Особенный разговор

Это случилось через три дня после того «награждения» в Катиной квартипе. Мы сидели за колледжем, на нашем привычном месте у забора. Я, как обычно, стоял на коленях, пока девчонки пили кофе из пластиковых стаканчиков и болтали. Но сегодня Катя была задумчивой.

— Слушай, ботаник, — она вдруг щёлкнула пальцами, подзывая меня ближе. — Иди сюда. Ближе. Лицом к моим ногам.

Я подполз. Она была сегодня в открытых босоножках на платформе, ногти на ногах блестели свежим красным лаком.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Девчонки, отвернитесь, — бросила она через плечо. Соня, Ленка и Даша послушно отошли на несколько шагов, делая вид, что увлечены разговором.

Катя наклонилась ко мне, взяла за подбородок и заставила смотреть ей в глаза.

— Ты помнишь Лёху Смолина? Ну, того, про кого Громов трепался.

У меня внутри всё сжалось.

— Помню, Госпожа.

— Он мне нравится, — сказала она просто, как о погоде. — Очень нравится. Мне нравится, как он меня трахает. Как я беру в рот его член. Он большой, знаешь? И грубый. Он не целует мне ноги и не встаёт на колени. Он просто берёт то, что хочет. Мне это нравится.

Я молчал, глядя в асфальт. Мои ладони вспотели. Но я не чувствовал ревности. Только странное, тянущее напряжение — предчувствие.

— Я с ним встречаюсь — продолжала Катя, поглаживая меня по голове. — После таких встреч я часто прихожу домой мокрая. Иногда ещё горячая. Не остывшая.

Она замолчала. Потом убрала руку, откинулась назад, опираясь на ладони, и посмотрела на меня свысока — с вызовом.

— Но ты знаешь, Артём... Мне нравится, как ты лижешь. По-другому. Не как Лёха. Он вообще не лижет. А ты делаешь это трепетно, как будто молишься. Мне это тоже нравится.

Она выдержала паузу, а потом выдохнула то, что, видимо, хотела сказать с самого начала:

— А больше всего мне хочется, чтобы ты полизал меня после Лёхи. Сразу. Когда я приду от него. Когда я ещё вся... полная им. Его запахом, его спермой, — если он кончит в меня. Понимаешь?

Меня качнуло. Внутри всё перевернулось — от смеси стыда, восторга и какого-то животного принятия.

— Ты понял, что я сказала? — переспросила Катя, надавив носком босоножки мне на пах.

— Понял, Госпожа, — прошептал я.

— И?

— Я... — голос сел. Я сглотнул. — Я не могу выполнить такую вашу просьбу, Госпожа. Потому что я не имею права хотеть или не хотеть. Но если вы прикажете... я подчинюсь. Как раб. Как ваша вещь.

Катя долго молчала. Потом улыбнулась — медленно, удовлетворённо, как кошка, которая наконец допила сливки.

— Хороший ответ, — сказала она. — Ботаник, а соображаешь. Я приказываю. Послезавтра вечером, в субботу, придешь ко мне. Я вернусь от Лёхи где-то в десять. Ровно в десять пятнадцать входи. Ключ под ковриком.

Она наклонилась, взяла меня за волосы и прошептала в самое ухо:

— Ты будешь лизать меня после того, как он во мне кончит. Ты будешь чувствовать его вкус на моих губах — и на моих половых губах. И ты будешь улыбаться. Потому что это твоя работа. Ты — мой преданный раб. А раб не брезгует. Раб благодарит.

Я закрыл глаза.

— Благодарю, Госпожа, за честь.

Субботний вечер

Я стоял у Катиного подъезда в субботу в ровно десять. Фонарь над дверью мигал, двор был пуст, пахло сырой листвой и бензином от припаркованных машин. Я ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

В десять пятнадцать я поднялся на третий этаж, достал ключ из-под коврика и вошёл. В прихожей горел тусклый ночник. Из Катиной комнаты какой-то шум. Вскоре я услышал шаги.

Она вышла босиком, в одном длинном мужском свитере, который доходил ей до середины бедра. Волосы мокрые, лицо раскрасневшееся, глаза блестят.

— Ты пришёл, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Раздевайся. Раздевайся догола.

Я разулся, снял джинсы, футболку, трусы. Стоял перед ней голый, прикрываясь ладонью. Катя усмехнулась.

— Стыдливый. Как будто я тебя уже не видела. Ползи за мной.

На четвереньках я прополз за ней в комнату. В комнате пахло духами, влажным полотенцем и ещё чем-то — чем-то чужим, мужским, тяжёлым. Она легла на кровать, на спину, и раздвинула ноги.

— Я не мылась. Только ополоснулась, чтобы смыть пот. Внутри — там всё осталось. Он кончил в меня два раза. Первый раз — быстро, в миссионерской. Второй — со спины, долго. Я сейчас всё ещё мокрая. Иди сюда. На колени перед кроватью. Лижи.

Я подполз. Свитер задрался, и я увидел её — опухшую, ярко-розовую, блестящую. Волосы на лобке мокрые, прилипли. Запах ударил в нос — резкий, кисло-сладкий, чужой. Пахло мужчиной. Пахло Лёхой.

Внутри меня что-то оборвалось — и тут же взлетело. Я не чувствовал отвращения. Вообще ничего, кроме жара в голове и нестерпимого желания прижаться губами.

Я лизнул. Один раз, кончиком языка, по самому краю.

— Не бойся, — сказала Катя сверху, гладя меня по голове. — Глубже. Всё внутрь вылизывай. Чтобы ни капли Лёхи не осталось. Понял?

— Понял, Госпожа.

Я вжался лицом. Язык вошёл в неё — мягко, скользко. Я почувствовал вкус спермы. Горячей, горьковатой, с металлическим оттенком. Я почувствовал чужую жизнь, чужое семя, которое она принесла мне. И я начал вылизывать — трепетно, нежно, как нечто самое дорогое.

Я водил языком по входу во влагалище, собирая всё, что там осталось. Я лизал клитор, потом снова возвращался внутрь. Я не думал. Я служил.

Катя застонала — не так, как в прошлый раз. Сейчас в её стоне было что-то царственное. Она не кончала — она принимала поклонение. Она была развратной царицей, которую только что имел один мужчина, а теперь вылизывает другой, стоя на коленях. И ей это нравилось.

— Да... да, Артём, — прошептала она, запрокидывая голову. — Ты чувствуешь его? Ты чувствуешь, как он пахнет внутри меня? Мой любовник. А ты — мой раб. Мой преданный пёс. Но ты выше его. Ты чище. Потому что ты делаешь это с любовью.

Я замычал в ответ, не отрываясь. Язык уже устал, но я не мог остановиться. Восторг поднимался откуда-то из позвоночника, тёплой волной разливаясь по всему телу. Я — раб. Я лижу свою Госпожу после её любовника. И это правильно. Это так, как должно быть.

Она не кончила в тот вечер. Она просто лежала, расслабленная, иногда постанывая, иногда поглаживая меня по голове. Через полчаса она мягко отодвинула меня.

— Хватит, — сказала она устало, но довольно. — Ты молодец. Ты справился.

Я поднял голову. Губы у меня онемели, подбородок блестел. Катя посмотрела на меня с высоты своего ложа — и в её глазах была не только власть. Было что-то ещё. Признание?

— Я хочу, чтобы ты делал это всегда, — сказала она тихо. — После каждого раза с Лёхой. Ты будешь приходить и вылизывать меня дочиста.

— Буду, Госпожа, — прошептал я.

Катя улыбнулась.

— Вкус тебе не противен?

— Вкус моей Госпожи — для меня слаще мёда, — ответил я. — А если в нём есть вкус вашего любовника... значит, такова ваша воля. А я — не судья. Я — слуга.

Она долго смотрела на меня. Потом наклонилась и поцеловала в губы — впервые за всё время.

— Завтра в десять утра, — сказала она, отстранившись. — Снова будешь мыть полы. И после уборки... я снова прикажу тебе лечь под меня. Но уже без Лёхи. Только ты и я.

— Для меня честь, Госпожа.

Она выключила свет. Я остался на коленях в тёмной комнате, чувствуя, как по лицу текут слёзы — счастья, стыда, восторга и преданности, которые смешались в один поток, который невозможно проглотить.