Солнце уже почти утонуло за виноградными террасами, но небо всё ещё полыхало густым гранатовым жаром, когда День Нептуна в маленьком крымском селе окончательно сорвался с цепи.

К этому моменту на берегу не осталось ни одного человека в одежде. Ни единого. От глубокого старика дяди Гриши, чьи яйца висели тяжёлыми, морщинистыми мешочками между худых загорелых ног, до девчонки, чья гладкая щёлка ещё не знала стыда, — все были голыми, мокрыми, солёными и счастливыми.

Вода у берега была тёплой, как свежая моча, и слегка фосфоресцировала. Каждый шаг, каждое движение поднимало в ней голубоватое сияние, которое обрисовывало контуры тел особенно откровенно.

Мужчины стояли по пояс в воде, и их члены, тяжёлые от жары и долгого дня, качались в такт волнам. У кого-то они были толстыми и короткими, как баклажаны, у кого-то длинными и тонкими, с набухшими венами. Крайняя плоть у большинства уже давно оттянулась назад от солёной воды, и головки блестели мокро и нагло. Яйца у всех висели низко, расслабленные теплом, покрытые мелкой гусиной кожей и песком.

Женщины не отставали. Грудь разного возраста и размера колыхалась свободно: тяжёлые, с крупными тёмными сосками у матерей, маленькие упругие у девчонок, обвисшие, но всё ещё красивые у бабушек. Между ног у всех — открыто и без стеснения — виднелись пизды. У молодых — гладко выбритые или с аккуратными полосками, уже слегка припухшие от долгого пребывания в воде. У зрелых — с густыми тёмными волосами, мокрыми и прилипшими к толстым губам. У совсем старых — седые, редкие, но всё равно открытые, как древние раковины.

Дядя Гриша, семидесяти восьми лет, сидел на мелководье, широко расставив кривые ноги. Его толстый, полувялый хуй лежал на бедре, головка выглядывала из-под складки крайней плоти, а яйца покоились на тёплом мокром песке. Рядом с ним, прислонившись спиной к его плечу, сидела тётя Люба — его соседка. Её большие обвисшие груди лежали на животе, а между раздвинутых бёдер хорошо была видна толстая, тёмная пизда с длинными внутренними губами, которые слегка разошлись в воде.

— Ну шо, Люба, — хрипло проговорил он, — сегодня все пиписьки на виду, как на базаре.

— А шо, Гриша, стесняться теперь? — засмеялась она, и её большая грудь колыхнулась. — Вон, глянь, твой внук уже совсем мужик стал.

Метрах в десяти от них стоял восемнадцатилетний Серёжа — высокий, худой, с уже довольно большим, слегка загнутым вверх членом, который покачивался при каждом движении. Рядом с ним хохотала его ровесница Алина — стройная, с маленькой аккуратной грудью и полностью выбритой пиздёнкой, розовой и чистой, как у ребёнка. Она нарочно приседала в воде так, чтобы волна облизывала её клитор, и громко визжала от удовольствия.

Чуть дальше, на мокрой гальке, лежала целая куча тел. Кто-то просто отдыхал, раскинув ноги. У одной женщины, лет сорока, пизда была широко открыта — большие волосатые губы разошлись, и внутри блестела розовая мякоть. Рядом с ней её муж лежал на спине, и его толстый обрезанный хуй стоял почти вертикально, несмотря на усталость, потому что весь день он смотрел на голых баб.

Малые, совершенно обнажённые и без малейшего стеснения, носились между взрослыми. Мальчишки с маленькими торчащими писюнами, девчонки с гладкими, ещё детскими щёлками. Они прыгали через волны, падали, вставали, и их голые попки блестели в свете заката.

Атмосфера была густой, плотской, но удивительно мирной. Никто не прятался. Никто не прикрывался руками. Кто-то смеялся, кто-то тихо разговаривал, кто-то просто молча смотрел на море, расставив ноги и позволяя воде ласкать свои самые интимные места.

Когда последний кусок солнца утонул за горизонтом, весь берег затих.

Сотни голых тел стояли в воде по колено, по пояс, по грудь. Члены, пизды, груди, яйца, попы — всё это теперь было просто частью пейзажа, как камни и волны. Только фосфоресцирующая вода продолжала мягко подсвечивать каждую складку, каждую головку, каждую щель.

Кто-то тихо запел старую песню. Остальные подхватили.

А над всем этим — огромное крымское небо, уже начинающее зажигать первые звёзды, и тёплый, солёный, пахнущий йодом и человеческими телами ветер.

День Нептуна закончился.  

Осталась только ночь, море и полностью обнажённое, честное до последней складки село.

Анюта стояла на краю пирса, полностью голенькая, освещённая только последними отблесками заката и первыми звёздами. Ей было. надцать, но в этот вечер она выглядела как маленькая богиня, сбежавшая с античной фрески. Тонкие руки раскинуты в стороны, узкие плечики, плоская детская грудка с едва заметными бугорками сосков, гладкий животик и — самое главное — её маленькая, совершенно гладкая пиздёнка, розовая и чистая, с тонкой щелочкой, которая слегка блестела от морской воды. Попка была круглая, тугая, ещё совсем детская, но уже с намёком на будущую женственность.

Она повернулась лицом к родителям и громко, звонко, без малейшей тени смущения заявила:

— Мама, папа, я больше не надену ничего. Никогда. Я буду голенькой и дальше. До самого дома. И завтра. И послезавтра. И всю осень, пока не похолодает. Мне так правильно!

Мать, тётя Оля, застыла с её розовым сарафанчиком в руках. Её собственная большая грудь тяжело колыхалась — она тоже была уже полностью голой, как и все на берегу. Соски у неё были тёмные, крупные, а между ног густо торчали мокрые чёрные волосы, из-под которых виднелись толстые, слегка отвисшие половые губы. Она открыла рот, но слова застряли.

— Анюта… детка… ты серьёзно?

Отец, Сергей, высокий, загорелый, с тяжёлым полуобвисшим членом и низко висящими яйцами, покрытыми седеющими волосками, медленно опустил полотенце, которое держал. Его хуй слегка дёрнулся от неожиданности — не от возбуждения, а просто от внезапности момента. Он посмотрел на дочь, потом на жену, потом снова на Анюту.

Девочка стояла, широко расставив тонкие ножки. Её маленькая пиздёнка была полностью на виду: нежные, ещё совсем тонкие внешние губки, между которыми проглядывала ярко-розовая щёлка. Клитор был едва заметен — маленький бугорок сверху. Ни единого волоска. Только гладкая, бархатистая кожа, блестящая от воды и соли.

— Я серьёзно, — твёрдо сказала она, и её голосок не дрогнул. — Сегодня все голые. Все пиписьки и писюны на виду. И мне так хорошо! Мне не стыдно. Смотрите, — она провела ладошкой по своему животику вниз и слегка раздвинула пальчиками губки, показывая всё ещё откровеннее. — Видите? Это же просто я. Я не хочу прятать. Хочу чувствовать ветер и море везде.

Мать наконец выдохнула, и на её лице медленно расцвела странная, растерянная улыбка. Она посмотрела на мужа. Тот почесал затылок, отчего его толстый член качнулся из стороны в сторону.

— Ну… если весь берег уже… — пробормотал он. — И мы сами… тоже…

Анюта радостно взвизгнула, подбежала к матери и обняла её за талию. Её маленькое голое тельце прижалось к большой мягкой материнской груди. Соски тёти Оли мгновенно затвердели от прикосновения.

— Мамочка, правда можно? Я буду самой голенькой девочкой в селе!

Отец тяжело вздохнул, но в глазах у него было скорее удивление и какая-то тихая гордость, чем осуждение.

— Ладно, солнышко. Если ты так чувствуешь… Только смотри, чтобы не замёрзла ночью.

Они пошли домой узкой тропинкой между виноградниками и кустами ежевики. Впереди бежала Анюта — светлое, тонкое, абсолютно голое создание. Её маленькая попка подпрыгивала при каждом шаге, а между ножек мелькала розовая щёлка. Она то и дело оборачивалась, смеялась и размахивала руками, словно хотела обнять весь мир.

Родители шли следом. Мать несла в одной руке сарафан дочки, в другой — свои трусики и лифчик, которые уже казались совершенно ненужными. Её большая грудь покачивалась при ходьбе, а между ног влажно поблёскивали густые волосы. Отец шёл чуть сзади, его тяжёлый член болтался между ног, головка слегка покачивалась, яйца мягко шлёпали по бёдрам.

По пути им встречались другие односельчане — тоже голые. Кто-то кивал, кто-то улыбался. Никто не удивлялся. День Нептуна уже всё перевернул.

Когда они подошли к своему дому, Анюта остановилась на крыльце, повернулась, широко расставила ножки и торжественно произнесла:

— Вот. Теперь я всегда буду такая. Голенькая Анюта. И пускай все видят мою писю.

Она провела пальчиком по своей гладкой щёлке, слегка раздвинула губки и показала родителям ярко-розовую внутренность.

Мать тихо засмеялась, отец только покачал головой, но оба почувствовали, как что-то в них самих тоже окончательно расслабилось.

Крымская ночь была тёплой.  

И в этом маленьком селе нагота больше не была исключением.  

Она становилась нормой.

Анюта побежала в дом первой — босая, голая, счастливая, с развевающимися светлыми волосами и полностью открытой маленькой пиздёнкой, которая теперь принадлежала только ветру, звёздам и свободе.

В доме сразу стало проще и как-то теплее. С того самого вечера после Дня Нептуна Анюта больше не надевала ничего. Совсем. Ни трусиков, ни маечки, ни даже лёгкого сарафанчика на ночь. Она ходила по комнатам абсолютно голенькая, и очень быстро всем в доме это перестало казаться странным.

Утром она просыпалась первой. Выбегала на веранду, потягиваясь, широко расставив тонкие ножки. Солнечные лучи сразу ложились на её гладкую кожу: на плоскую грудку с крошечными розовыми сосками, на ровный животик, на маленькую пиздёнку, которая была всегда открыта и слегка блестела от утренней росы или остатков ночного пота. Попка у неё была круглая, тугая, с нежной ложбинкой между ягодицами. Когда она наклонялась вперёд, чтобы поднять упавшее яблоко, всё было видно очень отчётливо: гладкие внешние губки, тонкая розовая щёлка между ними и маленькое аккуратное колечко попки чуть выше.

Мать уже привыкла. Тётя Оля сама часто ходила по дому топлесс, в одних только лёгких хлопковых трусиках, а иногда и совсем без них. Её большая тяжёлая грудь свободно качалась, когда она мыла посуду или резала овощи. Иногда Анюта подходила сзади, обнимала маму за талию и прижималась своей гладкой грудкой к её спине. Тогда тётя Оля только тихо смеялась и говорила:

— Опять моя голышка прилипла…

Отец поначалу немного стеснялся, но потом тоже сдался. Он ходил в старых семейных трусах-боксерах, которые иногда снимал совсем, особенно когда было совсем жарко. Его тяжёлый член болтался между ног, когда он чинил что-то во дворе или поливал огород. Анюта могла спокойно подойти и посмотреть, как он работает. Иногда она садилась рядом на корточки, широко раздвигая коленки, и её маленькая пиздёнка оказывалась полностью открыта. Отец уже не отводил взгляд — просто улыбался и говорил:

— Ну что, солнышко, удобно так?

Завтракали на веранде. Анюта сидела на деревянной скамейке, поджав одну ножку под себя, а вторую свесив вниз. Арбузный сок тек по её подбородку, капал на грудку, стекал по животику и иногда попадал прямо на щёлку. Она не вытиралась — просто размазывала сок ладошкой по коже или слизывала его языком, где доставала. Иногда капля попадала на клитор, и она тихо хихикала от щекотки.

Когда она ела, её маленькие губки слегка раздвигались, и внутри становилась видна нежная розовая мякоть. Она не закрывала ножки специально. Зачем? Это же свой дом.

Днём она любила лежать на старом диване в гостиной, закинув руки за голову. Ножки были согнуты в коленях и широко разведены в стороны — так ей было прохладнее. Пиздёнка полностью раскрывалась, и иногда, когда она засыпала, маленькая щёлка чуть-чуть набухала от тепла. Отец, проходя мимо, иногда невольно бросал взгляд, но уже без неловкости — просто как на родного ребёнка, который наконец-то чувствует себя по-настоящему свободно.

Вечером, когда становилось прохладнее, Анюта всё равно не одевалась. Она мылась в большом тазу во дворе. Мать поливала её тёплой водой из ковша, а девочка визжала и крутилась. Вода стекала по её телу ручьями: по спине, по попке, по животу, заливаясь между ножек и смывая дневную пыль и соль. Она сама раздвигала пальчиками губки, чтобы вода хорошо промыла всё внутри, и громко смеялась:

— Мам, смотри, как пузырики идут!

После мытья она бегала по дому ещё мокрая, оставляя мокрые следы маленьких пяток на плитке. Кожа её быстро высыхала, становясь бархатной и золотистой. Иногда она садилась на колени к отцу, когда он смотрел новости по старому телевизору. Её голая попка удобно устраивалась у него на бедре, а маленькая пиздёнка прижималась к его тёплой коже. Она могла так сидеть долго, болтая ножками, совершенно не стесняясь.

Ночью она спала совсем голая, свернувшись калачиком на своей кровати. Одеяло часто сползало, и она лежала открытая: ножки слегка раздвинуты, одна рука между бёдер, пальчики невзначай касаются своей гладкой щёлки. Иногда во сне она тихо постанывала и сильнее прижимала ладошку — просто от приятного тепла.

Весь дом пропитался этой новой, лёгкой, телесной нормальностью.  

Одежда лежала в шкафу нетронутой.  

Анюта оставалась голенькой — постоянно, открыто, радостно.  

Её маленькая пиздёнка, попка, плоская грудка и тонкое загорелое тельце стали естественной частью интерьера, как старый глиняный кувшин или букет полевых цветов на столе.  

И никто уже не представлял, как могло быть иначе.

Каждое утро, примерно в половине девятого, калитка дома Анюты громко скрипела, и на улицу выходила она — совершенно голая Русалка.

Ни трусиков, ни майки, ни даже резинки на волосах. Только тонкое, уже глубоко загорелое тельце... надцатилетней девочки, блестящее от крема с кокосовым маслом, который мать втирала ей после утреннего душа. Анюта шла босиком по тёплой пыльной дороге, слегка покачивая бёдрами. Её маленькая круглая попка ритмично двигалась при каждом шаге, а между ножек отчётливо виднелась гладкая розовая пиздёнка — полностью открытая, без единого волоска. Когда она шагала, тонкие внешние губки слегка расходились, и иногда в ярком утреннем свете можно было заметить нежную влажную щёлку внутри.

Первой остановкой был сельмаг.

Дверь звякала колокольчиком. В маленьком прохладном помещении сразу наступала тишина. Очередь из трёх-четырёх местных женщин замирала. Анюта спокойно подходила к прилавку, ставила одну ножку на носочек, вторую чуть в сторону — так ей было удобнее стоять. Её гладкая щёлка оказывалась на  глазах взрослых, полностью на виду.

— Доброе утро, тёть Люба! Мне, пожалуйста, батон и пакет молока, — звонко говорила она.

Продавщица тётя Люба, женщина лет пятидесяти с тяжёлой грудью, сначала краснела, потом привыкла. Теперь она просто кивала и доставала самый свежий хлеб, стараясь не слишком откровенно смотреть на маленькую голую пиздёнку девочки. Иногда Анюта наклонялась к прилавку, чтобы взять сдачу, и тогда её тугая попка выпирала назад, а между ягодиц ясно виднелось маленькое розовое колечко ануса.

Мужчины, сидевшие на лавочке у входа, уже не отводили глаз. Они просто тихо говорили между собой:

— Русалка пришла…

— Глянь, какая гладенькая…

— Как у куколки…

Анюта слышала, но не смущалась. Она улыбалась им, иногда даже поворачивалась боком, чтобы было лучше видно, и спокойно шла дальше с пакетом в руках. Её маленькие соски на плоской грудке торчали от утренней прохлады.

От магазина дорога вела прямо на пляж — пять минут пешком по тропинке между виноградниками.

На пляже её уже ждали. Местные рыбаки и бабушки, которые приходили пораньше, привыкли к ней, как к части пейзажа. Когда тонкая золотистая фигурка появлялась на гальке, кто-нибудь обязательно говорил:

— Русалка вышла…

Анюта сбрасывала пакет с хлебом на свой любимый плоский камень и сразу бежала в воду. Она ныряла с разбега, поднимая тучу брызг. Когда выныривала, вода стекала по её телу ручьями: по спине, по попке, заливаясь между ног. Она любила стоять по пояс в воде, широко расставив ноги, и позволять волнам биться прямо в открытую пиздёнку. Иногда она присаживалась на корточки так, чтобы волна заходила внутрь, и тихо постанывала от приятного ощущения.

Мужчины на берегу делали вид, что чинят сети, но на самом деле смотрели. Её маленькая розовая щёлка, когда она выходила из воды, была набухшей и яркой, губки слегка раздвинуты, капли воды висели на клиторе. Она никогда не прикрывалась полотенцем. Просто ложилась на горячие камни на спину, раздвигала ноги буквой «V» и загорала, полностью открытая солнцу и взглядам.

Дети уже не удивлялись. Мальчишки иногда подходили ближе и открыто разглядывали её гладкую пиздёнку. Анюта только смеялась:

— Чё смотрите? У вас писюны тоже все на виду!

И показывала пальчиком на их маленькие торчащие члены.

К обеду она собиралась домой. Шла обратно той же дорогой — голая, с мокрыми волосами, прилипшими к спине, с пакетом хлеба в одной руке и иногда с ракушкой или красивым камешком в другой. Между ног у неё всё ещё блестело от морской воды. Иногда по дороге она останавливалась, присаживалась на корточки прямо у обочины и писала — тонкая прозрачная струйка била из щёлки на пыль. Проезжающие на велосипедах местные только улыбались:

— Русалка поливает цветочки…

Вечером, когда она возвращалась с пляжа во второй раз, уже вся деревня знала: «Русалка идёт». Бабушки на лавочках перешёптывались, но уже без злобы — скорее с какой-то завистливой нежностью. Мужчины провожали её долгим взглядом, глядя, как двигается её тугая загорелая попка и мелькает между ножек розовая гладкая пиздёнка.

Дома мать уже ждала с ужином. Анюта вбегала на веранду всё такая же голая, обнимала маму, прижимаясь мокрой грудкой к её телу, и радостно говорила:

— Мам, меня сегодня опять Русалкой назвали! Мне нравится это имя.

И садилась за стол, широко расставив ножки, чтобы прохладный вечерний воздух обдувал её разгорячённую после пляжа щёлку.

Так теперь было каждый день.

Анюта-Русалка. Голая. Свободная. И абсолютно счастливая в своём новом, полностью обнажённом мире.

Скандал разразился в середине дня, когда солнце палило особенно беспощадно.

Анюта, как всегда голая, шла по центральному пляжу к своему любимому плоскому камню. Её тонкое загорелое тело блестело от пота и крема. Маленькая гладкая пиздёнка была полностью открыта: розовые губки чуть-чуть раздвинулись от ходьбы, и между ними влажно поблёскивала нежная щёлка. Попка туго двигалась при каждом шаге, а между ягодиц мелькало маленькое розовое колечко.

Группа туристов — человек двенадцать, в основном из Москвы и Питера — только что приехала. Женщины в ярких парео и купальниках, мужчины в шортах и с дорогими телефонами. Они громко обсуждали «дикий Крым», когда вдруг увидели идущую прямо на них абсолютно голую девочку.

— Охуеть… — громко сказал один из мужиков лет сорока, не отрывая глаз от её промежности. — Вы только гляньте на эту пиздёнку…

Его голос был достаточно громким, чтобы услышали все.

Женщины ахнули.

— Это что за блядство?! — завизжала одна, толстая тётка в леопардовом парео. — Здесь же дети купаются! А она своей голой щёлкой всем в лицо тычет!

Мужики, вместо того чтобы отвести взгляд, наоборот, уставились ещё откровеннее. Один даже достал телефон и начал снимать крупным планом. Камера была направлена точно между ног Анюты.

— Смотри, какая гладкая… прямо как у куклы, — хрипло проговорил другой, не стесняясь. — Губки маленькие, розовые… пиздец, аж встал.

Анюта остановилась. Она стояла посреди пляжа, широко расставив ноги, и спокойно смотрела на них. Её маленькая пиздёнка была на виду у всех — яркая, влажная от жары, с чуть приоткрытой щёлкой.

— Чего вы так смотрите? — тихо, но твёрдо спросила она. — Это же просто моя писю. У всех есть.

Это стало последней каплей.

Туристки подняли настоящий ор. Они окружили Анюту, тыкая в неё пальцами и крича:

— Прикрой свою дырку, маленькая шлюха! — Здесь нормальные люди отдыхают! — Милицию вызвать надо! Это разврат!

Один из мужиков, тот самый, что снимал, подошёл ближе и почти вплотную уставился на её пиздёнку.

— Да ладно вам, девки… такая красивая щёлочка, грех не посмотреть…

Его жена сразу влепила ему пощёчину, но он продолжал пялиться.

Местные поначалу пытались заступиться. Тётя Люба из магазина и два рыбака подошли, но туристы были агрессивнее и громче. Кто-то уже звонил в полицию, кто-то снимал видео «для доказательств».

— Убирайся отсюда со своей голой пиздой! — кричала главная скандалистка. — Иди нахуй на скалистый берег, там тебя никто не увидит, извращенка!

Анюта не заплакала. Она только высоко подняла голову, развернулась и пошла прочь. Прямо по острым камням, мимо центрального пляжа, туда, где начинались дикие скалы «Зуба Дракона». Её босые ноги быстро покрылись царапинами, но она не останавливалась. За ней ещё долго неслись крики:

— И не возвращайся, пока не оденешься! — exhibitionistка!

Когда она наконец добралась до дальнего скалистого мыса, где почти никто не бывал, она забралась на высокий плоский валун, нависавший над морем. Села, широко расставила ноги и посмотрела вниз.

Ветер здесь был сильнее, брызги холоднее. Волны с шумом разбивались о камни внизу, обдавая её тело солёной пеной. Её маленькая пиздёнка была вся мокрая — и от брызг, и от напряжения. Губки слегка распухли, щёлка приоткрылась ещё больше, клитор торчал маленьким розовым бугорком.

Анюта сидела так долго, обхватив колени руками, и тихо говорила сама себе:

— Пусть смотрят… пусть им стыдно, а не мне…

К вечеру пришёл отец. Он молча поднялся по камням, сел рядом и протянул ей бутылку воды. Сам он тоже был без рубашки, в одних старых шортах.

— Они уезжают послезавтра, — тихо сказал он. — А ты… ты можешь оставаться здесь, если хочешь. Или вернуться. Решай сама, Русалка.

Анюта посмотрела на свою открытую, блестящую от морской воды пиздёнку, потом на бушующее внизу море.

— Я не буду одеваться, пап. Никогда. Пусть они все идут нахуй со своими глазами.

Она легла на спину прямо на тёплый камень, раскинула ноги как можно шире и закрыла глаза. Солёные брызги падали на её гладкую щёлку, на соски, на лицо.

Где-то далеко, на «приличном» пляже, туристы продолжали возмущаться и пересматривать снятое видео.

А здесь, на диких скалах, маленькая голая Русалка лежала открытая всему миру — и миру было всё равно.

Шторм налетел внезапно, как всегда в Крыму — без предупреждения.

Только что было жаркое, почти душное спокойствие, и вдруг небо почернело, ветер взвыл, а море в одну минуту превратилось в кипящую, ревущую стену. Огромная волна ударила в берег и в считанные секунды утащила двух маленьких детей — Колю и Машеньку, которые слишком близко играли у воды.

Матери заорали так, что перекрыли даже грохот прибоя.

— Маааашаааа!!! — Коляяяя!!!

Женщины бросились в воду, но их сразу сбило с ног. Мужики кинулись следом, но волны были чудовищные — они сбивали даже взрослых, крутили, швыряли о камни. В мутной пене ничего не было видно. Крики, плач, мат, истерика. Кто-то уже звонил спасателям, но все понимали — пока те приедут, будет поздно.

И в этот момент со стороны дальних скал, где последние дни жила изгнанная Русалка, в воду кинулась Анюта.

Она была совершенно голая, как всегда. Ни купальника, ни даже резинки в волосах. Только тонкое, сильное, загорелое до бронзы тельце... надцатилетней девочки.

Она нырнула без всплеска, как настоящая русалка, и исчезла в ревущей воде.

Под водой было адски. Течение рвало, песок и водоросли хлестали по лицу и телу. Но Анюта знала это море лучше, чем кто-либо. Она видела то, чего не видели с берега: яркое пятно Машенькиной панамки и беспомощно дёргающиеся ручки.

Она вынырнула рядом с ними, схватила сначала Машеньку, потом дотянулась до Коли. Дети уже захлёбывались.

— Держитесь за меня! — крикнула она, хотя её почти не было слышно за рёвом волн.

Машенька вцепилась в её шею, Коля обхватил за талию. Анюта плыла на спине, сильно работая ногами, прижимая детей к своему голому телу. Её маленькая гладкая пиздёнка, тугая попка и плоская грудка то и дело показывались из воды, но сейчас на это было абсолютно плевать.

Волны швыряли их, били о камни, но она не отпускала. Её кожа была скользкой от пены, но хватка — железной.

Когда она наконец вышла на берег, это выглядело как явление.

Из серой стены дождя и пены вышла абсолютно голая девочка. Вся мокрая, волосы облепили лицо и плечи, по телу стекали потоки воды. На руках и на шее — два кашляющих, посиневших ребёнка. Её маленькая пиздёнка была ярко-розовой от холода и напряжения, губки слегка раздвинуты, между ними блестела морская вода. Соски на плоской грудке торчали, как камешки. По ногам стекали ручьи.

Она тяжело прошла несколько метров по гальке и осторожно опустила детей на руки обезумевшим матерям.

Машенька сразу заревела и вцепилась в мать. Коля кашлял и отплевывался, но был жив.

На берегу наступила гробовая тишина, даже ветер будто притих на секунду.

Все смотрели на Анюту.

Те самые туристки, которые вчера орали «прикрой свою пизду», теперь стояли с открытыми ртами. Мужики, которые вчера снимали её щёлку на телефон, сейчас опустили глаза — но уже не от похоти, а от стыда.

Анюта стояла перед ними, тяжело дыша, широко расставив ноги. Её голое тело блестело, маленькая пиздёнка была полностью на виду, с неё капала вода. Она не прикрывалась руками. Просто стояла и смотрела прямо на них.

— Они живы, — тихо сказала она, и голос у неё слегка дрожал от усталости.

Первая к ней бросилась мать Машеньки. Она упала на колени прямо в мокрую гальку и обняла Анюту за бёдра, прижавшись лицом к её животу, рядом с гладкой пиздёнкой.

— Спасибо… спасибо тебе, Русалка… — рыдала она.

Тётя Люба сорвала с себя большой платок и набросила его на плечи Анюты, но не чтобы прикрыть, а чтобы хоть немного согреть.

Отец Анюты уже бежал к ней с одеялом. Но она только покачала головой.

— Не надо… мне не холодно.

Она стояла ещё минуту, вся мокрая, голая, с каплями, стекающими по щёлке и по внутренней стороне бёдер, и смотрела на толпу.

Туристы молчали. Никто больше не смел сказать ни слова про «приличия». Одна из тех женщин, что вчера громче всех орала, сейчас тихо плакала, закрыв лицо руками.

Анюта медленно повернулась и пошла обратно к скалам — босиком, голая, с прямой спиной. Её тугая попка покачивалась, между ног мелькала розовая пиздёнка. За ней по гальке тянулся мокрый след.

Шторм постепенно стихал.

А в селе в тот вечер уже никто не называл её «маленькой извращенкой».

Теперь её звали только Русалкой.

И когда она на следующий день снова вышла на центральный пляж — абсолютно голая, как всегда, — ей уже никто не сказал ни слова. Только тихо расступались, провожая долгим, благодарным взглядом.

После шторма всё изменилось.

Туристы, которые ещё вчера орали и снимали её пиздёнку на телефоны, теперь молчали и отводили глаза, когда Анюта появлялась на берегу. Никто больше не требовал, чтобы она оделась. Никто не называл её извращенкой. Теперь, когда она шла по пляжу абсолютно голая, люди просто тихо говорили: «Русалка идёт…»

А Анюта вернулась на центральный пляж.

Каждый день после обеда она приходила туда и начинала учить детей плавать. Совершенно голая, как всегда.