Карета принцессы Элизабет фон Грейфенберг скрипела и стонала, словно живая тварь, которую волокут на бойню. Колёса то и дело проваливались в чёрную жижу, размытую ливнем, и каждый толчок отдавался острой болью в пояснице. Элизабет сидела, вжавшись в уголок обитого бархатом сиденья, и чувствовала, как холодная вода просачивается сквозь щели, оставляя на её шёлковых чулках тёмные пятна. Плащ из тяжёлого бордового бархата с горностаем уже промок насквозь у ворота, и ледяные капли скатывались по ключицам, вызывая противную дрожь.

«Проклятые дороги, — процедила она сквозь зубы, обращаясь скорее к самой себе, чем к капитану гвардии, который ехал верхом рядом с окном. — Если бы вы, болваны, не потеряли основной тракт, мы уже были бы в столице. А теперь я, принцесса крови, трясусь в этой развалюхе, как последняя крестьянка!»

Голос её был высокомерным, привычным к тому, что мир должен подчиняться одному лишь щелчку пальцев. Ей было двадцать два, и красота её была той самой, что заставляет мужчин забывать о чести: кожа белая, как свежие сливки, губы алые, будто только что прикушенные, глаза — два тёмно-фиолетовых аметиста под густыми ресницами. Но за этой красотой пряталась сталь. Элизабет фон Грейфенберг никогда не просила. Она требовала. И получала.

Непогода не слушала требований. Небо над древним лесом почернело, словно кто-то опрокинул на него ведро сажи. Дождь хлестал уже не струями, а сплошной стеной, и ветер выл в кронах так, будто там, наверху, бились в агонии сотни проклятых душ. Лошади храпели, кони гвардейцев скользили на размокшей глине. Факелы давно погасли. Остался только один, чадящий у передней кареты, и его слабый оранжевый свет выхватывал из тьмы лишь мокрые стволы деревьев — толстые, кривые, обросшие мхом, словно старики, покрытые бородавками.

Лес был старше самой империи. Старше христианства. Здесь даже птицы не пели — только тяжёлое дыхание ветра и глухой шорох листьев, будто кто-то огромный шёл параллельно дороге, прячась за стволами. Элизабет почувствовала, как по коже побежали мурашки, но тут же разозлилась на себя. Принцессы не боятся леса. Лес должен бояться её.

Вдруг карета резко накренилась. Лошади заржали в панике. Дверца распахнулась от порыва ветра, и в салон ворвался запах — густой, тяжёлый, сладковато-гнилой, как перезревшие ягоды, смешанные с мокрой землёй и чем-то ещё... чем-то животным. Капитан крикнул что-то неразборчивое. Один из слуг упал в грязь и больше не поднялся.

А потом впереди, между деревьями, замигали огоньки. Жёлтые, тусклые, словно глаза зверя, который только что проснулся.

— Деревня, ваша светлость! — прокричал капитан, стуча в окно. — Безымянная, но там корчма! Карету надо чинить, иначе мы здесь сгинем!

Элизабет не ответила. Она просто смотрела. Деревенька вынырнула из леса внезапно, будто её кто-то вытолкнул навстречу. Десяток покосившихся домов с соломенными крышами, почерневшими от времени. Ни одной вывески. Ни одного имени на воротах. Только дым из труб и слабый свет в окнах. Всё это выглядело так, будто деревня стояла здесь ещё до того, как первый император короновался в Аахене.

Карета въехала на единственную улицу, колёса заскрипели по булыжнику, покрытому слоем грязи. У корчмы — низкого, приземистого здания с вывеской, на которой не было ни слова, только вырезанный грубо деревянный волк, оскаливший пасть, — их уже ждали. Дверь распахнулась сама. На пороге стоял хозяин: высокий, сутулый, с лицом, изборождённым глубокими морщинами, словно корой старого дуба. Глаза у него были странные — слишком светлые, почти белые, и они смотрели не на принцессу, а куда-то за её спину, в темноту леса.

— Добро пожаловать в нашу... деревню, — проговорил он низким, скрипучим голосом, будто говорил не языком, а корнями. — Буря не отпустит до утра. Комнаты есть и лучшая — для вас, ваша светлость.

Элизабет вышла из кареты, не дожидаясь, пока ей подадут руку. Грязь чавкнула под её бархатными туфельками. Плащ мгновенно намок ещё сильнее, прилип к бёдрам, обрисовывая линию талии и округлость груди. Она почувствовала на себе взгляды — не только слуг и гвардейцев. Взгляды из окон. Взгляды из леса. Кто-то там, за деревьями, дышал в такт её собственному сердцу.

Внутри корчмы пахло дымом, пивом, мокрой шерстью и чем-то пряным, почти сладким. Огонь в огромном очаге трещал, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные старыми оленьими рогами и связками сушёных трав. Несколько местных — молчаливых, бледных — сидели за длинным столом и смотрели в кружки, будто боялись поднять глаза.

Хозяин провёл её наверх по скрипучей лестнице. Комната оказалась неожиданно просторной: широкая кровать с пологом из тяжёлого полотна, камин, уже растопленный, и одно окно, выходящее прямо на лес. Стекло было мутным, но Элизабет всё равно подошла и прижалась лбом к холодной поверхности. За окном деревья качались, словно в танце, и на мгновение ей показалось, что среди стволов мелькнула высокая фигура — голая по пояс, с кожей цвета старого серебра и глазами, горящими, как угли.

Она резко отвернулась.

— Разведите огонь жарче, — приказала она хозяину, не глядя на него. — И принесите горячего вина с пряностями. Моим людям — еду и сухие одеяла. Карету починить к рассвету. Если не сможете — я прикажу вас выпороть.

Хозяин поклонился слишком низко, слишком медленно. Улыбка у него была... странная.

— Как прикажете, ваша светлость. Лес сегодня щедр. Он редко дарит таких гостей.

Дверь за ним закрылась. Элизабет осталась одна.

Она сбросила мокрый плащ, оставшись в одном корсете и нижней юбке. Ткань липла к телу, подчёркивая каждый изгиб. Грудь поднималась и опускалась часто — от холода, от злости... или от чего-то ещё. В комнате было тепло, но по спине всё равно бежали мурашки. Она подошла к зеркалу — старому, в потемневшей раме — и посмотрела на своё отражение.

Лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно. Губы приоткрыты. Волосы, выбившиеся из высокой причёски, влажными прядями падали на плечи. Она провела пальцами по шее, чувствуя, как бьётся жилка. Сердце стучало слишком громко.

А потом она услышала это.

Слабый, почти неуловимый звук за стеной. Не ветер. Не дождь. Низкий, бархатный смешок — такой тихий, что мог быть лишь игрой воображения. Но он был. И он звучал так, будто кто-то стоял прямо за спиной и шептал ей на ухо:

— Наконец-то ты здесь, маленькая заносчивая принцесса...

Элизабет резко обернулась. Комната была пуста.

Только огонь в камине потрескивал громче, а за окном лес смотрел на неё тысячами невидимых глаз.

Элизабет фон Грейфенберг спустилась вниз по скрипучей лестнице, кутаясь в тяжёлый шерстяной плед, который ей принёс один из слуг. Плед был грубым, пахнул дымом и старым сеном, но после ледяной сырости кареты даже такая грубая ткань казалась почти лаской. Она набросила его поверх корсета и нижней юбки, оставив плечи и ключицы обнажёнными. Влажные пряди волос падали на белую кожу, и каждый раз, когда она двигалась, плед слегка сползал, открывая изгиб груди, туго стянутой шнуровкой.

В обеденном зале было тепло. Огромный очаг ревел, пожирая толстые поленья, и языки пламени отбрасывали золотисто-красные блики на низкие балки потолка. Дождь яростно барабанил по маленьким мутным окнам, а ветер выл за стенами так, будто пытался вырвать корчму с корнем и утащить её вглубь леса. Здесь же, у камина, было почти уютно. Почти.

— Вино, — коротко бросила она, не глядя ни на кого конкретно. — Горячее, с корицей, гвоздикой и мёдом. И чтобы не было кислятины, как у вас тут обычно.

Молодой капитан королевской стражи, Ганс фон Риттер, тут же вскочил. Ему было двадцать шесть, лицо чистое, но уже с лёгкой тенью усталости после долгого пути. Глаза его — тёмно-карие, почти чёрные — всегда задерживались на принцессе чуть дольше, чем позволяли приличия. Он любил её уже третий год. Безнадёжно, молча, с той тихой, обжигающей болью, которую прячут под сталью кирасы и уставным «ваша светлость». Сейчас он сам принёс ей кружку, держа её обеими руками, словно боялся, что горячее вино может обжечь её пальцы.

— Ваша светлость, — тихо сказал он, ставя кружку на низкий табурет возле кресла у камина. Его голос слегка дрогнул. — Позвольте, я поправлю плед. Вы всё ещё можете простудиться.

Элизабет не ответила, лишь позволила ему подтянуть тяжёлую ткань выше, к шее. Его пальцы на мгновение коснулись её обнажённой ключицы — тёплые, чуть шершавые от ремня меча. Она почувствовала, как по коже пробежала мелкая, приятная дрожь. Не от холода. Оттого, что он всегда смотрел на неё так, будто готов был умереть за один её каприз. Это было приятно. Удобно. Как иметь под рукой верную собаку.

Она села в глубокое деревянное кресло, поджала ноги под себя и позволила пледу раскрыться ровно настолько, чтобы огонь освещал гладкую кожу бёдер над краем чулка. Вино было горячим, пряным, с тяжёлым сладким послевкусием. Каждый глоток разливался по телу тёплой волной, расслабляя мышцы, которые всё ещё помнили тряску кареты. Снаружи буря бесновалась, а здесь было тепло, сухо, и можно было наконец выдохнуть.

Ганс стоял рядом, чуть позади, как положено. Он рассказывал ей о том, как в прошлую кампанию они переходили через Рейн в похожую непогоду, старательно подбирая слова, чтобы не показаться скучным. Элизабет слушала вполуха, изредка улыбаясь уголком губ, когда он слишком старался её развеселить. Ей нравилось, как он краснеет, когда она нарочно позволяет пледу сползти чуть ниже, открывая верхнюю часть груди. Она знала о его чувствах. И наслаждалась ими, как кошка наслаждается тёплым солнцем.

Вдруг дверь корчмы с грохотом распахнулась. В зал ворвался порыв ледяного ветра, несущий запах мокрой земли и гнили. На пороге стояла старуха.

Она была древней. Такой древней, что казалось чудом, что она ещё стоит на ногах. Сгорбленная, кожа на лице висела серыми складками, словно старая парусина. Глаза — два мутных желтоватых бельма — почти утонули в морщинах. На ней был рваный чёрный плащ, заляпанный грязью, а в руках — кривая клюка, вырезанная из корня. От неё пахло болотом, плесенью и чем-то сладковато-трупным.

Элизабет поморщилась.

— Выгнать её, — резко сказала она, не повышая голоса, но так, чтобы услышали все. — Немедленно. Я не желаю, чтобы эта... тварь дышала одним воздухом со мной.

В зале повисла тишина. Местные опустили головы ещё ниже. Хозяин корчмы, тот самый сутулый мужчина с белыми глазами, вышел из-за стойки и низко поклонился.

— Ваша светлость... прошу вас. Не выгоняйте её. Старая Грета живёт здесь дольше, чем стоит эта корчма. Буря для неё — смерть. Она не помешает. Сядет в дальнем углу и будет молчать. Клянусь.

Элизабет хотела уже приказать капитану вышвырнуть старуху силой, но Ганс мягко коснулся её плеча.

— Ваша светлость, — тихо проговорил он, — если хозяин ручается... Пусть останется. Не стоит ссориться с местными в такую ночь.

Принцесса фыркнула, но кивнула. Слишком лениво было спорить.

Старуха прошаркала в самый дальний тёмный угол, где почти не доставал свет очага. Хозяин молча поставил перед ней миску с хлебной похлёбкой и кружку забродившего пива. Старуха не поблагодарила. Она просто начала есть, громко чавкая беззубым ртом, и бормотать что-то себе под нос — невнятное, шипящее, на языке, который звучал одновременно и по-немецки, и совсем не по-человечески.

Элизабет отвернулась с презрением и решила игнорировать старуху полностью. Она снова повернулась к капитану.

— Расскажи ещё что-нибудь, Ганс. Только не про твои скучные походы. Мне скучно.

Они болтали. Вернее — она говорила, а он слушал, кивая и соглашаясь с каждым её словом. Вино делало своё дело: щёки принцессы слегка порозовели, глаза заблестели ярче. Плед то и дело сползал, и Ганс каждый раз осторожно поправлял его, стараясь не касаться кожи слишком долго, хотя пальцы его дрожали. Она замечала это. И ей нравилось.

Но чем дальше, тем сильнее нарастала скука. Буря выла снаружи, дождь стучал, как тысяча костяных пальцев, а внутри было слишком тихо, слишком предсказуемо. Принцесса допила вторую кружку, откинулась в кресле и громко, капризно заявила на весь зал:

— Мне скучно! — Голос её прозвенел высоко и властно.

— Я принцесса фон Грейфенберг, а сижу тут, как простая девка у камина. Развлеките меня! Кто-нибудь! Сейчас же!

Слова повисли в воздухе. Местные замерли. Ганс покраснел и открыл рот, явно собираясь предложить что-то, но не успел.

Из дальнего угла раздался тихий, скрипучий смешок.

Старуха подняла голову. Её бельма блестели в полумраке, отражая огонь.

— Скучно, говоришь, красавица? — прошептала она так, что услышали все, хотя голос был едва громче потрескивания дров. — Лес любит, когда высокородным скучно... Он всегда находит, чем их развлечь.

Элизабет резко повернулась, глаза её сверкнули гневом.

— Молчи, ведьма старая! Или я прикажу тебя вышвырнуть под дождь, и плевать на обещания хозяина!

Старуха только улыбнулась беззубым ртом и снова опустила голову в миску. Но бормотание её стало громче. Теперь в нём можно было различить слова:

—.. .принцесса в пледе... белая кожа... горячая кровь... лес уже чует... уже хочет...

Ганс положил руку на рукоять меча, но Элизабет остановила его жестом. Она не хотела показывать, что старуха её хоть немного задела.

Однако внутри что-то шевельнулось. Не страх. Что-то другое. Тёплое, тяжёлое, почти сладкое, как то вино с мёдом. Она плотнее закуталась в плед, чувствуя, как соски внезапно затвердели от лёгкого трения грубой шерсти. Тело предательски отреагировало на собственный гнев и на странный, тяжёлый взгляд старухи.

Принцесса сделала ещё глоток и громче, почти вызывающе, повторила:

— Я сказала — развлеките меня! Или вы все тут такие же никчёмные, как эта развалюха-корчма?

Огонь в камине вдруг вспыхнул ярче, хотя никто не подбрасывал дров. Тени на стенах вытянулись, стали длиннее, почти живыми.

А за окном, сквозь шум бури, Элизабет могла поклясться, что услышала низкий, бархатный смешок — тот самый, что слышала наверху в своей комнате.

Лес слушал.

И ему было весело.

Элизабет откинулась в кресле, плед сполз с одного плеча, открывая гладкую белую кожу и верхнюю дугу груди, туго стянутую корсетом. Вино уже разливалось по венам тяжёлым, сладким теплом, но скука всё равно грызла изнутри, как голодный зверь.

— Ну? — громко и капризно бросила она в сторону тёмного угла. — Ты там бормочешь что-то про развлечения, старая карга. Так развлекай! Или язык проглотила от страха?

Старуха медленно подняла голову. Жёлтые бельма блеснули в отблесках огня, словно у старого паука, заметившего муху в своей паутине. Она встала, опираясь на кривую клюку, и зашаркала к камину. Каждый шаг сопровождался влажным хрустом суставов и тихим шорохом рваного плаща по грязному полу. От неё сильнее запахло болотной гнилью и чем-то кислым, старческим.

— Весёлую историю, ваша светлость? — проскрипела она, останавливаясь в двух шагах от кресла принцессы. Голос был сладким, как прокисший мёд. — За два медяка. Старая Грета знает много весёлых историй. Особенно про наш лес и тех, кто в нём заблудился.

Элизабет фыркнула, презрительно скривив алые губы.

— Два медяка? Тебе ещё и платить за то, чтобы тебя послушать? — Она небрежно кивнула Гансу. — Дай ей монету. И пусть рассказывает. Только чтобы было весело, иначе я прикажу тебя высечь прямо здесь.

Ганс неохотно бросил две медные монетки на пол перед старухой. Та ловко, слишком ловко для таких старых пальцев, подхватила их и спрятала куда-то в складки плаща. Потом уселась прямо на пол у ног принцессы, скрестив ноги по-турецки. Плед Элизабет слегка колыхнулся от движения воздуха, и она почувствовала, как тепло от камина приятно обжигает обнажённые бёдра.

Старуха начала тихо, почти напевно:

— Жил-был в нашей деревне один молодой охотник, красивый, как майский день. Звали его Курт. Сильный, статный, с глазами цвета спелой ежевики. Девки за ним бегали толпами, а он смеялся и говорил: «Лес мне жена, а не вы, глупые». И правда — каждый день уходил он в чащу с луком и возвращался с добычей. Лес его любил. Кормил. Грел. Даже волки обходили его стороной...

Голос старухи был странно приятным, ритмичным, как старая колыбельная. Элизабет невольно расслабилась, глотнула ещё вина. Ганс стоял рядом, напряжённый, но молчал. Огонь уютно потрескивал.

—.. .Однажды осенью, точно такой же бурной ночью, как сегодня, Курт пошёл за оленем. Лес расступался перед ним, тропа сама ложилась под ноги. Он убил зверя одним выстрелом — чисто, красиво. И тут услышал смех. Женский, звонкий, сладкий. Из-за деревьев вышла девушка — голая, кожа белая, как у вас, ваша светлость, волосы до пояса, зелёные, как мох. Грудь высокая, бёдра круглые, между ног — тёмный треугольник, мокрый от росы. «Пойдём со мной, — шепчет она. — Лес хочет тебя обнять». Курт, молодой да горячий, бросил лук и пошёл. Она вела его всё глубже, смеялась, позволяла касаться себя — тёплая кожа, мягкая, как бархат, соски твёрдые под его пальцами...

Старуха сделала паузу. Элизабет почувствовала, как по низу живота прокатилась странная тёплая волна. Она незаметно сжала бёдра под пледом. История пока была... возбуждающей. Ганс покраснел до ушей и отвёл взгляд.

—.. .Они легли на мягкий мох. Девушка оседлала его, двигалась медленно, сладко, стонала, как лесная кошка. Курт был в раю. Семя его излилось в неё трижды за ночь, а она всё просила ещё. На рассвете он проснулся один. Но внутри него уже что-то шевелилось. Корни. Тонкие, живые. Они росли из его члена, из живота, обвивали кости. Он вернулся в деревню, но уже не человеком. Кожа покрылась корой, пальцы стали ветками. А по ночам он выходил к домам и звал девушек: «Иди ко мне... лес хочет тебя обнять...»

Голос старухи стал ниже, гуще. Улыбка на беззубом рту сделалась шире.

— Девушки шли. Сначала одна, потом другая. Их находили утром — белые, как лилии, с раздвинутыми ногами, между которыми росли маленькие зелёные побеги. Они улыбались даже мёртвыми. А Курт всё глубже уходил в лес. Теперь он уже не охотник. Он — часть леса. И лес стал голоднее. Он хочет всё новых. Особенно тех, кто гордый. Кто думает, что выше деревьев и корней. Кто приезжает в шелках и с золотом на пальцах...

Элизабет слушала, не дыша. История больше не казалась весёлой. Воздух в зале потяжелел, стал густым, как патока. Тени от огня вытягивались, превращаясь в длинные тонкие пальцы, тянущиеся к её ногам. Она почувствовала, как между бёдер стало влажно — не только от вина, а от чего-то тёмного, постыдного. Сердце колотилось.

Старуха наклонилась ближе, почти касаясь коленей принцессы.

—.. .А последней пришла одна высокая госпожа. Белокожая, заносчивая. С фиолетовыми глазами. Она тоже легла под дерево, раздвинула ножки и попросила: «Возьми меня, лес». Корни вошли в неё глубоко, сквозь нежную плоть, через матку, до самого сердца. Она кричала от удовольствия, пока не стала деревом. Теперь она стоит в чаще — красивая, вечнозелёная, и по ночам стонет, когда ветер касается её ветвей... В это время за окном что-то громыхнуло.

Элизабет вскрикнула — коротко, испуганно, по-детски. Звук вырвался сам, прежде чем она успела его сдержать. Руки её задрожали, кружка с вином чуть не упала.

Старуха запрокинула голову и расхохоталась. Смех был противный, визгливый, как ржавый гвоздь по стеклу.

— Ха-ха-ха! Испугалась, принцесска? Лес уже чует твой запах...

В ярости Элизабет вскочила. Плед упал на пол, открыв её почти полностью — корсет, мокрые от пота нижние юбки, облепившие бёдра. Она размахнулась и с силой ударила старуху по лицу ладонью.

Рука встретила не плоть. А что-то сухое, хрупкое, шуршащее, словно панцирь огромного насекомого. Кожа старухи под пальцами хрустнула и слегка промялась, как старый пергамент, полный трухи. Элизабет почувствовала отвращение — острое, тошнотворное. По пальцам будто пробежали мелкие лапки.

— Убери эту гадость! — завизжала она. — Ганс! Выкинь её!

Капитан не раздумывал. Он схватил старуху за шиворот рваного плаща, как мешок с тряпьём, и мощным пинком отправил её к двери. Старуха пролетела несколько шагов и вывалилась под дождь. Дверь захлопнулась за ней с тяжёлым стуком.

Снаружи раздался горестный, протяжный вой — не человеческий, а какой-то лесной, полный тоски и злобы. Он проник сквозь стены, пробрал по коже Элизабет мурашками от затылка до пяток. Вой длился долго, затихая где-то между деревьями, и принцессе показалось, что в нём слышится её собственное имя, искажённое и голодное.

Вечер был безнадёжно испорчен.

— Я иду спать, — холодно бросила Элизабет, подбирая плед с пола. Голос её всё ещё дрожал. — Никого не пускать. Ты, Ганс, стоишь у моей двери всю ночь. Если кто-то подойдёт — руби без разговоров.

— Как прикажете, ваша светлость, — тихо ответил капитан. В его глазах была тревога и та же безнадёжная нежность.

Элизабет поднялась в свою комнату. Огонь в камине уже прогорел до углей. Она сбросила корсет и юбки, оставшись только в тонкой сорочке, прилипшей к влажному телу. Грудь тяжело поднималась, соски проступали сквозь ткань твёрдыми бугорками — от холода, от страха... или от чего-то ещё. Она легла в широкую кровать, закуталась в одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Каждый скрип половицы, каждый порыв ветра за окном заставлял её вздрагивать.

За дверью тихо стоял Ганс. Она слышала его дыхание — ровное, преданное. Это немного успокаивало.

Но сон не шёл.

А за окном, в глубине леса, снова раздался тихий бархатный смешок. Ближе, чем раньше.

Лес не отпустил.

Элизабет металась в постели, тонкая льняная сорочка прилипла к разгорячённому телу, обрисовывая каждую ложбинку, каждый изгиб. Грудь тяжело вздымалась, соски твёрдыми бугорками проступали сквозь мокрую ткань. Сон пришёл тяжёлый, вязкий, словно лесная смола.

В окне возникла тень. Сначала просто силуэт — высокий, узловатый, с ветвями вместо рук и корнями вместо ног. Древоподобное чудовище медленно, со скрипом, проламывало раму. Стекло треснуло, как ледяная корка. Из пасти-щели, усеянной шипами-сучками, вырвался низкий, бархатный голос, тот самый, что она слышала раньше:

— Приди ко мне, маленькая заносчивая принцесса... Лес хочет тебя обнять. Глубоко. До самого сердца.

Элизабет вскрикнула и резко села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Комната была тёмной, только угли в камине тлели красным. Она сорвала с себя одеяло, босые ноги коснулись холодных досок.

— Ганс! — закричала она хрипло. — Ганс, ко мне!

Тишина. Только ветер выл за окном.

Она бросилась к двери, сорочка задралась до бёдер, обнажив гладкую кожу. Дверь распахнулась. В коридоре, прямо у стены, сидел капитан. Ганс фон Риттер. Голова его запрокинулась, глаза были открыты — пустые, стеклянные, с глупой, блаженной улыбкой на губах. Он смотрел сквозь неё, будто видел что-то прекрасное за её спиной.

— Ганс! — Она упала на колени, тряхнула его за плечи. Мышцы под кирасой были твёрдыми, но безжизненными. — Очнись, болван! Оно идёт!

Капитан только шире улыбнулся и тихо, мечтательно прошептал:

— Лес... такой тёплый...

За спиной Элизабет раздался тяжёлый скрип. Чудовище уже пролезало в комнату — корни-ноги цеплялись за половицы, ветви-руки тянулись к ней, источая сладковатый запах гнили и мёда. Оно было огромным, кожа-кора блестела от дождя, между толстых сучьев угадывалось что-то тяжёлое, пульсирующее, живое.

Элизабет вскочила и побежала.

Ноги будто увязали в густом киселе. Воздух стал плотным, тягучим, сопротивлялся каждому движению. Сердце билось так громко, что заглушало даже бурю. Она чувствовала, как чудовище приближается — топот тяжёлых корней по лестнице, шорох ветвей по стенам. Ещё шаг — и оно схватит её за талию, прижмёт к себе, вонзит корни...

Внизу, в обеденном зале, на полу безжизненно валялись её люди. Слуги, гвардейцы — все вповалку, с теми же глупыми улыбками. Никто не шевельнулся, когда она закричала:

— Вставайте! Проснитесь, проклятые! Оно здесь!

Никто не ответил.

Паника захлестнула её, как ледяная волна. Элизабет вылетела из корчмы босиком, в одной сорочке. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком. Дождь ударил сразу — холодный, яростный, стегающий по лицу, по плечам, по груди. Ткань мгновенно промокла насквозь, прилипла к телу, сделалась почти прозрачной. Соски горели от холода, вода стекала по животу, между бёдер, по бёдрам. Холод проникал в самую душу.

Она бежала в самую гущу леса, крича во всё горло:

— Помогите! Кто-нибудь! Ганс! Помогите!

Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Дождь бил не переставая, превращая тропу в чёрную жижу. Она слышала позади тяжёлый, размеренный топот — чудовище не отставало. Оно не бежало. Оно шло. Уверенно. Голодно.

Внезапно нога зацепилась за выпирающий корень. Элизабет полетела вперёд и упала на четвереньки прямо в грязь. Ладони и колени утонули в холодной жиже. Она попыталась встать — и не смогла. Ноги и руки будто приросли к земле. Тело отказывалось подниматься. Она осталась на четвереньках, тяжело дыша, сорочка задралась до талии, обнажив круглые бёдра и ягодицы, блестящие от дождя. Холодный воздух обжигал обнажённую кожу. Она не понимала, что происходит. Почему тело не слушается? Почему она не может даже выпрямить спину?

— Нет... — прошептала она дрожащим голосом. — Нет, пожалуйста...

Топот приближался. Совсем близко.

А потом всё погасло.

Утром гвардейцы проснулись от резкого, холодного света, пробивающегося сквозь дырявые крыши. Они лежали не в тёплой корчме, а в каких-то старых, давно выгоревших сараях посреди лесной глуши. Обугленные балки, провалившиеся крыши, запах золы и плесени. Ни деревни. Ни корчмы. Ни хозяина с белыми глазами. Только густой, древний лес вокруг, молчаливый и равнодушный.

— Где мы?

! — заорал кто-то.

Все вскочили. Оружие было при них, но лица — растерянные, бледные. Ни следа деревни. Словно ночью их кто-то перенёс за несколько миль в чащу, в эти забытые богом руины, построенные неизвестно кем и когда.

— Принцесса! — крикнул Ганс, вскакивая первым. Голос его сорвался. — Где принцесса?!

Они обыскали всё. Пусто. Ни следа Элизабет. Ни её плаща, ни туфелек, ни даже следа босых ног в грязи. Только лес стоял стеной, и где-то далеко, очень далеко, послышался тихий, бархатный смешок, который тут же утонул в шелесте листьев.

Ганс собрал небольшой отряд — шестерых самых крепких гвардейцев.

— Мы идём искать. Сейчас же. Остальные — на тракт. Бегом в столицу. Сообщите королю. Принцесса... пропала.

Слуги, бледные и перепуганные, уже запрягали уцелевших лошадей. Карета стояла тут же, среди обгоревших брёвен, но уже никто не удивлялся. Они спешили прочь, хлестая коней, словно боялись, что лес передумает и не отпустит их тоже.

Ганс стоял с обнажённым мечом, глядя в чащу. Глаза его были красными от бессонной ночи и от той глупой, блаженной улыбки, которая всё ещё не хотела сходить с его лица.

— Ваша светлость... — прошептал он едва слышно. — Я найду вас. Обещаю.

Лес молчал.

Элизабет пришла в себя от ласкового, почти нежного прикосновения. Кто-то гладил её по голове — медленно, тяжёлыми пальцами. Прикосновение было тёплым, но от него по всему телу пробегала отвратительная дрожь.

Она открыла глаза.

Над ней нависало огромное старое дерево, корни которого толстыми змеями расползались по земле. Она лежала на четвереньках в холодной, влажной грязи, смешанной с прелыми листьями и навозом. Ночной кошмар не был сном. Дождь уже перестал, но воздух оставался сырым и тяжёлым. Тело... тело было чужим.

Рядом стояла старуха Грета. Её морщинистое лицо кривилось в насмешливой улыбке, жёлтые бельма блестели от удовольствия.

— Проснулась, красавица? — проскрипела она ласково.

Элизабет в ужасе попыталась вскочить на ноги. Руки-ноги напряглись, мышцы сократились... но тело не поднялось. Она осталась стоять на четвереньках. Ноги не разгибались в коленях так, как должны были. Она снова рванулась — и снова упала на брюхо в грязь.

Из горла вместо яростного крика вырвался только громкий, визгливый, совершенно свиной звук:

— Хррр-иииии!

Принцесса замерла. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, сейчас разорвётся. Она опустила взгляд.

Вместо изящных белых рук с наманикюренными ногтями перед ней были короткие, толстые передние ноги, заканчивающиеся твёрдыми, раздвоенными свиными копытцами, покрытыми грязью. Кожа — уже не нежная и белая, а грубая, розовато-серая, покрытая редкой жёсткой щетиной. Живот тяжело провисал вниз, почти касаясь земли. Между задних ног она ощущала непривычную тяжесть и пустоту — никакого привычного человеческого тепла и чувствительности, только грубое, животное.

Ведьма тихо засмеялась.

— Какая ты стала красивая, моя Розочка...

Элизабет открыла рот, чтобы выругаться, чтобы приказать, чтобы закричать «Ты заплатишь за это, мерзкая тварь!

» — но из глотки снова вырвался только истошный свиной визг, громкий и беспомощный.

Старуха накинула ей на толстую шею грубую, колючую верёвку. Веревка была из пеньки, пропитанной смолой, и сразу впилась в нежную кожу под щетиной, натирая её при каждом движении. Грета дёрнула за верёвку.

— Пошли, Розочка. Не упрямься.

Элизабет рванулась назад, упираясь всеми четырьмя копытами в грязь. Копыта глубоко проваливались в чавкающую жижу, холодная грязь облепляла ноги, попадала между пальцев-копыт, вызывая мерзкое, липкое ощущение. Она визжала и мотала головой, пытаясь вырваться. Верёвка больно врезалась в шею, душилa.

Старуха подняла кривую палку и с размаху ударила её по хребту. Удар пришёлся точно между лопатками. Боль была острой, жгучей — палка оставила длинную кровоточащую борозду на толстой шкуре. Элизабет взвизгнула ещё громче, но тело предательски подчинилось. Второй удар, третий. Каждый раз палка свистела в воздухе и врезалась в спину, оставляя горящие, мокрые от крови полосы.

— Хррр-иииии! Хррр-иииии!

Слёзы текли из её маленьких свиных глазок, смешиваясь с грязью на морде. Она больше не могла сопротивляться. Ноги сами понесли её за старухой — тяжёлые, неуклюжие, с противным чавканьем копыт по грязи. Каждый шаг отдавался унижением. Живот раскачивался из стороны в сторону, соски на разбухшем вымени слегка задевали землю, вызывая странное, противное щекотание. Хвостик — короткий, закрученный — нервно подёргивался.

Они шли долго. Лес становился всё гуще, деревья смыкались над головой чёрным сводом. Запахи ударили в ноздри с новой силой: густой, тяжёлый запах прелой листвы, грибной гнили, мокрой коры, звериного помёта и чего-то сладковато-трупного. Обоняние стало чудовищно острым — она чувствовала каждый оттенок. Запах самой себя — пота, страха, крови из ран на спине. Запах старухи — кислая старческая вонь, смешанная с болотной тиной.

Наконец они вышли на небольшую поляну. Посреди неё стоял большой двухэтажный дом — старый, покосившийся, весь из чёрного, подгнившего дерева. Стены покрылись зеленоватым мхом и грибами, окна были тёмными, как глазницы черепа. От дома тянуло сыростью, дымом и чем-то тяжёлым, животным.

Старуха остановилась, ласково провела рукой по голове Элизабет, почесав за ухом. Прикосновение было почти нежным, но от него принцессу замутило.

— Вот и пришли, моя хорошая. Теперь ты очень красивая. Толстенькая, розовенькая, с таким славным брюшком. Будешь хорошо служить своей новой хозяйке до конца своих дней. А звать я тебя буду Розочкой. Правда, красивое имя для такой свинки?

Элизабет попыталась закричать «Я принцесса! Я убью тебя!

» — но снова вырвалось только громкое, отчаянное:

— Хррр-иииииии!

Старуха открыла низкую калитку в деревянном загоне. Загон был обнесён покосившейся изгородью, земля внутри была полностью разрыта, покрыта густой жижей из грязи, навоза и остатков гнилой еды. Запах ударил в нос так сильно, что Элизабет закашлялась визгом. Вонь была невыносимой: кислый, тяжёлый запах свиного дерьма, прокисшей ботвы, мочи и гниющих объедков. В углу лежала куча прелой соломы, смешанной с экскрементами.

Грета дёрнула за верёвку и втолкнула её внутрь.

— Добро пожаловать домой, Розочка.

Элизабет в панике заметалась по загону. Копыта глубоко проваливались в холодную, чавкающую жижу, которая облепляла ноги до самых колен. Каждый шаг сопровождался мерзким хлюпаньем. Она металась от одной стенки к другой, истошно визжа, пытаясь найти выход. Грязь летела во все стороны, пачкая морду, бока, живот. Вымя болталось тяжело, соски тёрлись о грязь, вызывая противное, унизительное ощущение.

— Хррр-иииии! Хррр-ииииии! Ганс! Ганс, помоги! — кричала она в голове, но наружу вырывался только громкий, отчаянный свиной визг, эхом разносившийся по лесу.

Старуха стояла у калитки и громко, злорадно смеялась, запрокинув голову.

— Кричи, кричи, моя хорошая. Никто тебя не услышит. А если и услышит — подумает, что просто свинья орёт перед кормежкой.

Она ещё раз ласково провела рукой по спине Элизабет, прямо по кровоточащим полосам от палки, и ушла в дом, захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Элизабет осталась одна в загоне.

Она рухнула на бок в грязь, тяжело дыша. Холодная жижа облепила всё тело, проникла в каждую складку шкуры. Запах был везде — в носу, во рту, в лёгких. Страх сжимал грудь железными тисками. Она, принцесса крови, дочь древнего рода, теперь — обычная свинья по имени Розочка. Запертая в вонючем загоне, с колючей верёвкой на шее и кровоточащими ранами на спине.

Где-то далеко, в глубине леса, снова раздался тихий бархатный смешок.

Лес получил то, что хотел.

А Розочка лежала в грязи и тихо, почти беззвучно, подтверждала это свиным визгом.

Ганс фон Риттер шёл уже четвёртые сутки, словно одержимый. Меч в его руке стал продолжением ярости и отчаяния. Он рубил ветви, продирался сквозь колючие заросли и шептал одно и то же, как молитву: «Я найду вас, моя госпожа... Я найду вас, принцесса...»

Лес забирал людей одного за другим.

Сначала Мартин — крепкий, опытный гвардеец. Сухое дерево, стоявшее века, внезапно накренилось и рухнуло с оглушительным треском, раздавив его грудную клетку. Хруст костей был слышен даже сквозь вой ветра. Тело осталось под стволом, изо рта текла кровь.

Потом Конрад. Тропа предательски провалилась под ногами — чёрная трясина, скрытая мхом. Он ушёл по пояс за секунды, кричал, тянул руки к остальным. Пока рубили ветки для верёвки, болото жадно всосало его с головой. Последние пузыри лопнули на поверхности — и тишина.

Третьим стал Гюнтер. Он всего на минуту отбился от группы «по нужде». Из чащи раздался яростный рык и короткий, захлёбывающийся вопль. Когда Ганс добежал, огромный медведь с глазами цвета гнилого мха уже стоял над разорванным телом. Зверь не рычал. Просто смотрел, будто говоря: «Следующий».

Остальных троих Ганс потерял позже. Один за другим они исчезли — то ли лес забрал их в тишине, то ли отчаяние сломало людей, и они тайком повернули назад, бросив капитана одного. Ганс не знал наверняка. Он просто остался совсем один.

Теперь он бродил по лесу уже много дней. Еда закончилась. Вода — только из луж с привкусом железа и гнили. Испарения леса, тяжёлые, сладковато-душные, проникали в лёгкие, кружили голову, заставляли видеть тени и слышать далёкий смех принцессы. Кираса натирала плечи до крови. Ноги горели. Но он не сдавался.

На седьмой день лес внезапно расступился. Маленькая поляна, залитая бледным светом. Посреди неё на мягком мху лежала обнажённая девушка.

Ганс замер, потом бросился к ней, упал на колени и осторожно потряс за плечо.

— Девушка! Проснитесь!

Она открыла большие зелёные глаза и слабо улыбнулась.

— Рыцарь... Я пастушка и тут заблудилась. Лес не отпускает меня... Помогите, умоляю.

Ганс отвёл взгляд от её нагого тела, но красота уже жгла глаза: высокая грудь, розовые соски, округлые бёдра, тёмный треугольник между ног. Она говорила о страхе, о беспомощности. Её рука коснулась его — тёплая, дрожащая. В конце концов он сдался.

— Хорошо... Я выведу вас к краю леса. А потом вернусь. С подмогой. Обязательно вернусь за принцессой.

Они пошли. Девушка опиралась на его руку. По узкой тропе она внезапно оступилась и упала прямо на него.

Ганс рухнул на спину в мох. Она оказалась сверху — горячая, живая, полностью прижатая к нему. Её тяжёлая грудь расплющилась о кирасу, твёрдые соски скользнули по металлу. Между её бёдер было влажно и горячо. Запах — густой, животный, женский, с ноткой мускуса и лесной сырости — ударил ему в ноздри.

Она не встала. Вместо этого хищно улыбнулась, прижалась губами к его шее и прошептала:

— Спасибо, рыцарь...

Её рука грубо расстегнула гульфик, выдернула уже твёрдый, пульсирующий член. Пальцы обхватили его жадно, сжали у основания и резко дёрнули вверх, размазывая выступившую влагу. Ганс застонал.

Девушка приподнялась, плюнула себе на ладонь, размазала слюну по его головке и резко села на него, насаживаясь до самого конца одним грубым движением. Она была горячей, мокрой, тесной. Ганс выгнулся, впиваясь пальцами в её бёдра так сильно, что остались красные следы.

Она начала двигаться — жёстко, животно, без всякой нежности. Бёдра шлёпали по его тазу с мокрым, чавкающим звуком. Грудь подпрыгивала тяжело, соски тёрлись о кирасу. Она наклонилась вперёд, укусила его за шею до крови и зарычала, как зверь:

— Глубже... трахай меня сильнее, рыцарь!

Ганс схватил её за ягодицы, раздвинул их грубо и стал вбиваться снизу яростными, короткими толчками. Каждый удар был глубоким, брутальным. Её сок стекал по его яйцам, капал на мох. Она визжала от удовольствия, царапала его плечи ногтями, оставляя кровавые полосы. Потом резко повернулась, встала на четвереньки и выгнула спину, подставляя ему мокрую, блестящую щель.

— Сзади! Как кобель! — выдохнула она.

Ганс встал на колени, схватил её за волосы, как уздечку, и вошёл одним мощным толчком. Он трахал её грубо, по-звериному, шлёпая бёдрами по её ягодицам. Звук был громким, мокрым, похотливым. Она кричала, толкалась назад, сжимая его внутри себя ритмично, жадно. Одна рука девушки залезла между своих ног и яростно тёрла клитор, пока тело не начало содрогаться в судорогах.

— Кончай в меня! Залей меня, рыцарь! — заорала она.

Ганс зарычал, вонзился до упора и излился мощными, горячими толчками, заполняя её до краёв. Сперма вытекала обратно, смешиваясь с её соками, капая на землю. Она кончила следом — с долгим, животным стоном, дрожа всем телом, сжимая его внутри себя так сильно, что ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.

Они рухнули в мох — она сверху, он всё ещё внутри неё, пульсирующий и мокрый. Её дыхание было тяжёлым, горячим. Она лизнула его шею, как кошка, и тихо засмеялась.

Ганс лежал, глядя в кроны деревьев. Вина жгла грудь, но тело всё ещё дрожало от удовольствия. «Принцесса... я вернусь... только немного отдохну...»А где-то высоко в ветвях раздался тихий, бархатный смешок.

Лес был очень доволен.

Дни в загоне растянулись в бесконечную, вязкую пытку. Розочка — та, что когда-то звалась принцессой Элизабет фон Грейфенберг, — лежала в холодной, чавкающей грязи, отказываясь даже приближаться к корыту. Гнилые яблоки плавали в мутной жиже вместе с прелой капустной ботвой, остатками кислого молока и чем-то неопознанным, что уже начало бродить и пускать пузыри. Запах стоял такой густой, что казалось, его можно жевать: кислая гниль, плесень, застарелый свиной навоз и тяжёлый, сладковато-трупный душок от разлагающейся еды. Она решила умереть. Гордая принцесса Священной Римской империи, дочь древнего рода, не станет жрать из корыта, как последняя деревенская скотина.

Но тело предало её. Жажда жизни оказалась сильнее воли.

Сначала пришёл голод — острый, как нож в животе. Желудок сводило судорогами, он урчал и выворачивался наизнанку, требуя хоть чего-нибудь. Потом жажда — язык распух до размера куска ваты, во рту стоял металлический привкус собственной крови от прикушенных губ, слюна стала вязкой и тягучей. Тяжёлое свиное тело, с провисшим брюхом и разбухшим выменем, ныло от слабости. Соски на вымени болели и чесались, натираясь о грязь при каждом движении. Каждый вдох приносил новый приступ тошноты, но и новый прилив животного инстинкта: «Ешь... живи... выживи...»

Она лежала часами, уткнувшись рылом в холодную жижу, и плакала беззвучно. Слёзы смешивались с грязью на морде, щетина намокала и липла к коже. В голове крутились обрывки прежней жизни: шелест бархатного платья, тёплые ладони служанок, расчёсывающие волосы, взгляд капитана Ганса, полный безнадёжной преданности. «Я была принцессой... Я требовала... Я получала всё...» А теперь она — жирная, вонючая свинья по имени Розочка, с колючей верёвкой на шее и кровавыми полосами от палки на хребте.

«Отец пришлёт войска, — твердила она себе снова и снова, как заклинание. — Он перевернёт этот проклятый лес. Найдёт ведьму. Поставит на дыбу. Заставит расколдовать. А я... я буду стоять рядом в своём лучшем платье и смеяться, когда старуха будет харкать кровью, выплёвывать зубы и молить о пощаде. Я увижу, как её сожгут на костре. Как её кожу сдерут полосами. Я выживу. Во что бы то ни стало. Я должна выжить, чтобы отомстить».

На пятый или шестой день воля окончательно сломалась. Голод победил.

Она медленно, с трудом поднялась на дрожащие копыта. Ноги были тяжёлыми, как свинец. Грязь чавкала и присасывалась к копытцам, облепляя их толстым, холодным слоем. Живот тяжело покачивался из стороны в сторону, вымя болталось и слегка задевало землю, вызывая мерзкое, унизительное щекотание в сосках. Каждый шаг отдавался болью в суставах и стыдом в душе.

Она подошла к корыту.

И тут, словно материализовавшись из воздуха, у изгороди появилась старуха Грета. Клюка в её руке скрипнула, беззубый рот растянулся в злобной, торжествующей улыбке. Жёлтые бельма блестели от садистского удовольствия.

— О-о-о, наконец-то моя высокородная Розочка соизволила встать! — проскрипела она сладко, почти напевая. — А я уж думала, что принцесска решила уморить себя голодом, как настоящая мученица. Как трогательно! Как благородно! Но нет... тело хочет жить, правда? Даже такое уродливое, толстое, свиное тело. Смотри, какое у тебя красивое брюшко висит, Розочка. Скоро совсем раздашься. Будешь настоящей свиноматкой.

Элизабет внутри закипела от ярости. Она хотела закричать, плюнуть в лицо ведьме, но из глотки вырвалось только жалкое, дрожащее хрюканье. Старуха захихикала ещё громче.

— Я уже всё придумала, как тебя подам к столу. Когда приедет моя сестрица с корзиной свежих яблок, мы устроим настоящий пир. Я зажарю тебя целиком — толстенькую, сочную, с хрустящей розовой корочкой. Будешь лежать на деревянном блюде, вся в румяной кожице, с яблоком во рту. Гости будут хвалить: «Какая нежная! Какая жирная!

» Может, даже косточку погрызут. Как тебе такая честь, ваша светлость? Из принцессы — в главное блюдо!

Розочка стояла у корыта, дрожа всем телом. Голод жёг изнутри, как раскалённое железо. Она опустила морду в холодную, вонючую жижу и начала есть. Жадно. Чавкая. Заглатывая куски гнилых яблок и размокшей ботвы. Сок стекал по щетине, по подбородку, капал обратно в корыто. Вкус был омерзительным: кисло-гнилым, с привкусом земли, плесени и чего-то тухлого. Каждый глоток вызывал приступ тошноты, но желудок жадно принимал еду, урча от удовольствия.

Старуха наклонилась ближе, опираясь на изгородь.

— Ну как, нравятся гнилые яблочки, принцесска? Достаточно ли они изысканны для королевского стола? Может, приправить, чтобы было не так противно твоему нежному нёбу?

Не дожидаясь ответа, Грета задрала свой рваный, вонючий подол. Под ним не было ничего — только дряблая, морщинистая кожа, седые клочки волос и сморщенные складки. Она широко расставила кривые, покрытые язвами ноги прямо над корытом, прицелилась и начала мочиться.

Горячая, жёлтая, густая струя ударила Розочке прямо в рыло с громким шипением. Моча залила глаза, обожгла их кислотой, потекла по морде ручьями, попала в ноздри, в открытый рот, смешалась с едой в корыте. Запах был невыносимым — резкий, кислый, старческий, с тяжёлым оттенком гнили, мочи и чего-то сладковато-винного. Жидкость была тёплой, почти горячей, она стекала по щетине, капала с рыла обратно в корыто, делая жижу ещё более мерзкой. Элизабет закашлялась, замотала головой, пытаясь стряхнуть гадость, но голод был сильнее — она продолжала жрать, давясь, чавкая, глотая вместе с яблоками тёплую мочу ведьмы.

— Ах, какое хорошее вино было в твоей повозке, принцесска! — весело прокаркала Грета, продолжая лить длинной, неиссякаемой струёй. — Я выпила всё, что осталось после бури. Выпила и теперь отдаю тебе обратно. Через себя. Пей, Розочка, пей своё королевское вино. Оно теперь с моим особым привкусом. Специально для тебя.

Розочка взвизгнула от отвращения — громко, истошно, по-свиному — и бросилась в дальний угол загона, разбрызгивая грязь и мочу. Копыта глубоко проваливались в жижу, живот шлёпал по земле. Моча стекала по щетине, попадала в глаза, жгла их, разъедала. Запах въелся в каждую пору шкуры. Она трясла головой, фыркала, пыталась вытереть рыло о грязную стенку загона, но ничего не помогало.

Старуха заливалась хриплым, злорадным смехом, держась за бока.

— Беги, беги, моя чистоплотная принцесска! Фыркай, визжи! Но скоро ты будешь рада даже яблокам, которые я пропущу через себя. Голод — великий учитель. Он научит тебя всему. Научит жрать, пить и просить ещё. Ты ещё будешь хрюкать от благодарности у моих ног.

Она ещё раз хихикнула, опустила подол и медленно ушла в чёрный покосившийся дом, хлопнув тяжёлой дверью.

Ночь опустилась на лес тяжёлым, душным покрывалом. Голод вернулся с новой, звериной силой — он грыз изнутри, сводил судорогами желудок, заставлял слюни течь изо рта. Розочка долго лежала в дальнем углу, дрожа всем телом, всхлипывая свиными всхлипами. В голове крутились обрывки гордости: «Я принцесса... я не могу... я не должна...» Но тело кричало громче.

В конце концов она поползла обратно к корыту. Медленно. Униженно. На дрожащих копытах.

Запах мочи всё ещё висел густым облаком, смешанный с гнилью яблок. Жижа в корыте теперь была тёплой, солоноватой, с мерзким кислым привкусом. Она опустила морду и начала есть. Гнилая мякоть хрустела под зубами, моча стекала по языку, попадала в горло. Каждый глоток был пыткой — вкус был отвратительным, постыдным, животным. Но она глотала. Давилась. Чавкала. Слёзы текли из маленьких свиных глазок, смешиваясь с мочой и грязью.

Где-то в глубине леса, за стеной деревьев, раздался тихий, бархатный смешок — низкий, довольный, полный древней, голодной похоти.

Лес слышал каждое чавканье. Лес видел каждую слезу. И лес продолжал ждать.

Розочка ела, и в её голове, как последняя искра гордости, крутилась одна-единственная мысль:

«Я выживу... Отец пришлёт войска... Я ещё посмеюсь над тобой, ведьма...»

Но смех леса звучал всё ближе. И всё громче.

Розочка уже почти не сопротивлялась. Голод, побои и бесконечные дни в грязи сделали своё дело: тело стало послушнее разума. Но внутри, глубоко под слоем щетины и грязи, ещё теплилась искра гордости. Она ждала. Ждала войск отца. Ждала момента, когда сможет отомстить.

Гретта не собиралась оставлять ей даже эту слабую надежду.

Утром ведьма вошла в загон с толстой пеньковой верёвкой и тяжёлой палкой. Её жёлтые бельма горели злобным восторгом.

— Пора тебя как следует осмотреть, моя милая свинья, — проскрипела она. — Хозяйка должна знать, в каком состоянии её имущество.

Розочка попыталась отползти в угол, но Гретта была быстрее. Она накинула верёвку на толстую шею свиньи, затянула до хрипа и крепко привязала другой конец к столбу забора. Розочка оказалась прижата боком к изгороди, голова задрана вверх, задница выставлена наружу. Она дёргалась, но верёвка только глубже врезалась в кожу, почти перекрывая дыхание.

Сначала Гретта грубо запустила пальцы ей в уши — ковыряла глубоко, вычищая грязь и серу, заставляя голову дёргаться от боли. Потом ноздри. Два костлявых пальца залезли внутрь, растягивая нежные ткани до жжения, до слёз. Розочка фыркала и мотала головой, но верёвка держала крепко.

— Хорошие ноздри... — бормотала ведьма. — Будешь лучше чуять свою еду.

Затем рот. Гретта силой разжала челюсти и засунула всю руку по запястье. Пальцы ощупывали язык, дёсны, нёбо, давили на горло. Розочка давилась, хрипела, пускала слюни и кровь, но не могла выплюнуть руку.

— Язык толстый... Горло глубокое... Будешь хорошо сосать, когда прикажу.

Самое страшное началось сзади.

Гретта широко раздвинула задние ноги Розочки, упёрлась коленом в бедро и без всякой смазки запустила два пальца в её вагину. Розочка заорала от резкой боли — сухие ткани разрывались. Пальцы проникли глубже, потом вся ладонь. Ведьма проталкивала руку всё дальше, пока не достигла самой матки. Она сжала её пальцами, поворачивала кисть, ощупывала стенки изнутри, грубо давила.

— Матка здоровая... плодовитая... — удовлетворённо хрипела Гретта. — Скоро будешь вынашивать то, что лес захочет.

Розочка визжала непрерывно — высокий, раздирающий визг, от которого саднило горло. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с грязью на морде. Боль была невыносимой: она чувствовала каждый сустав пальцев, каждое движение внутри себя, каждый миллиметр растянутой плоти.

Гретта вытащила руку — мокрую, в крови и слизи — и без предупреждения сунула два пальца в анус. Розочка дёрнулась так сильно, что верёвка едва не задушила её. Ведьма проникла глубже, растягивая тугое кольцо, вгоняя пальцы по самые костяшки, поворачивая и давя изнутри.

— Анус тесный... но растянется. Всё в тебе растянется, Розочка. Ты научишься принимать всё, что тебе дадут.

Когда досмотр закончился, Розочка висела на верёвке, дрожа, с широко раскрытыми глазами. Из вагины и ануса обильно текла кровь, смешиваясь с грязью под ней. Она чувствовала себя полностью разорванной, осквернённой, превращённой в кусок живого мяса.

Гретта вытерла руку о её бок и ласково потрепала по голове.

— Теперь ты по-настоящему моя. Полностью. Каждый твой вздох принадлежит мне.

В полночь лес зашевелился особенно зловеще.

Из чащи вышел огромный чёрный конь с глазами, горящими красным огнём. Он трижды повернулся вокруг своей оси, кости захрустели, кожа натянулась — и перед загоном появился высокий сутулый хозяин корчмы с лицом, похожим на старую кору, и белыми, пустыми глазами.

Гретта вышла из дома с фонарём и подвела его к Розочке.

— Смотри, кого я для тебя приготовила, — сказала она с гордостью. — Та самая принцесса. Теперь она — моя Розочка. Толстая, откормленная свинья.

Хозяин корчмы медленно обошёл привязанную свинью, разглядывая её с хищным интересом.

— Хорошо откормилась... — проскрипел он. — Сочное мясо. Хорошее вымя. Глубокая дыра.

Они говорили о ней, как о скотине на убой.

— Скоро можно будет доить, — заметила Гретта. — А если хорошо постарается — и приплод даст.

Розочка визжала и пыталась отползти, но верёвка держала крепко.

Наконец ведьма улыбнулась шире и кивнула хозяину:

— Хочешь попробовать её прямо сейчас? Она ещё почти нетронутая в этом теле.

Тот кивнул.

Он вошёл в загон. Розочка заорала от ужаса, когда почувствовала, как он пристраивается сзади. Его член был чудовищным — толстым, узловатым, покрытым выступающими венами, гораздо больше, чем могло выдержать любое тело. Он прижал огромную головку к её разорванной вагине и одним мощным, безжалостным толчком вогнал себя почти до самого конца.

Боль была ослепительной. Розочка завыла так, что голос сорвался в хрип. Ткани рвались, кровь хлынула по бёдрам горячими струями. Он начал двигаться — тяжело, глубоко, яростно, вбиваясь в неё с животной силой. Каждый толчок достигал матки, растягивал её изнутри, бил так, что у Розочки темнело в глазах.

Гретта стояла рядом и громко смеялась.

— Слышишь, Розочка? Ты ударила меня по лицу. Меня — древнее языческое божество этих лесов. Ты посмела поднять руку на ту, что правила здесь задолго до твоих королей и твоего бога. Теперь ты будешь платить до конца своих дней. Телом. Душой. Каждой каплей крови и каждой слезой. Ты больше не принцесса. Ты — моя дырявая, визжащая свинья.

Хозяин трахал её долго и жестоко, не щадя. Розочка уже не визжала — только хрипела и дрожала, слёзы лились непрерывно. Боль смешивалась с тёмным, постыдным ощущением, которое она ненавидела всем остатком своей души.

Наконец он зарычал, резко выдернул окровавленный член из её разорванной вагины и схватил Розочку за уши. Сильным движением он запрокинул её голову и грубо сунул кровавый, пульсирующий член ей в рот, глубоко в глотку.

— Пей... — прохрипел он.

Он кончил мощными, густыми толчками прямо в её пасть. Горячая, солёная сперма смешалась с её кровью и слюной. Розочка давилась, кашляла, часть спермы вытекла через ноздри, но он держал крепко, заставляя глотать. Когда он наконец отпустил её, она рухнула в грязь, тяжело дыша, с широко раскрытыми от ужаса и боли глазами. Из вагины и рта всё ещё текла кровь и густая белая жидкость.

Гретта наклонилась и ласково погладила её по голове.

Весть о пропаже принцессы достигла столицы на четвёртый день после того, как слуги и оставшиеся гвардейцы вырвались из проклятого леса.

Они влетели в ворота дворца на взмыленных, полумёртвых лошадях. Лица их были серыми от ужаса и грязи, глаза — пустыми. Главный камердинер, едва держась в седле, упал на колени перед троном и прохрипел:

— Ваше величество... принцесса Элизабет... пропала в древнем лесу за старой дорогой. Деревня... она исчезла. Люди... люди сошли с ума. Лес... он забрал её.

Король Генрих фон Грейфенберг, обычно сдержанный и холодный правитель, побледнел так, что его лицо стало похоже на мраморную маску. Он медленно встал с трона. В зале повисла мёртвая тишина.

— Что значит «пропала»? — голос короля был тихим, но в нём уже клокотала ярость, способная сжечь целые провинции.

Слуги рассказывали всё, что видели: бурю, безымянную деревню, странную старуху, как люди засыпали с глупыми улыбками, как проснулись в обгоревших сараях посреди чащи, а принцессы нигде не было. Они не скрывали ничего — даже того, что капитан Ганс остался искать её с небольшим отрядом.

Король слушал молча. Когда рассказ закончился, он ударил кулаком по подлокотнику трона так, что дерево треснуло.

— Собирать войско, — сказал он ледяным голосом. — Всё, что есть. Каждый гарнизон в радиусе трёх дней пути. Каждый рыцарь, каждый наёмник, каждый крестьянин, способный держать копьё. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру у леса стояло пять тысяч человек. И если понадобится — я приведу ещё десять.

Весть разнеслась по империи, как пожар. Король не жалел золота. Он обещал щедрую плату, земли, титулы — всё, что угодно, лишь бы вернуть дочь. Через неделю у края древнего леса уже стоял огромный военный лагерь.

Тысячи костров горели в ночи. Палатки генералов и рыцарей стояли плотным кольцом. Знамена с гербом Грейфенбергов — чёрный грифон на серебряном поле — хлопали на холодном осеннем ветру. Лошади ржали, железо звенело, солдаты точили мечи и проверяли доспехи. Воздух был тяжёлым от запаха дыма, пота, лошадиного навоза и страха.

В большой командной палатке, освещённой масляными лампами, собрались генералы и высшие офицеры. На столе лежала грубая карта местности, нарисованная по рассказам выживших слуг. Лес на ней выглядел просто чёрным пятном — без дорог, без названий.

— Мы разделим войско на три колонны, — говорил старый генерал фон Крюгер, седой ветеран множества кампаний. Он тыкал толстым пальцем в карту. — Первая колонна пойдёт по старой дороге, где исчезла карета. Вторая — вдоль западной опушки, третья — с востока. Мы будем прочесывать лес сектор за сектором. Каждый отряд — не меньше двухсот человек. Ни один солдат не должен отходить от товарищей дальше, чем на десять шагов. Факелы, сигнальные рожки, цепи дозорных. Если кто-то пропадёт — сразу останавливаемся и прочесываем место.

Молодой барон фон Штайн, командующий кавалерией, покачал головой.

— Этот лес... он не обычный. Люди рассказывают странные вещи. Деревня, которая исчезает. Старуха, которая говорит на мёртвых языках. Солдаты уже шепчутся. Некоторые боятся входить.

— Тогда мы повесим первых троих трусов на ближайшем дереве, — холодно ответил король, который сидел во главе стола в тяжёлом чёрном плаще. Его глаза были красными от бессонницы. — Я не потеряю дочь из-за суеверий. Если лес хочет войны — он её получит. Мы выжжем его, если понадобится. Каждый куст, каждое дерево. Мы найдём принцессу. Живой или... мёртвой. И тот, кто её забрал, будет молить о смерти.

В палатке повисла тяжёлая тишина. Никто не смел возразить.

Генерал фон Крюгер кивнул.

— На рассвете начинаем. Первая колонна идёт за мной. Мы возьмём с собой священников и инквизиторов — пусть читают молитвы и несут распятия. Если там действительно старое языческое зло — мы вырвем его с корнем.

Король встал. Все поднялись следом.

— Завтра на рассвете, — сказал он тихо, но каждое слово звучало как приговор. — И да поможет нам Бог... потому что если Он не поможет, я сам спущусь в ад и заберу дочь оттуда.

Снаружи лагеря солдаты заканчивали последние приготовления. Кто-то точил алебарду, кто-то молился, кто-то просто смотрел в чёрную стену леса с суеверным ужасом. Лес стоял молчаливый, древний, равнодушный. Ни один лист не шелохнулся. Но всем казалось, что он смотрит назад — тысячами невидимых глаз.

Где-то глубоко внутри чащи, в вонючем загоне у покосившегося чёрного дома, Розочка лежала в грязи, дрожа от недавней боли. Она не знала, что отец уже идёт.

Старуха пришла в загон на закате. Она не торопилась. Долго стояла у изгороди, глядя на Розочку с тихой, почти ласковой улыбкой, а потом накинула на её толстую шею грубую петлю из верёвки.

— Пойдём, моя хорошая, — прошептала она. — Сегодня тебе предстоит сделать очень важный выбор. Выбор, который покажет, кем ты на самом деле стала.

Розочка шла за ней на дрожащих копытах. Сердце колотилось. Она уже знала этот тон. Верёвка больно врезалась в шею, тяжёлое брюхо раскачивалось, вымя тёрлось о грязь. Каждый шаг отдавался унижением и страхом.

Они вышли на маленькую поляну. У старого дуба сидел привязанный Ганс.

Он был совершенно голый. Руки и ноги примотаны к стволу. Между ног — две грубые деревянные доски, крепко стянутые бечёвкой. Его гениталии были зажаты между ними, посиневшие, распухшие, почти чёрные от долгого перетягивания. Ганс поднял голову и сразу заорал:

— Проклятая ведьма! Где моя принцесса?

! Что ты с ней сделала?

!

Гретта не ответила. Она подвела Розочку ближе и остановилась в двух шагах.

— Бедный, глупый рыцарь, — ласково проговорила она. — Ты предал свою принцессу. Согласился служить первой попавшейся лесной шлюхе. Променял свою госпожу на тёплую щель и сладкие стоны. А ведь ты даже не знал, что твоя драгоценная Элизабет... стала вот такой прекрасной жирненькой свинкой.

Ганс посмотрел на толстую, заляпанную грязью и навозом свинью и скривился от отвращения.

— Убери от меня эту мерзость! Что это за тварь?!

Гретта обошла его сзади, нежно погладила по плечам. На миг Розочка увидела не старуху, а ту самую обнажённую пастушку с игривой улыбкой. Видение исчезло.

— Все мужчины предатели, — тихо сказала Гретта. — Стоит только подставить мокрую дырку — и вы забываете о чести.

Она вернулась к Розочке. В руке у неё появился длинный, остро отточенный нож. Лезвие блеснуло в последних лучах солнца.

— Теперь слушай внимательно, Розочка, — голос ведьмы стал мягким, почти певучим. — У тебя есть выбор. Либо ты сейчас отгрызёшь ему вот это... — она наступила ботинком на посиневшие гениталии вызвав болезненный стон Ганса, — и накажешь предателя. Либо я зарежу тебя. Прямо здесь. Медленно.

Розочка дёрнулась назад. Верёвка врезалась в шею. Она визжала, мотала головой, била копытами в грязь.

«Нет... нет... я не могу... это же Ганс... мой капитан...»

Гретта улыбнулась и медленно провела холодным лезвием по боку Розочки — от плеча до самого вымени. Кожа под щетиной покрылась мурашками.

— Я начну вот здесь, — прошептала она, водя ножом по животу свиньи. — Сделаю длинный, аккуратный разрез от горла до самого низа. Не до конца. Ты будешь чувствовать, как лезвие входит в тебя. Как я медленно вспарываю брюхо. Как вытаскиваю твои кишки одну за другой, пока ты ещё будешь визжать и дёргаться. Ты будешь смотреть, как я их держу в руках — тёплые, скользкие, ещё живые. А потом я начну резать тебя кусками. Сначала окорока. Потом грудинку. Ты будешь слышать, как хрустит твоя собственная кожа на вертеле. И всё это время ты будешь знать, что могла этого избежать.

Нож скользнул ниже, коснулся вымени. Розочка почувствовала острый холод металла на нежной коже сосков. Она задрожала всем телом. Из-под неё вдруг хлынула горячая струя — она обмочилась от ужаса прямо на свои копыта и грязь. Тёплая моча потекла по бёдрам, запах ударил в ноздри.

Гретта засмеялась тихо и продолжила водить лезвием по животу, по бокам, по шее.

— Ты же принцесса, Розочка. Самая важная, самая прекрасная. Как ты могла обоссаться в присутствии меня и своего капитана? - Ведьма с силой ударила ее по уху.

— Плохая свинья!

Розочка визжала. Происходящее было чудовищным, тошнотворным, невыносимым.

«Откусить гениталии живому человеку... своему капитану... грызть его плоть... глотать его... это безумие... это мерзость... я не могу...»

Нож снова прошёлся по её животу — медленно, почти ласково.

— Я могу начать прямо сейчас, — прошептала Гретта. — Ты будешь чувствовать каждое движение лезвия. Ты будешь слышать, как я режу тебя. Ты будешь умирать долго. Очень долго. А он будет смотреть. И ты будешь знать, что всё это — потому что ты не смогла откусить грязный и не нужный кусок мяса предателя.

Страх стал невыносимым. Животный, панический, затмевающий разум. Она уже не думала о чести. Не думала о Гансе. Она думала только об одном: «Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы меня резали. Я не хочу чувствовать нож внутри себя».

Ганс продолжал орать:

— Убери эту грязную тварь от меня! Проклятая ведьма!

Розочка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги дрожали. Она открыла пасть.

Зубы коснулись горячей, распухшей, перетянутой кожи.

Ганс заорал.

Она сомкнула челюсти.

Крови почти не было — бечёвка перетянула всё слишком туго. Только тёплый, солёный вкус плоти и тихий, рвущийся звук. Она грызла, тянула, отрывала куски. Ганс выл и проклинал её:

— Грязная свинья! Мерзкая тварь! Чтоб ты сдохла, проклятая ведьма!

Он так и не понял, кто стоит перед ним.

Розочка давилась, глотала, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Это было безумно. Тошнотворно. Она, принцесса фон Грейфенберг, жрала гениталии своего собственного капитана. И делала это не из мести. Не из ненависти. А просто потому, что животный страх смерти оказался сильнее всего на свете.

Когда она закончила, между ног Ганса осталась только кровавая, но уже почти сухая рана. Он был жив. Но больше не был мужчиной.

Гретта ласково погладила Розочку по окровавленной морде.

— Хорошая девочка. Теперь ты настоящая свинья.

Принцессы Элизабет фон Грейфенберг больше не было. На поляне стояла обмочившаяся свинья Розочка, дрожа и всхлипывая. Во рту был вкус предательства. И вкус собственного ужаса.

Лес был очень доволен.

Прошли дни. Может, неделя. А может, и больше — Розочка уже плохо считала время. Солнце вставало и садилось где-то высоко над кронами, а в загоне всегда было сыро, грязно и воняло. Она лежала в углу на прелой соломе, смешанной с собственным навозом, и старалась не думать. Но мысли всё равно приходили — острые, как ножи.

Она съела гениталии своего капитана.

Она сделала это, потому что испугалась ножа.

Она, принцесса фон Грейфенберг, жрала живого человека, как настоящая свинья.

Этот вкус до сих пор стоял во рту. Солёный, железистый, тошнотворный. Иногда она просыпалась ночью и давилась, пытаясь отрыгнуть воспоминание.

Однажды вечером калитка загона скрипнула. Вошла Гретта, а за ней — Ганс.

Он был одет как простой служка: грубая коричневая рубаха и короткие штаны. Но штаны были сильно укорочены и разрезаны спереди, так что его пах оставался полностью обнажённым. Там, где когда-то были гениталии, теперь была ровная, гладкая кожа — будто их никогда и не существовало. Ни шрама, ни рубца. Только чистая, бледная кожа.

Ганс шёл за ведьмой, опустив голову. В руках он нёс деревянное ведро с помоями.

— Смотри, Розочка, — весело проговорила Гретта. — Я привела тебе нового слугу. Твой бывший капитан теперь будет ухаживать за тобой. Как и положено верному псу.

Ганс поднял глаза и посмотрел на толстую свинью. В его взгляде не было ни капли узнавания — только холодная, тихая ненависть.

— Это та самая тварь... — тихо процедил он. — Та, что отгрызла мне...Гретта щёлкнула пальцами.

— Тише, служка.

Знай свое место. Корми её. Мой. Следи, чтобы она была чистой. А если будешь хорошо работать — может, я дам тебе немного облегчения от боли.

Ганс кивнул, но в глазах его горела злоба.

С этого дня он начал ухаживать за Розочкой.

Каждое утро он приносил ведро с помоями — гнилые яблоки, прелая ботва, объедки и мутная жижа, в которой плавали куски чего-то неопознанного. Он ставил ведро перед ней и смотрел, как она жрёт. Когда ведьмы не было рядом, он пинал её тяжёлым сапогом в бок или в брюхо.

— Жри, грязная тварь, — шипел он сквозь зубы. — Жри.

Розочка визжала и отползала, но загон был маленький. Иногда он наступал ей на хвост или на ухо, заставляя визжать громче. Один раз он схватил её за сосцы и сильно дёрнул, прошептав:— Помнишь, как ты грызла меня? Я помню. Каждый день помню.

Вечером он мыл её. Приносил ведро ледяной воды из лесного ручья и с силой окатывал свинью. Холодная вода обжигала кожу, заставляла дрожать. Ганс делал это грубо, нарочно заливая воду в глаза и ноздри, чтобы она фыркала и кашляла. Пока ведьма смотрела — он вёл себя послушно. Как только Гретта уходила в дом, его лицо искажалось злобой, и он начинал мучить её снова и снова: толкал в грязь, наступал ногой на вымя или просто стоял и смотрел, как она дрожит от холода и унижения.

Розочка терпела. Она больше не пыталась сопротивляться. Внутри неё росло тяжёлое, тупое смирение.

«Я принцесса...»

Но даже эта мысль звучала всё тише.

Однажды вечером Ганс пришёл не один.

Он вёл за собой на верёвке огромного дикого вепря — чёрного, с мощными клыками и маленькими злыми глазками. Зверь был огромен: тяжёлый, мускулистый, с густой щетиной и тяжёлым запахом мускуса и грязи. Между задних ног у него болтался толстый, розовый, уже наполовину высунувшийся член.

Гретта вышла из дома и сразу подошла к вепрю. Она осмотрела его внимательно: провела рукой по мощной шее, пощупала бока, заглянула под живот.

— Хороший выбор, служка, — похвалила она Ганса. — Сильный. Злой. С хорошим семенем. Именно такой и нужен моей Розочке.

Ганс молча кивнул. В его глазах мелькнуло мстительное удовольствие.

Ведьма открыла калитку загона и кивнула Гансу:

— Заводи его.

Ганс потянул верёвку. Огромный вепрь вошёл в загон тяжёлой, уверенной поступью. Его копыта глубоко утопали в грязи. Он сразу учуял Розочку и громко, басовито захрюкал.

Розочка в ужасе бросилась в дальний угол загона. Она прижалась к изгороди, дрожа всем телом. Её сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвётся. Она визжала — высоко, отчаянно, по-свиному.

— Нет... нет... пожалуйста... — кричала она. ЕНо лес оглашал лишь свиной визг

Вепрь медленно двинулся к ней, опустив голову и принюхиваясь. Его маленький член уже полностью вышел, толстый и влажный. Он тяжело дышал, из пасти текла слюна.

Гретта и Ганс стояли у забора и смотрели.

— Ну что, Розочка, — ласково сказала ведьма. — Пора тебе стать настоящей свиноматкой. Твой бывший капитан лично выбрал для тебя жениха.

Ганс молчал. Только в уголках его губ появилась едва заметная, мстительная улыбка.

Розочка прижалась спиной к изгороди и продолжала истошно визжать, глядя на приближающегося огромного зверя.

Кабан вошёл в загон тяжёлой, уверенной поступью. Его копыта глубоко утопали в грязи, а маленькие злые глазки сразу нашли Розочку, прижавшуюся к дальней изгороди.

Она завизжала и бросилась бежать. Тяжёлое тело не слушалось — брюхо болталось, ноги скользили в жиже. Она металась по загону, а вепрь преследовал её с низким, угрожающим хрюканьем. Каждый раз, когда она пыталась увернуться, он наскакивал, толкал мощным плечом, кусал за бока. Один особенно яростный рывок — и его клык глубоко вспорол ей левый бок и заднюю ногу. Кровь хлынула горячо и обильно.

Розочка упала в грязь с пронзительным визгом. Боль была ослепительной. Она пыталась подняться, но ноги подкашивались. Вепрь ещё раз боднул её в бок и отошёл, потеряв интерес. Теперь он был хозяином загона.

Несколько дней она лежала на грязной соломе в углу, едва живая. Рана на боку и ноге горела, гноилась, тело тряслось от жара.

Она ничего не ела. Только пила грязную воду из лужи. Иногда ей казалось, что она умирает. В бреду она видела отца, Ганса в блестящих доспехах, свой старый замок. А потом просыпалась и понимала: она всё ещё свинья. И умирает в вонючем загоне.

Ганс приходил. Он приносил из домика Гретты пучки каких-то горьких трав и грубо обрабатывал раны. Нарочно небрежно. Пальцы вдавливались в гноящуюся плоть, он тёр сильно, без жалости, словно хотел сделать ещё больнее.

— Больно, тварь? — шептал он, когда ведьмы не было рядом.

Розочка визжала от боли, но не могла даже отползти.

Вепрь тем временем вёл себя как полный хозяин. Он ел из корыта, спал где хотел, а на Розочку почти не обращал внимания. Иногда просто проходил мимо, толкая её тяжёлым боком.

Когда раны немного затянулись и силы вернулись, Розочка, шатаясь, поползла к корыту. Голод был невыносимым. Она уже почти дотянулась мордой до помоев, когда вепрь вдруг резко повернулся и с рыком отогнал её. Он больно укусил её за заднюю ногу и Розочка взвизгнув отползла в угол, дрожа.

Вепрь встал у корыта и всем своим видом показал: это теперь только его. Он ел медленно, чавкая, и смотрел на неё маленькими злыми глазками.

Когда Ганс в очередной раз обновил в корыте помои, Розочка пыталась подползти к еде. Она надеялась, что бывший капитан хоть как-то защитит её. Но Ганс просто стоял и смотрел. Когда вепрь рычал и отгонял её.

— Пожалуйста... — мысленно умоляла она. — Ты же был моим... ты должен...

Ганс только отводил взгляд. Ему было всё равно.

Дни тянулись. Розочка слабела. Голод выгрызал её изнутри. Она уже почти не вставала.

Однажды ночью, когда луна едва пробивалась сквозь кроны, она наконец поняла страшную, простую правду.

Либо она признает своего нового хозяина.

Либо просто умрёт с голода.

Страх смерти победил. И вместе с ним пришло окончательное, тяжёлое понимание: она больше не принцесса. Она — свинья. И чтобы выжить, она должна стать его свиньёй.

Она тихо, униженно подползла к спящему на боку вепрю. Он лежал тяжело, громко сопя. Розочка дрожала всем телом, но заставила себя наклониться и начать лизать кожаный мешок, в котором прятался его член. Язык касался грубой, горячей кожи, чувствовал тяжёлые яйца внутри. Запах был густой, мускусный, животный — пот, грязь, самец. Она лизала медленно, старательно, преодолевая тошноту и отвращение.

Вепрь довольно заурчал во сне. Из мешка медленно начал появляться его штопорообразный член — розовый, толстый, влажный, с резким, острым запахом. Розочка, давясь слезами, взяла его в рот. Она сосала, лизала, старалась ублажать как могла. Язык чувствовал каждый бугорок, каждую венку, солоноватый привкус. Она уже не думала о гордости. Она думала только об одном:

«Я его свинья. Я его свинья. Пусть он меня защитит... пусть корыто будет моим...»

Кабан проснулся. Он довольно захрюкал, почувствовав покорность. Не вставая, он перекатился и одним мощным движением заскочил на неё сзади.

Розочка взвизгнула от боли. Рана на боку и ноге ещё не зажила до конца. Вепрь промахнулся — его толстый, горячий член вошёл не в вагину, а прямо в анус. Она почувствовала, как тугое кольцо разрывается, как толстый штопор растягивает её изнутри. Боль была острой, жгучей, раздирающей. Его тяжёлое тело навалилось сверху — грубая щетина колола спину и бока, горячее дыхание обжигало затылок, тяжёлый мускусный запах заполнил всё. Он начал двигаться тяжело, глубоко, по-животному. Каждый толчок отдавался в ранах, в животе, в позвоночнике. Она чувствовала, как его член скользит внутри, как он бьёт в самое дно, как горячая, густая сперма уже начинает пульсировать внутри. Она визжала, но терпела. Терпела, потому что теперь знала: это цена за жизнь. Цена за корыто. Цена за покровительство.

Когда вепрь наконец кончил, залив её горячим, густым семенем, он тяжело слез с неё и снова лёг спать, довольный.

Розочка, дрожа, поднялась. Задняя часть тела горела. Из ануса текла сперма, смешиваясь с кровью из раны. Она медленно подошла к корыту.

Теперь вепрь не прогнал её.

Она опустила морду в помои и начала есть. Жадно. Чавкая. Глотая гнилую жижу.

В голове крутилась только одна мысль:

«Я только что отсосала хряку... и позволила ему выебать себя в задницу... ради корыта помоев...»

Она, принцесса Элизабет фон Грейфенберг, теперь была просто свиноматкой, которая отдалась зверю, чтобы не умереть с голода.

На рассвете четырнадцатого дня огромная армия Священной Римской империи вступила в древний лес.

Трубили горны — низко, грозно, разрывая тишину вековых крон. Реяли стяги с чёрным грифоном на серебряном поле. Тысячи сапог топтали мох, тысячи топоров вонзались в стволы, мечи рубили сучья и лианы. Железо звенело, лошади ржали, священники громко читали молитвы, размахивая крестами и кадильницами.

— Во имя Господа и императора! — кричал герольд. — Мы идём за принцессой Элизабет! Лес отдаст нам то, что украл!

Король Генрих фон Грейфенберг ехал во главе первой колонны в тяжёлых чёрных доспехах. Его лицо было каменным, глаза горели холодным, неугасимым огнём. Он не говорил много. Только иногда поднимал руку и указывал направление. Пять тысяч человек — рыцари, пехота, лучники, инквизиторы — шли за ним плотной, железной волной.

Человеческая сила бросала вызов тёмному первобытному злу.

В первые дни всё шло почти по плану. Топоры валили старые деревья, оставляя широкие просеки. Солдаты жгли кусты, чтобы открыть обзор. Священники окропляли землю святой водой. Лес отступал. Казалось, ещё немного — и они найдут ту самую безымянную деревню, ту самую корчму с деревянным волком на вывеске.

Но лес не спешил.

Прошла первая неделя.

Вторая.

Третья.

Армия начала тонуть.

Тропы, которые вчера были твёрдыми, сегодня превращались в чёрную трясину. Люди проваливались по пояс, кричали, тянули руки к товарищам. Пока рубили ветки для верёвок, болото уже засасывало очередного солдата с головой. Топи появлялись внезапно, словно лес сам решал, где им быть.

Деревья меняли положение. Отряды, ушедшие на разведку, возвращались на то же самое место через несколько часов. Компасы врали. Солнце то появлялось, то исчезало за кронами, хотя по времени должен был быть полдень.

Болезни пришли тихо.

Сначала просто лихорадка. Потом — гнойные язвы на ногах от постоянной сырости. Потом — странный кашель, от которого люди харкали чёрной слизью. Солдаты слабели на глазах. Еда портилась за ночь, вода в флягах становилась горькой и тухлой. Лошади начинали беситься, сбрасывали всадников, ломали ноги в корнях, которых вчера не было.

Безнадёжность проникала в войско, как гнилостный туман.

Люди шептались по ночам у костров:

— Это не лес. Это сам дьявол...

— Мы уже третью неделю топчемся на одном месте...

— Принцессы давно нет в живых. Мы просто идём на смерть...

Король не слушал шёпотов.

Каждое утро он собирал генералов в своём шатре и отдавал новые приказы. Голос его оставался ровным и холодным:

— Отправить ещё один отряд на северо-восток. Двести человек. С факелами и собаками.

— Выжечь участок вон там. Всё до голой земли.

— Кто откажется идти — повесить на ближайшем дереве как предателя.

Он посылал всё новые и новые колонны в глубь леса. Рыцари в полном доспехе шли вперёд.

Однажды большой отряд из трёхсот человек ушёл на поиски и не вернулся. На следующий день их нашли сидящими вокруг костра в полном молчании. Все улыбались одной и той же глупой, блаженной улыбкой. Глаза были пустыми. Они отказывались идти дальше и только тихо шептали:

«Лес... такой тёплый...»

Король стоял на холме и смотрел, как его армия медленно тает. Лицо его оставалось каменным, но пальцы в железных перчатках сжимались так сильно, что металл скрипел.

— Мы не уйдём, — тихо сказал он себе. — Даже если здесь придётся положить всех. Я верну дочь. Или заберу этот проклятый лес с собой в ад.

А где-то очень далеко, в самой глубине чащи, в грязном загоне у покосившегося чёрного дома, толстая розовая свинья по имени Розочка лежала на соломе после недавней случки с вепрём. Из её ануса всё ещё медленно вытекала сперма, смешиваясь с грязью. Она смотрела в никуда и тихо, почти беззвучно повторяла про себя:

«Я его свинья... Я его свинья...»

Зима в этом лесу была особенно жестокой. Снег падал мокрый, тяжёлый, смешивался с грязью и прелыми листьями, превращая землю в холодную, чавкающую кашу. Деревья стояли чёрные и голые, словно скелеты великанов. Холод пробирал даже сквозь толстую щетину и слой жира.

Ганс появился у корыта ближе к полудню. Он сильно изменился за эти месяцы. Густая, свалявшаяся борода закрывала почти всё лицо, волосы висели грязными сосульками до плеч. На нём была грубая, вонючая шуба из волчьих шкур, пропитанная дымом, потом, кровью и лесной гнилью. Человеческая речь почти полностью покинула его. Он говорил короткими хриплыми звуками, больше хрюкая и рыча, чем произнося слова.

В руках он нёс тяжёлое деревянное ведро. С громким чавканьем вывалил в корыто очередную порцию помоев: гнилые яблоки, прелая капустная ботва, обрезки мяса с червями, мутную жижу и остатки того, что ведьма называла «хорошим кормом для свиноматки».

Из-за покосившейся изгороди неторопливо вышла Розочка.

Она сильно раздалась. Толстое розовое брюхо почти волочилось по земле, тяжёлое и округлое. Вымя было большим, набухшим, соски — длинными, тёмными и грубыми от постоянного кормления. Щетина стала гуще, морда шире, глаза — маленькими и чуть подслеповатыми. Она уже почти не вспоминала, что когда-то носила шёлковые платья и требовала, чтобы перед ней склонялись.

Розочка лениво подошла к корыту, опустила морду в тёплую, пахучую жижу и начала жевать — медленно, с удовольствием, громко чавкая. Горячая слюна и помои стекали с её рыла обратно в корыто.

Вокруг неё с визгом и писком бегал опорос — пятеро уже довольно крупных поросят. Они постоянно тыкались мордочками в её тяжёлое вымя, жадно присасываясь к соскам. Иногда кто-то из них слишком сильно вцеплялся зубами — тогда Розочка лениво, почти без злости, отшвыривала поросёнка задней ногой. Тот отлетал в грязь с визгом, но через несколько секунд снова бросался к матери.

Из загона тяжело, вразвалку вышел вепрь — огромный, чёрный, с мощными клыками и маленькими злыми глазками. Его тяжёлое тело было покрыто густой щетиной, от него сильно пахло мускусом, грязью и самцом.

Он обошёл Розочку, обнюхал её зад и без всяких церемоний запрыгнул на неё сзади.

Розочка довольно, низко хрюкнула. Она уже давно не сопротивлялась. Широко расставила задние ноги, слегка прогнула спину и начала медленно, лениво подмахивать ему в такт. Толстый, штопорообразный член вепря легко вошёл в её вагину, заполняя её привычным, горячим давлением. Она чувствовала, как он двигается внутри — глубоко, размеренно, без спешки. Каждое движение отдавалось приятной, тяжёлой, ленивой волной удовольствия внизу живота.

Розочка продолжала жрать из корыта, громко чавкая и глотая помои, пока вепрь неторопливо покрывал её. Тёплая слюна стекала с морды, смешиваясь с жижей. Она была сыта. Она была защищена. Её хозяин был сверху, поросята сосали молоко, а она просто жрала. Это была её жизнь. И она уже почти не помнила другой.

Внезапно из глубины леса донеслись человеческие крики.

— Там! Дом! Я вижу дом!

На поляну, продираясь сквозь снег и густые кусты, тяжело вывалились трое измождённых, грязных разведчиков королевского войска. Их лица были изрезаны морозом и ветками, глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском. Одежда висела лохмотьями, доспехи были покрыты ржавчиной и грязью.

Они увидели чёрный покосившийся дом, загон, толстую свинью, которую всё ещё лениво покрывал огромный вепрь, и пятерых поросят, сосущих молоко.

— Ведьма! Здесь ведьма! — закричал один из них хриплым голосом.

Они бросились к дому, выломали дверь топорами и через минуту выволокли наружу Гретту. Старуха шипела, плевалась и вырывалась, но солдаты держали её крепко, заламывая руки за спину.

Ганс, увидев людей в знакомых имперских цветах, вдруг захохотал — безумно, хрипло, с надрывом. Он бросился к ним, размахивая руками, бормоча что-то невнятное:

— Г-госпожа... свинья... хорошая... хряк... моя...

Разведчики оттолкнули Ганса словно грязное насекомое. Один из них, не раздумывая, вонзил меч Гансу в живот.

Он рухнул в грязный снег, корчась и плюясь кровью продолжая хохотать, булькая и бормоча безумные слова:

— Розочка... жрёт... хорошо... моя свинья... хряк... хорошо...

Кровь текла изо рта и раны, окрашивая белый снег в ярко-алый.

Солдаты быстро прорубили широкую просеку топорами. Через несколько минут на поляну тяжело выехал король Генрих фон Грейфенберг.

Он сильно постарел. Лицо было измождённым, глубоко изрезанным морщинами и шрамами от мороза, борода поседела и спуталась. Глаза ввалились, но в них горела безумная, почти маниакальная радость. Почти год непрерывных поисков, потерь, болезней и отчаяния оставили на нём глубокий след.

Король медленно слез с коня и подошёл ближе. Его взгляд скользнул по загону: толстая свинья, которую всё ещё лениво покрывал огромный вепрь, поросята, сосущие молоко, лужа крови и корчащийся в снегу Ганс.

Он не узнал в жирной, довольной свиноматке свою дочь.

Он видел только ведьму.

— Где моя дочь? — спросил король низким, дрожащим от ярости и усталости голосом.

— Говори, тварь. Где Элизабет? И я обещаю, твоя смерть будет справедливой.

Гретта подняла голову. Её жёлтые бельма блеснули. Она посмотрела на Розочку, которая продолжала спокойно жрать из корыта, слегка покачивая бёдрами под вепрем, и тихо, злорадно улыбнулась беззубым ртом.

— Твоя дочь? — проскрипела она. — Вот она. Жрёт помои. Кормит своих поросят. И подмахивает хряку. Она теперь счастлива. Она стала тем, кем была рождена. Свиньёй. Лес исправил ошибки.

Король замер.

Его взгляд медленно, очень медленно вернулся к толстой розовой свинье, которая лениво чавкала, продолжая получать удовольствие от размеренных толчков вепря.

В лесу повисла тяжёлая, ледяная тишина.

Король долго смотрел в пустоту. Потом медленно покачал головой.

— Ты лжёшь, — сказал он тихо, но в голосе звучало презрение и усталость. — Ты лжёшь, потому что больше ничего не можешь. Хочешь, чтобы я поверил в эту мерзость? Чтобы я подумал, будто моя дочь, принцесса крови, превратилась в скотину? Нет. Ты просто издеваешься надо мной в последние минуты своей жизни.

Он отвернулся от Гретты, словно она была недостойна даже его взгляда.

— Обыскать всю округу, — приказал он солдатам. — Каждый куст, каждую яму, каждый сугроб. Найдите мне мою дочь.

Солдаты молча разбрелись по поляне и ближайшему лесу. Крики «Принцесса!

» звучали всё глуше и безнадёжнее.

Через полчаса один из них вернулся. В руках он нёс что-то грязное, изорванное, покрытое засохшей кровью и чёрной землёй.

Это было платье Элизабет.

Бордовый бархат с остатками горностая. Тот самый плащ, в котором она уехала из замка почти год назад. Теперь ткань была изодрана в клочья, пропитана грязью, кровью и чем-то тёмным. Солдаты нашли его в глубокой яме за домом, заваленной человеческими костями. Некоторые из них были совсем свежими.

Король взял платье дрожащими руками. Поднёс к лицу. Сквозь тяжёлый запах гнили и земли он всё ещё ощущал слабый, едва уловимый аромат розового масла и дорогого мускуса.

В этот момент он всё понял.

Ведьма сожрала его дочь. Не превратила. Не заколдовала. Просто сожрала — как пожирала всех остальных, чьи кости теперь лежали в этой яме.

Король медленно поднял глаза на Гретту. В его взгляде уже не было ярости. Только холодная, тяжёлая пустота человека, который потерял последнее.

— Ты сожрала мою дочь, — сказал он тихо. — Ты превратила принцессу крови в пищу для себя и для этого проклятого леса.

Гретта открыла рот, чтобы ответить, но король уже не слушал.

— Сжечь её, — приказал он ровным, мёртвым голосом. — Пусть огонь очистит королевство от этого древнего зла. Я не смог спасти дочь... но хотя бы уничтожу это зло.

Солдаты не стали ждать повторного приказа. Они быстро сложили большой костёр из сухих веток и обломков забора. Гретту грубо привязали к толстому столбу посреди поленницы. Старуха шипела, плевалась и пыталась вырваться, но её держали крепко.

Когда пламя взметнулось высоко, пожирая сухое дерево и плоть, Гретта закричала. Это был дикий, животный вопль боли. Огонь жадно облизывал её тело, кожа трескалась и чернела, волосы вспыхнули ярким факелом. Крики становились всё тише, пока не превратились в хриплое бульканье.

А потом наступила тишина.

Ведьма сгорела. Древнее языческое божество этих мест погибло в обычном огне. Никаких последних слов. Никакого торжества. Только обугленный, почерневший остов на столбе и тяжёлый запах горелой плоти, который смешался с дымом костра.

Король стоял неподвижно и смотрел, как догорают угли. В руках он всё ещё сжимал изорванное бордовое платье своей дочери.

Один из солдат, молодой рыцарь с усталым, почерневшим от копоти лицом, подошёл к загону. Он открыл калитку и вошёл внутрь, держа меч наготове.

Огромный чёрный вепрь повернул голову и угрожающе захрюкал, защищая свою территорию.

Солдат не стал медлить. Одним сильным ударом он вонзил меч глубоко в шею зверя. Вепрь взревел, попытался броситься вперёд, но меч уже пробил ему сердце. Тяжёлое тело рухнуло в грязь, забившись в предсмертных судорогах.

В тот же миг Розочка с пронзительным визгом кинулась на защиту своего самца.

Она бросилась на солдата, пытаясь защитить вепря своим телом, толкая его тяжёлым брюхом и визжа от ярости. Солдат, не ожидавший такого, инстинктивно отмахнулся мечом. Острое лезвие вошло свинье глубоко в бок, пробив лёгкое.

Розочка упала в грязь рядом с умирающим вепрем. Из её пасти хлынула кровь. Она ещё пыталась ползти к своему хозяину, тихо, жалобно хрюкая, но силы быстро оставляли её. Поросята визжали вокруг, тыкаясь мордочками в её быстро остывающее тело.

Вечером того же дня в королевской палатке появилось жаркое.

Молодую, хорошо откормленную свинью с поросятами зажарили целиком. Король сидел во главе стола, молча глядя на блюдо. Он не притронулся к еде. Только смотрел, как его офицеры с жадностью режут и едят горячую пищу.

Хряка, огромного и мощного, отдали солдатам как трофей. Они разделали его прямо на снегу, радуясь свежему мясу после многих месяцев голода и лишений.

На следующее утро король покидал эту гнилостную, топкую часть своих владений.

Он ехал впереди небольшого отряда, закутавшись в тяжёлый чёрный плащ. Снег тихо падал на его плечи. В руках он всё ещё сжимал изорванное бордовое платье с горностаем — единственное, что осталось от Элизабет.

Боль утраты была невыносимой. Она жгла грудь, словно раскалённое железо. Он потерял дочь. Потерял почти всю армию. Потерял веру в то, что справедливость ещё существует в этом мире.

Но он сделал то, что должен был сделать.

Он очистил свою землю от древнего зла.

Ведьма мертва. Лес больше не получит новых жертв.

Король закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Прости меня, дочь моя... — прошептал он едва слышно, так, чтобы никто не услышал. — Я не успел...

За его спиной остались только чёрные деревья, пепелище от дома ведьмы и пустой загон, залитый кровью.

Лес молчал.

Он был очень доволен.