.

— Простите, мама, — прошептал я.

— Прощения недостаточно. Нужно искупление. Сегодня вечером ты пойдёшь в лесопарк за нашим домом. Там растут молодые ивы и берёзы. Ты нарежешь прутьев — тонких, гибких. Достаточно, чтобы связать в пучок. Принесёшь домой. И в десять вечера я высеку тебя. Так, как должна была сечь с детства. Ты понял?

Я опустил голову.

— Понял, мама.

— Повтори, что ты понял.

— Я понял, что вы высечете меня сегодня вечером. За непослушание. И потому что рабу нужна боль для полного служения.

Мама улыбнулась и погладила меня по голове.

— Умный мальчик. Иди. У тебя два часа.

Розги

Я шёл по лесопарку и выбирал ветки. Солнце уже клонилось к закату, воздух пах грибами и прелой листвой. Руки дрожали — не от холода, от предвкушения.

Я нашёл три молодые ивы. Их ветки были длинными, гибкими, с гладкой корой. Я нарезал пять прутьев толщиной с дамский мизинец и длиной около метра. Связал их в пучок шнурком, который взял из дома.

Когда я вернулся домой, мама сидела на кухне и пила чай. Она посмотрела на прутья, взяла их в руки, проверила гибкость.

— Хорошие. Ты выбрал правильно. Иди в свою комнату. Спусти штаны, ложись на кровать животом вниз. Жди меня.

Я пошёл в комнату, снял футболку, приспустил джинсы. Сердце колотилось так сильно, что я слышал пульс в ушах. Я лёг на живот, подложил руки под голову.

Через пять минут вошла мама. Я слышал её шаги, потом шелест прутьев, которыми она хлопала себя по ладони, пробуя силу.

— Я буду сечь тебя по ягодицам, — сказала она спокойно. — По голому телу. В первый раз ексного. Но если ты будешь кричать или дёргаться, я добавлю. Ты понял?

— Понял, мама.

— За каждый удар ты будешь говорить «спасибо, мама». Или «спасибо, Хозяйка». Как хочешь. Я хочу слышать благодарность.

— Буду, мама.

Первый удар обрушился неожиданно. Прутья свистнули в воздухе и хлестнули по ягодицам. Жгучая боль растеклась волной, заставив меня вцепиться в подушку.

— Спасибо, мама! — выкрикнул я.

— За что благодаришь? — спросила она, занося руку для второго удара.

— За то, что учите меня послушанию! — ответил я.

Второй удар — ниже первого, захвативший край ягодиц. Боль стала острее, но в ней было что-то странное — очищающее, правильное.

— Спасибо, Хозяйка!

— Хорошо, — сказала мама. — А теперь — за твою скрытность. За то, что не делился со мной.

Третий удар — сильнее, с разворота. Я закусил губу, но не закричал.

— Спасибо, мама, за наказание!

— Молодец. Не кричишь. Терпи.

Она секла методично, не торопясь. Между ударами делала паузы, давая боли улечься и превратиться в горячее пульсирующее тепло. В комнате стоял только свист прутьев и моё сбитое дыхание.

— Будь покорным! — приговаривала мама, нанося удар.

— Буду, мама!

— Будь послушным!

— Буду!

— Будь благодарным за каждую секунду служения!

— Спасибо, Хозяйка!

Она остановилась после тридцатого удара. Я дышал часто, ягодицы горели огнём.

— Встань, — велела мама.

Я с трудом поднялся. В глазах стояли слёзы — не от боли, а от странного, почти мистического принятия. Мама смотрела на меня, и в её взгляде была не жестокость, а любовь. Жёсткая, требовательная, материнская.

— Теперь ты знаешь, что такое боль, — сказала она. — Раб без боли — неполноценный раб. Но я хочу, чтобы ты понял: я делаю это не потому, что зла на тебя. А потому, что люблю. И потому, что женщины должны воспитывать мужчин. Это наше право. Наша обязанность.

— Я понимаю, мама, — прошептал я.

— Ложись обратно. Я обработаю твою попу кремом. Через час придёт тётя Вера. Ты встретишь её на коленях. И поцелуешь ей ноги. Пока мы будем пить чай и разговаривать, ты будешь стоять на коленях у порога. Если я отпущу — ползи на кухню. Понял?

— Понял, Хозяйка.

Тётя Вера

Через час раздался звонок в дверь. Я стоял на коленях в прихожей, опустив голову. Ягодицы горели, каждое движение отдавалось пульсацией, но я держался прямо.

Мама открыла дверь.

— Вера, проходи. У нас сегодня важный вечер.

Тётя Вера вошла — крупная женщина с короткой стрижкой, в джинсах и свитере. Она скинула кроссовки у порога и посмотрела на меня сверху вниз.

— О, наш раб, — усмехнулась она. — Стоит? На коленях? Артём, поцелуй мои ноги. Но не быстро. Я хочу почувствовать твои губы на каждом пальце.

Я подполз ближе, взял её правую ступню в руки. Кожа была прохладной, пальцы короткие, ногти аккуратно подстрижены. Я поцеловал большой палец, потом указательный, потом остальные. Тётя Вера хмыкнула.

— А теперь левую. И не скупись.

Я поцеловал левую ступню так же медленно, вкладывая в каждое прикосновение всю благодарность, какую мог. Тётя Вера погладила меня по голове.

— Молодец. Мать правильно тебя воспитала. Хотя, сегодня у вас была воспитательная экзекуция?

— Да, — ответила мама из кухни. — Впервые выпорола его. За скрытность.

Тётя Вера прошла на кухню, села за стол. Мама наливала чай. Я пополз за ними и замер у порога, встав на колени, сложив руки на бёдрах.

— Давно надо было, — сказала тётя Вера, отхлёбывая из чашки. — Я тебе сто раз говорила: мальчика нужно сечь. Розгами. Чтоб знал, кто в доме хозяйка. А ты всё — «рыцарь, рыцарь». Рыцарь без порки — это просто вежливый мальчик. А с поркой — настоящий слуга.

— Ты права, — вздохнула мама. — Я думала, что воспитания поклонением достаточно. Но Артём сегодня сам мне рассказал... такое... что я поняла: ему нужно больше. Больше дисциплины.

— Расскажи, — тётя Вера положила ногу на ногу и бросила взгляд на меня. — Что он такого сделал?

Мама понизила голос — но так, чтобы я слышал:

— Он служит четырём одногруппницам. Целует им ноги, делает домашние задания, моет полы. А недавно его девушки... ну, Госпожи... наградили его за подвиг. Велели лизать их между ног. Всех четверых.

Тётя Вера присвистнула.

— Ничего себе. И он лизал?

— Лизал. Причём с благоговением. Но это не всё. Старшая Госпожа, Катя, встречается с каким-то парнем, Лёхой. И она приказала Артёму... лизать её после того, как этот Лёха её трахнет. Понимаешь? Прийти и вылизать всё, что он в неё кончил.

Тётя Вера поставила чашку на стол. Её глаза расширились, потом сузились — в них загорелся огонь восхищения.

— И он сделал?

— Сделал. Стоял на коленях и вылизывал её целых полчаса. Говорит, что ему было сладко. Что он чувствовал вкус чужого мужчины внутри своей Госпожи и благодарил за это.

Тётя Вера медленно повернулась ко мне.

— Артём, — сказала она. — Подползи.

Я подполз к её ногам.

— Подними голову.

Я поднял. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать — смесь удивления, уважения и жёсткой, почти животной радости.

— Ты, парень, редкий экземпляр, — сказала она. — Я думала, ваше поколение — одни эгоисты. А ты... ты будущий куколд. Настоящий. Ты будешь счастлив, когда твоя жена придёт домой после любовника и ты вылижешь её дочиста. Ты будешь счастлив, когда она скажет тебе: «Спасибо, раб, что принял меня такой».

— Да, тётя Вера, — прошептал я.

— А знаешь, что самое главное в куколде? — спросила она, погладив меня по щеке ступнёй.

— Что, тётя Вера?

— Отсутствие ревности. Ревность — это эгоизм мужчины, который считает женщину своей собственностью. А ты знаешь, что женщина — не собственность. Она — богиня. А богиня может спать с кем хочет. И её раб целует её после каждого бога. Потому что он служит не телу — он служит её свободе.

Мама кивнула, подливая чай.

— Я всегда это знала.

Тётя Вера встала, подошла ко мне и положила руку мне на голову.

— Сегодня ты получил порку. В первый раз. Но не в последний. Я поговорю с мамой — мы будем сечь тебя регулярно. Раз в неделю. По субботам. Чтобы ты не забывал, кто ты и чей.

— Спасибо, тётя Вера, — сказал я.

— Не благодари, — усмехнулась она. — Заслужи. А теперь иди, встань в угол на колени. Лицом к стене. Руки за спину. Мы с мамой выпьем ещё чаю, а ты постоишь и подумаешь о своём служении. Через час позовём.

Я пополз в угол, развернулся лицом к стене, встал на колени, заложил руки за спину. Спина горела, колени ныли, но внутри меня разливалось что-то огромное, тёплое, как солнце.

Я слушал, как мама и тётя Вера разговаривают за спиной, иногда посмеиваются. Они обсуждали меня — как обсуждают новую вещь, которая хорошо показывает себя в деле. И мне это нравилось.

Я — их собственность. Я — раб женщин. И в этом рабстве я нашёл себя.

Через час мама позвала:

— Артём, ползи к нам. Поцелуй нам ноги на прощание.

Я подполз. Сначала маме — поцеловал её ступни, вложив в каждый поцелуй благодарность за порку, за наказание, за любовь. Потом тёте Вере — медленно, почтительно, касаясь губами каждого пальца.

— Теперь иди спать, — сказала мама. — Завтра у тебя служение у твоих Госпожей. Не опозорь меня и моё воспитание.

— Не опозорю, мама, — ответил я.

Я лёг на живот, потому что на спину было невозможно — ягодицы горели огнём. Но я улыбался в темноту. Я вспоминал свист розог и голос мамы: «Будь покорным!»

И я засыпал с мыслью, что завтра снова встану на колени. Перед Госпожами. Перед мамой. Перед всем миром женщин. Потому что это моё место. Моё истинное, единственное место. И мне там хорошо.