Апрель в Саратове пахнет мокрой землей и тревогой. На набережной Космонавтов, где бетонные плиты помнят еще поступь советских демонстраций, ветер с Волги был по-особенному резок. Он не задувал в лицо, он его оглаживал, словно примеряясь, можно ли еще доверять этому городу и этим людям, стоящим у парапета.

Алексей, сорокапятилетний инженер с лицом, на котором усталость от чертежей смешалась с упрямством волжского рыбака, смотрел не на реку. Он смотрел на жену. Лена стояла чуть поодаль, поправляя сбившийся от ветра капюшон легкого плаща. Ей было сорок два, но в этом косом, предзакатном свете, пробивающемся сквозь рваную пелену облаков над Энгельсом, она казалась ему той же девчонкой, что двадцать лет назад уронила перчатку в троллейбус N2а на проспекте Кирова.

— Холодно сегодня, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Зря мы пошли, Лёш. Все кости ломит от этой волжской сырости.

— Подышим, Лен. Полезно для... для всего полезно, — ответил он, чувствуя, как внутри, под ложечкой, закручивается не холодный узел ветра, а что-то горячее, почти стыдное, но сладкое.

Мысль пришла не вдруг. Она зрела, как нарыв под кожей. Сначала это были просто картинки, возникающие на грани сна и бодрствования в их квартире в Заводском районе, где за окном гудели теплотрассы, а в комнате тикали часы с кукушкой — приданое Лениной бабушки. Картинки, в которых Лена... улыбалась. Нет, не ему. Он пытался отогнать их, как отгоняют назойливую муху в душный июльский полдень. Греховно? Глупость. В сорок пять лет перестаешь бояться слов «грех» и начинаешь бояться слова «зачем».

Ему было важно другое. Чувство собственности? Возможно. Но гораздо острее было чувство восхищения, которое он хотел бы сверить с чужим зрением. За двадцать лет брака острота зрения притупляется. Ты видишь жену в халате, с мокрыми волосами после душа, в утренней спешке с кружкой растворимого кофе. Ты перестаешь видеть Женщину, потому что она стала твоим воздухом. Алексею казалось, что он разучился дышать глубоко. Ему хотелось, чтобы кто-то со стороны глотнул этого воздуха и сказал: «Господи, какая же она красивая. Как ты мог к этому привыкнуть?»

Алексей повернулся и посмотрел на мост. Старый, автомобильный, соединяющий Саратов и Энгельс, похожий на тяжелую дугу натруженной спины. И новый, ажурный, сверкающий вантами далеко справа. Два моста. Два берега одной его души. На одном берегу — их устоявшаяся, надежная, как старая плотина, жизнь. На другом — эта непонятная, щекочущая нервы бездна желания показать и увидеть.

Его коллега, Игорь. Вчера они задержались в конструкторском бюро. Игорь — не хлыщ, не пикапер из дешевого романа. Мужик чуть за сорок, недавно развелся, спокойный, с мягким чувством юмора и редкой сейчас чертой — он умел слушать. Он слушал Лену пару раз на корпоративах так, как Алексей слушать разучился. Не перебивая, не спеша вставить свое «а я», а просто внимательно, чуть склонив голову набок. И Лена тогда расцвела. Уголки губ дрогнули по-особому, в глазах появился тот блеск, который Алексей помнил с их первого похода в театр оперы и балета на «Лебединое озеро».

Вчера, глядя в монитор, Алексей вдруг осознал: он хочет это видеть снова. Но уже не случайно, а осознанно. Хочет поставить этот спектакль и сидеть в первом ряду. Не для того, чтобы потом закатить скандал или унизить. Боже упаси. Он любил Лену до спазма в горле. Именно поэтому он хотел, чтобы кто-то еще, умный и тактичный, оценил сокровище, которое у него есть.

— О чем задумался? — Лена подошла сзади и положила холодную ладонь ему на шею, под воротник куртки.

Он вздрогнул, но не от холода руки, а оттого, что она прикоснулась к месту, где только что пульсировала эта запретная, но такая живая мысль.

— О мостах, Лен. Смотри, старый мост — он железный, громыхает, но по нему все ездят, привыкли. А новый — красивый, тихий, но по нему далеко в объезд.

— Философ, — усмехнулась она. — Пойдем, на Сенной рынок за творогом надо успеть. К завтрашнему дню.

Она взяла его под руку, и они пошли вверх по склону, к Саратовскому цирку, где даже в будний день пахло опилками и детством. Алексей смотрел на ее профиль. Прямой нос с легкой горбинкой, тонкая ниточка губ, тронутых бесцветной гигиеничкой.

Игорь, наверное, заметил бы эту горбинку, — мелькнуло в голове. — Он ведь художник-любитель, видит детали.

Эта мысль обожгла. Он понял, что это уже не просто фантазия. Это намерение. И от осознания собственной решимости Алексею стало одновременно жутко, как перед прыжком с парашютной вышки в Парке Победы, и невероятно легко. Будто он наконец признался самому себе в том, о чем молчал годами. В том, что любовь может быть не только тихой гаванью, но и штормом, на который страшно, но нужно посмотреть с безопасного причала.

Весенний Саратов шумел за спиной. А внутри Алексея только-только начинала звучать тихая, настойчивая нота первой скрипки. Главе предстояло стать длинным романом длиной в двенадцать тревожных и откровенных глав. И он еще не знал, на каком из саратовских мостов они окажутся в конце этого пути.

Саратовская весна обманчива. Днем солнце прогревает асфальт проспекта Столыпина до состояния зеркала, а к вечеру с Волги снова тянет промозглой сыростью. В квартире Алексея и Лены на восьмом этаже пахло жареным луком и каким-то особенным, Лениным, уютным печеньем. За окном, в проеме между панельными девятиэтажками, ярко горела неоновая «Елка» — реклама одноименного кафе, ставшая уже частью их личного пейзажа.

Лена стояла у плиты и помешивала что-то в сковороде, двигаясь плавно, но как-то механически. Алексей сидел за столом, подперев щеку рукой, и наблюдал за ней. Он знал этот наклон головы. Так она стояла, когда уставала. Не физически — от беготни по магазинам или уборки. Уставала от предсказуемости дней, похожих друг на друга, как лампочки в гирлянде.

— Лен, — позвал он тихо.

— А? — она не обернулась, продолжая водить лопаткой по сковороде.

— Ты какая-то... скисшая последнее время. У тебя глаза грустные, как у той таксы, которую Римма Марковна с третьего этажа выгуливает.

Лена хмыкнула и, наконец, повернулась. В свете кухонной лампы он увидел тонкие лучики морщинок у глаз. Лучики усталости.

— Не знаю, Леш. Наверное, авитаминоз. Или весеннее обострение. Скучно, — она выдохнула это слово, как выпускают пар из перегретого чайника. — Работа-дом, дом-работа. Единственное приключение за последний месяц — это когда лифт застрял между четвертым и пятым, и мы с соседом полчаса анекдоты травили.

Внутри Алексея сработал какой-то внутренний спусковой крючок. Он ждал этого «скучно». Лелеял его. И сейчас нужно было не спугнуть, подыграть, оставаясь в роли заботливого мужа.

— Слушай, — начал он, поднимаясь и подходя к ней сзади, кладя руки на плечи. — А может, тебе развеяться? Куда-нибудь съездить? Не на дачу с тяпкой и рассадой помидоров, а просто... перезагрузиться. Сменить картинку.

Лена замерла под его руками, потом выключила конфорку и обернулась, оказавшись лицом к лицу.

— Ты серьезно? А как же твой отпуск? Мы же вроде в июне в Хвалынск хотели, на меловые горы.

Вот он, момент истины. Алексей вздохнул, и вздох этот был почти искренним. Он действительно не мог взять отпуск — начальник цеха, старый маразматик Кузьмич, сломал ногу на рыбалке, и теперь все «висело» на Алексее.

— В том-то и дело, Лен, — он отпустил ее плечи и вернулся за стол, рисуя пальцем невидимые узоры на клеенке. — Кузьмича ты знаешь. Отпуск мне светит теперь не раньше сентября. А тебе отдыхать нужно сейчас. Я смотрю на тебя, и у меня сердце кровью обливается. Ты как батарейка, которая села, а ее все равно пытаются вставить в пульт от телевизора и давить на кнопки посильнее.

Лена улыбнулась его сравнению, села напротив и положила свою ладонь на его руку.

— Ну и куда я поеду одна? Это тоска зеленая — одной по набережной гулять и в кафешках сидеть, глядя на счастливые парочки.

Алексей посмотрел на ее тонкие пальцы. Колечко с маленьким изумрудом, подаренное на десять лет свадьбы, тускло блестело. Сейчас нужно было произнести имя. Произнести так, будто оно только что пришло в голову. Будто это озарение, а не тщательно продуманный шаг в шахматной партии, где Лена была ферзем, а он, Алексей, — игроком, который хочет увидеть этот ферзь в игре другого гроссмейстера.

— Слушай... — он сделал паузу, потер переносицу, изображая напряженную работу мысли. — А Игорь? Ну, мой коллега, ты его знаешь. Он же художник, натура творческая, свободная. У него сейчас, по-моему, как раз отпуск, или он в отгулах ходит. Он Саратовскую область вдоль и поперек знает. Он бы тебе компанию составил. Не одной же тебе по этим Хвалынским горам лазить.

Он затаил дыхание. Слова повисли в воздухе кухни, смешиваясь с ароматом остывающего ужина. Лена убрала руку. Алексей почувствовал, как у него мгновенно вспотели ладони. Дурак. Перегнул. Спугнул.

— Игорь? — переспросила Лена. Ее брови чуть приподнялись, но не в возмущении, а в удивлении, которое, к огромному облегчению Алексея, быстро сменилось задумчивостью. — Тот, что с бородкой и в смешных очках? Ну, который про импрессионистов на корпоративе рассказывал?

— Он самый, — голос Алексея предательски дрогнул, но он тут же закашлялся, прикрыв рот кулаком. — Он мужик спокойный, не приставучий. И, главное, надежный. Не пропадете. Он тебе и про Вольск расскажет, и про меловые пещеры. А я буду знать, что ты не одна кукуешь, а с человеком, которому я доверяю.

Он специально сделал акцент на слове «доверяю». Это был якорь. Он давал Лене индульгенцию: «Я тебе разрешаю, я не против, это просто дружеская поездка».

Лена встала, подошла к окну и посмотрела на мигающую зеленым «Елку». Плечи ее расправились. В позе уже не было той усталой обреченности, что минуту назад.

— А что? Это идея, — сказала она, поворачиваясь к нему. В глазах зажегся тот самый огонек, который он так мечтал увидеть. Огонек авантюризма. — В конце концов, что я, маленькая девочка? Не умею общаться с друзьями мужа? Тем более, он правда интересный собеседник. Помнишь, он еще про Саратовское художественное училище рассказывал, про Боголюбова? Увлекательно так.

Алексей кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается от смеси радости и странной, щемящей ревности. Он сам дал ей в руки этот ключ. И она с такой легкостью, с таким девичьим энтузиазмом взяла его, даже не подозревая, какую дверь он хочет, чтобы она открыла.

— Ну, тогда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, — завтра на работе я с ним переговорю. Спрошу насчет планов. Если у него нет грандиозных замыслов по покорению Эвереста, может, и согласится показать тебе красоты родного края.

Лена подошла, обняла его за шею и чмокнула в макушку.

— Спроси, Леш. Ты у меня самый заботливый, хоть и хитрый лис. Хочешь меня сплавить, чтобы в тишине в свой компьютер пялиться? Я тебя насквозь вижу.

Он обнял ее в ответ, уткнувшись лицом в мягкую ткань ее домашней кофты. «Если бы ты видела меня насквозь, Лена, ты бы сейчас не смеялась», — подумал он с замиранием сердца.

— Договорились, — прошептал он ей в плечо. — Завтра спрошу Игоря.

За окном апрельский ветер раскачивал кроны старых тополей. Саратов засыпал, укутываясь в прохладу. А в груди Алексея уже зрела новая, незнакомая до этого тревога. Тревога человека, который сделал первый, самый легкий шаг на пути к тому, что он сам задумал, и понял, что обратной дороги нет. Лена «повелась» слишком легко. И от этой легкости в душе у него разливался не холод, а горячий, как апрельское солнце, и одновременно пугающий свет.

Конструкторское бюро завода «Саратовдизельаппарат» гудело ровным, унылым фоном — жужжали кулеры компьютеров, шуршали рулоны ватмана, пахло синькой и дешевым растворимым кофе из автомата. Алексей сидел за своим кульманом, но смотрел не в чертеж, а в спину Игоря, склонившегося над монитором тремя столами дальше.

Он откладывал этот разговор все утро. Сначала ждал, пока народ разойдется на перекур, потом — пока Игорь закончит разговор по телефону. Теперь же причин тянуть не осталось. Алексей встал, чувствуя, как предательски занемели колени — будто шел не к столу коллеги, а на эшафот собственного безумия.

— Привет, конструкторская мысль не дремлет? — Алексей подсел на край стула рядом, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Игорь оторвался от экрана, поправил очки в тонкой металлической оправе и улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой. Бородка у него была аккуратная, с легкой проседью, придававшей ему вид университетского профессора, а не технаря с завода.

— Привет, Леха. Дремлет, как и вся страна в пятницу после обеда. Ты какой-то загадочный. Случилось чего?

Алексей вздохнул, почесал затылок, собираясь с мыслями. Он заранее отрепетировал эту сцену, но сейчас все заготовленные фразы вылетели из головы.

— Слушай, Игорек, тут такое дело... Не совсем рабочее. Ленка моя совсем закисла. Весна, авитаминоз, работа ее бестолковая в этом колл-центре. Глаза потухшие, ходит как тень. Мне хочется, чтобы она отдохнула, перезагрузилась. А мне отпуск не светит — Кузьмича знаешь.

Игорь кивнул с пониманием, откинувшись на спинку стула.

— Знаю. Сочувствую. Ну так отправь ее куда-нибудь, в санаторий тот же, в «Волжские дали». Воздух, процедуры, грязи.

— В том-то и дело, — Алексей наклонился чуть ближе, понижая голос, хотя в кабинете никого, кроме них, уже не было. — Одна она не поедет. Ей компания нужна. А ты, я слышал, в отгулах сейчас. И места наши знаешь. Хвалынск, Вольск, эти твои этюды с горами. Может, составишь компанию? Покажешь красоты, развеешь девчонку. Как друга прошу.

Он замолчал. Тишина в кабинете стала вдруг вязкой, как кисель. Игорь смотрел на него поверх очков долгим, изучающим взглядом. Алексей физически ощутил, как рубашка прилипла к спине. Сейчас скажет: «Ты с ума сошел?» И будет прав.

— Леш, — Игорь снял очки и принялся протирать их краем футболки. — Ты это серьезно?

— Абсолютно.

Игорь вздохнул, потер переносицу, на которой от очков остались две красные вмятины. Молчание затягивалось.

— Нет, Леш. Даже не знаю, — сказал он наконец. — Как-то это... неловко. Твоя жена, я, совместная поездка. Что люди подумают? Да и вообще, это неудобно.

— Да кто узнает-то? — Алексей постарался вложить в голос максимум убедительности. — Люди пусть думают, что хотят. Я тебе доверяю. Лена тебя уважает как собеседника. Ей реально нужно выдохнуть.

— Нет, — Игорь покачал головой и отвернулся к монитору. — Извини. Не могу.

Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все его построение, вся конструкция, возведенная на фундаменте собственной прихоти, рушилась. Но отступать было некуда. Он уже зажег в глазах Лены тот огонек, он уже пообещал ей это приключение.

— Игорь, — позвал он почти жалобно. — Ну пожалуйста.

Игорь резко развернулся на стуле вместе с ним. В его глазах появилось какое-то новое выражение — не отказ, а скорее сложное раздумье.

— Слушай, — заговорил он медленно, будто нащупывая каждое слово. — Есть один нюанс. Я в эти дни, когда у меня отгулы, вообще-то уже занят. Не один я еду.

Алексей замер.

— А с кем? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим.

— У нас ежегодная встреча одноклассников. Парни из моего класса в поселке под Вольском. Собираемся каждый год в конце апреля, традиция такая. Рыбалка, шашлыки, баня. Чисто мужская компания. Ночевка на базе отдыха в домиках. Свободных мест на всех и так впритык.

Внутри Алексея что-то оборвалось и ухнуло вниз, как в бездонную волжскую воронку. Он представил себе эту картину, и его бросило сначала в жар, потом в холод. Лена. И несколько незнакомых мужиков. Его Лена.

— Так что, Лех, — продолжал Игорь, — если ты хочешь, чтобы твоя супруга отдохнула, я могу взять её с собой. Место в домике как-нибудь найдем. Но там будет компания моих школьных друзей. Мужики простые, свои в доску, без подвоха. Если тебя такой расклад устраивает — без проблем. Нет — значит, извини.

Игорь смотрел на него прямо и открыто. В его взгляде не было ни подвоха, ни пошлого намека. Просто констатация факта. И именно это спокойствие, эта обыденность предложения добили Алексея окончательно. Он-то готовился к роли кукловода, а оказался в положении человека, которому протягивают руку над пропастью, и непонятно — то ли спасут, то ли столкнут.

В висках застучало. Алексей представил, как Лена будет смеяться в компании этих незнакомых мужиков. Как они будут смотреть на неё. Как Игорь будет за ней ухаживать — просто по-дружески, или... Или. Это «или» теперь обросло плотью и количеством.

— Ну так что? — переспросил Игорь. — Мне ребятам звонить, предупреждать, что с нами будет прекрасная дама?

Алексей сглотнул вязкую слюну. Отказаться сейчас — значит разрушить все. Лена спросит: «Ну что, поговорил с Игорем?» И он должен будет ответить: «Он занят». И снова увидеть, как гаснет огонек в её глазах. А может, даже хуже — она догадается, что он что-то недоговаривает.

Согласиться — значит, швырнуть себя в топку собственного замысла, который внезапно обрел совсем иные очертания. То, что рисовалось в воображении как камерная сцена, стало вдруг массовкой.

— Договорились, — услышал он собственный голос, сухой, как осенний лист. — Предупреждай. Лена будет рада компании.

Игорь кивнул и отвернулся к монитору, уже набирая сообщение в телефоне. Для него вопрос был решен.

Алексей вернулся за свой кульман. В голове шумело, как в трансформаторной будке. Он тупо смотрел на линии чертежа, не видя их.

Что я наделал?

Лена в компании нескольких мужчин. Незнакомых. Его Лена. А он будет в Саратове, на работе, грызть ногти и сходить с ума от неизвестности.

Эта мысль была невыносима. Он физически не мог представить, как проведет эти дни в неведении. Его воображение, которое он сам же и распалил, теперь рисовало картины одну чудовищнее другой. Нет, так нельзя. Он должен видеть. Должен знать.

И тут в голову пришла новая мысль — острая, как осколок стекла, и одновременно манящая.

Он не скажет Лене про остальных мужчин. Он скажет только про Игоря. Пусть думает, что едет с одним спутником. А он, Алексей, возьмет отгулы за свой счет. Скажет на работе, что заболел. Скажет Лене, что его срочно отправили в командировку в Энгельс на смежное предприятие. А сам...

Он поедет следом. Снимет номер где-нибудь неподалеку от этой базы отдыха. Будет наблюдать со стороны. Тайно.

Эта мысль была безумной. Постыдной. Граничащей с одержимостью. Но она принесла мгновенное облегчение. Он снова обретал контроль. Пусть иллюзорный, но контроль. Он не будет сидеть в саратовской квартире и гадать, как там Лена среди чужих мужиков. Он будет видеть.

Алексей медленно выдохнул и посмотрел в окно. За мутным стеклом цеха виднелся кусочек серого саратовского неба. Где-то далеко гудела электричка, идущая через мост.

Он сделал свой выбор. Или выбор сделал его — теперь уже не разобрать.

Вечером он позвонит Лене и скажет бодрым голосом: «Все отлично, Игорь согласился. Собирай чемодан, у вас будет отличная поездка вдвоем».

Слово «вдвоем» застрянет у него в горле рыбьей костью. Но он его произнесет.

Потому что игра, которую он начал, только набирала обороты. И ставки в ней росли с каждой минутой.

Субботний «Триумф Молл» гудел, как улей. Саратовская публика, соскучившаяся по выходному шопингу, текла пестрым потоком мимо витрин с манекенами, застывшими в пластиковом экстазе. Пахло кофе из «Маккафе», сладкой ватой с детского аттракциона и тем особенным запахом новой одежды, от которого у Лены всегда загорались глаза.

Алексей шел чуть позади жены, держа в руках ее легкий пуховик, и чувствовал себя сообщником преступления. Нет, соучастником. Или даже режиссером-постановщиком, который вывел свою единственную актрису на поиски костюма для спектакля, финала которого он сам боялся.

— Ну что, в «Зарину» или сразу в «Befree»? — Лена обернулась, и в глазах ее плясали чертики. Она уже предвкушала обновки. — Мне же что-то удобное нужно, для прогулок по горам. Джинсы, футболки, толстовка потеплее.

— Конечно, — кивнул Алексей. — Удобное — это главное.

Они зашли в первый магазин. Лена целеустремленно двинулась к стойкам с джинсами, перебирая вешалки с деловитостью опытного шопоголика. Алексей плюхнулся в кресло для ожидающих мужей и принялся наблюдать.

Сначала она выбрала скромные темно-синие джинсы прямого кроя. Потом — свободную льняную рубашку небесного цвета, которая полностью скрывала фигуру. Затем — бежевую толстовку оверсайз с каким-то минималистичным принтом.

— Ну как? — она вышла из примерочной, покрутилась.

Алексей посмотрел. Удобно. Практично. По-походному. В таком наряде она будет похожа на студентку-ботаника, отправившуюся на пленэр. Игорь и его одноклассники вряд ли обратят на нее внимание.

И это было... неправильно.

В его фантазиях, которые теперь крутились в голове, как заезженная пластинка, Лена была другой. Она была яркой, манящей, той самой Женщиной, от которой невозможно отвести взгляд. Он хотел, чтобы те мужики смотрели. Хотел видеть их реакцию. Хотел испытать этот острый, как лезвие, укол ревности, замешанный на странной, почти болезненной гордости: «Это моя жена. Смотрите. Но она моя».

— Слушай, Лен, — он откашлялся. — Это, конечно, удобно. Но скучно как-то. Ты же не на картошку едешь. Все-таки отдых, новые люди. Может, что-то... поинтереснее?

Лена удивленно подняла бровь.

— Поинтереснее? Ты же сам говорил — удобное.

— Удобное — да. Но ты молодая, красивая женщина. Зачем тебе прятаться в балахон? — он сам удивился тому, как легко с губ слетают эти слова. — Игорь — художник, он ценит красоту. Да и вообще... Отдых — это повод нарядиться.

В глазах Лены промелькнуло что-то похожее на вспышку. Она задумалась на секунду, потом решительно повесила толстовку обратно на вешалку.

— А знаешь... Ты прав, — сказала она медленно. — Хватит уже ходить серой мышью.

Они вышли из магазина и двинулись дальше по галерее. Лена изменилась в походке — плечи расправились, подбородок приподнялся. Она уже не просто выбирала одежду, она охотилась. Алексей почувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел.

Следующим был магазин нижнего белья. Лена обычно обходила такие бутики стороной, предпочитая покупать практичные комплекты в отделах с домашней одеждой. Но сейчас она решительно шагнула в царство кружев, шелка и атласных лент.

— Зайду на минутку, — бросила она через плечо. — Подожди здесь.

Алексей остался снаружи, разглядывая манекены в откровенных пеньюарах. Ему казалось, что проходящие мимо женщины смотрят на него осуждающе. Знают. Все знают.

Через десять минут Лена вышла с небольшим фирменным пакетом. Щеки ее слегка порозовели.

— Ну что там? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Да так, — она замялась. — По мелочи. Трусики, лифчик. Практичное.

Но по ее глазам он видел — врет. Там не «практичное». Там что-то другое. Что-то, что она никогда бы не выбрала, если бы он не подтолкнул ее к этой мысли.

— Покажи, — вырвалось у него.

— Леш, ну что ты, как маленький, — она рассмеялась, но пакет приоткрыла.

Красное кружево. Полупрозрачное. Черный шелк. Бретельки тоньше спагетти. Это было белье не для повседневной носки. Это было оружие.

Алексей сглотнул. Перед глазами мгновенно вспыхнула картина: Лена в этом белье, в полумраке домика на базе отдыха, а вокруг... Он тряхнул головой, отгоняя видение, но оно въелось в мозг, как кислота в металл.

— Красиво, — прохрипел он. — Тебе пойдет.

Они двинулись дальше, к отделу платьев. И тут Лену будто подменили. Она больше не смотрела на вещи «для прогулок». Ее взгляд скользил по вешалкам с легкими летними сарафанами, несмотря на то, что за окном был апрель.

— Смотри, какое, — она вытянула из ряда платье цвета спелой вишни. Длина — едва прикрывает середину бедра. Вырез — глубже, чем она когда-либо себе позволяла.

Алексей посмотрел на платье. Потом на жену. Потом снова на платье.

В этом платье она будет выглядеть как...

Он не мог подобрать приличного слова. Мысль была одна: в этом платье на нее будут смотреть все. И Игорь. И его одноклассники. И случайные прохожие. И он сам, спрятавшись где-то в тени, будет наблюдать за этими взглядами, считая их, коллекционируя, как жуткие трофеи.

— Бери, — сказал он, и голос предательски сел. — Цвет твой.

— Думаешь? Не слишком... коротко? Для моих-то лет?

— Для твоих лет? — он почти возмутился. — Лен, тебе сорок два, ты выглядишь на тридцать пять. Ноги у тебя — мечта любой двадцатилетки. Носи, пока молодость позволяет. Что ты их прячешь?

Это была манипуляция. Чистой воды. И она сработала. Лена улыбнулась той особенной улыбкой, которая появлялась у нее только тогда, когда ей делали комплимент, и она не знала, верить или нет, но очень хотела поверить.

— Ладно, уговорил, — она прижала платье к груди.

Дальше пошло по накатанной. Еще одно платье — белое, с открытой спиной до самой поясницы. Юбка с разрезом до середины бедра. Блузка из тонкого шифона, сквозь которую будет видно то самое красное кружево.

Алексей одобрял каждый выбор. Подбадривал. Даже настаивал, когда Лена начинала сомневаться.

— Это слишком откровенно, Леш. Что люди подумают?

— Люди подумают, что у меня красивая жена, — отвечал он, и это было правдой. Но лишь частью правды. Вторую часть он прятал глубоко внутри, как прячут постыдную болезнь.

В какой-то момент, пока Лена была в примерочной с очередным «слишком откровенным» нарядом, Алексей поймал свое отражение в зеркале витрины. На него смотрел сорокапятилетний мужик с безумным блеском в глазах и красными пятнами на щеках. Человек, который своими руками наряжал жену для чужих взглядов. Для чужих желаний. Для сценария, финал которого он не контролировал.

Что я делаю? — мелькнула трезвая мысль. — Зачем?

Но тут Лена вышла из примерочной. Короткое черное платье обтягивало ее фигуру, как вторая кожа. Она смущенно одергивала подол, который был вызывающе мал.

— Ну как? — спросила она, глядя на него с надеждой и страхом одновременно.

Алексей посмотрел. И вдруг увидел ее глазами тех, незнакомых мужчин. Увидел ее тело, которое знал вдоль и поперек, но сейчас, в этом платье, оно казалось ему чужим, новым, неизведанным. Принадлежащим не только ему.

Внутри все сжалось от ревности. От острого, почти животного желания схватить ее в охапку, увести домой, запереть в спальне и никогда никому не показывать. Но вместе с ревностью пришло и другое чувство. Темное, вязкое, стыдное. Возбуждение. От мысли, что ее увидят такой. Что ее захотят. Что она будет в центре внимания, а он — единственный, кто знает, что под этим черным платьем скрывается красное кружево.

— Потрясающе, — выдохнул он. — Бери.

Лена просияла и скрылась в примерочной переодеваться. А Алексей остался стоять посреди торгового зала, окруженный вешалками с женской одеждой, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сам открыл этот ящик Пандоры. И теперь все демоны, которых он выпустил, смотрели на него из отражения в зеркале.

До поездки оставалось четыре дня. Четыре дня до того момента, когда его Лена наденет это черное платье, сядет в машину к Игорю и уедет навстречу компании незнакомых мужчин. А он, Алексей, поедет следом, как вор, как шпион, чтобы смотреть. Чтобы видеть.

Чтобы сойти с ума от того, что он сам затеял.

Они вышли из «Триумф Молла» навьюченные пакетами. Лена светилась от счастья, прижимая к себе обновки. Алексей нес ее пуховик и пакет с тем самым красным бельем, который жег ему руку, как раскаленный уголь.

Саратовский ветер трепал волосы Лены, и она, смеясь, поправляла их рукой. Была в ней сейчас та легкость, которой он не видел годами. Та девичья беззаботность, которую он так мечтал ей вернуть.

Он возвращал. Но какой ценой?

Ответа не было. Был только горячечный пульс в висках и образ Лены в черном платье, окруженной тенями незнакомых мужчин, который теперь будет преследовать его каждую ночь до самой поездки. И после.

Утро дня отъезда выдалось солнечным и по-саратовски ветреным. Алексей проснулся с ощущением, будто не спал вовсе — всю ночь он ворочался, проваливаясь в обрывочные, липкие сны, из которых выныривал в холодном поту. Снилась Лена. Снились чужие руки. Снился смех, который он не мог идентифицировать — то ли ее, то ли чей-то еще.

Лена встала раньше. Когда он, щурясь от бьющего в окно солнца, вышел на кухню, она уже сидела перед зеркалом в прихожей, окруженная косметикой, фенами и щипцами для волос. На ней был короткий шелковый халат, из-под которого выглядывала бретелька того самого красного лифчика.

— Доброе утро, — пробормотал он, наливая себе воды из графина. Горло пересохло, будто после попойки.

— Доброе! — отозвалась она, не оборачиваясь. В голосе звенело предвкушение. — Не смотри пока, я не готова. Хочу, чтобы ты увидел финальный образ.

Алексей покорно ушел на кухню, сделал глоток, но вода не помогла. Он слышал, как в прихожей жужжит фен, как щелкают кисточки о баночки с тональным кремом, как Лена что-то тихонько напевает себе под нос. Мелодия была незнакомая, легкомысленная.

Через сорок минут она позвала его.

— Леш, иди сюда. Я готова.

Он вышел в коридор и замер.

Лена стояла перед большим зеркалом, но смотрела не на себя, а на него — ждала реакции. На ней было то самое черное платье, обтягивающее фигуру, как перчатка. Подол заканчивался намного выше колена, открывая загорелые ноги (солярий, солярий она тоже посетила вчера, пока он был на работе). На ногах — туфли на тонкой шпильке, которые она не надевала года три, с пыльной полки в шкафу.

Но не платье ударило его под дых. Ее лицо.

Лена накрасилась так, как не красилась никогда. Глаза, подведенные черным карандашом с растушевкой, казались огромными, хищными, дикими. Ресницы — густые, длинные, явно накладные — бросали тень на скулы. Тон кожи был идеально ровным, скульптурным, с холодным контурингом, который делал ее черты острыми, почти агрессивными.

И губы. Ярко-красная помада. Не благородный винный оттенок, не сдержанный ягодный, а откровенный, кричащий алый. Как сигнал светофора. Как запрещающий знак, который одновременно и останавливает, и манит.

Волосы, которые она обычно собирала в практичный хвост или небрежный пучок, теперь лежали крупными волнами, уложенными в дорогой саратовской парикмахерской «Натали», куда она записалась вчера по совету коллеги. Объем, блеск, голливудская волна.

Ногти — вчерашний экспресс-маникюр — ярко-алые, в тон помаде, длинные, заостренной формы «миндаль».

Алексей смотрел на нее и не узнавал. Перед ним стояла не Лена, его жена, тихая женщина из колл-центра, уставшая от быта. Перед ним стояла... кто?

Он пытался подобрать слово. В голове крутились два образа, несовместимых и оттого разрывающих мозг пополам. С одной стороны — юная девчонка, первокурсница, которая впервые дорвалась до маминой косметички и переборщила, но в этом переборе было что-то трогательное, невинное, почти смешное. С другой стороны — женщина, которая точно знает, чего хочет, и берет это без спроса. Женщина, от которой пахнет опасностью и ночными приключениями.

«Школьница и... грязная проститутка», — пронеслось в голове, и от этой мысли его бросило в жар. Ему стало стыдно за это сравнение, но оно было точным. Лена каким-то непостижимым образом сочетала в себе эти две крайности.

— Ну как? — спросила она, и в голосе прорезалась неуверенность. — Не слишком?

«Слишком», — хотел крикнуть он. «Слишком для всего. Слишком для поездки с чужим мужиком. Слишком для того, что я задумал. Слишком для моего рассудка».

— Ты... потрясающе выглядишь, — сказал он, и это была правда. Самая страшная правда в его жизни. — Очень красиво. Ярко. По-весеннему.

Лена выдохнула, улыбнулась, и красная помада растянулась в уверенной улыбке.

— Ну вот и славно. Пойдем, а то опоздаем. Игорь ждет на вокзале в девять.

Они вышли из подъезда. Саратов встретил их обычной утренней суетой — спешащие на работу люди, гремящие трамваи на проспекте, крики чаек над Волгой, долетающие даже сюда, в Заводской район. Но сегодня Алексей не замечал ничего вокруг. Он видел только Лену, идущую впереди на своих шпильках, и лица встречных мужчин.

Первый обернулся, когда они проходили мимо ларька с шаурмой. Молодой парень в спортивном костюме, с бутылкой пива в руке. Он замер, проводил Лену взглядом, потом перевел глаза на Алексея, усмехнулся и что-то сказал своему приятелю. Тот тоже обернулся.

Второй — мужчина лет пятидесяти, с портфелем, явно спешащий на службу. Он замедлил шаг, поправил галстук и посмотрел на Лену так, будто хотел запомнить каждый изгиб.

Третий. Четвертый. Пятый.

На остановке, пока ждали автобус до вокзала, Лена стояла, просматривая что-то в телефоне, и не замечала этих взглядов. А может, замечала, но делала вид, что нет. Алексей же считал их, как удары метронома. Каждый взгляд отдавался в нем вспышкой — горячей, стыдной, возбуждающей.

Смотрят. Все смотрят. На мою жену. На Лену.

В автобусе стало еще хуже. Салон был битком, и Лена оказалась зажатой между Алексеем и каким-то здоровенным мужиком в рабочей спецовке. Мужик косился на нее сверху вниз, и в его маленьких глазах читалось откровенное, животное желание. Алексей видел, как его рука, держащаяся за поручень, напряглась. Видел, как он сглотнул.

И тут, в душном, трясущемся автобусе, под равнодушный голос кондуктора, объявляющего остановки, воображение Алексея сорвалось с цепи.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Картинки сами лезли в голову, яркие, детальные, как в кино.

Вот они приезжают на базу отдыха. Домик. Внутри — Игорь и его друзья. Те, о которых он говорил. Чисто мужская компания. Простые мужики. Лена заходит в этом черном платье, на этих шпильках, с этими красными губами. Они все замолкают. Смотрят.

А потом...

Руки. Много рук. Они тянутся к ней со всех сторон. Кто-то кладет ладонь на ее бедро, туда, где заканчивается подол. Кто-то касается открытой спины. Кто-то наматывает на палец локон ее голливудской волны. Она не сопротивляется. Она улыбается своей новой, красной улыбкой. Она позволяет.

Ее целуют. Не Игорь. Другой. Тот, что поздоровее. Она отвечает на поцелуй, и красная помада размазывается по его губам. Ее платье задирается выше. Еще выше. Она смеется, запрокидывая голову.

Их много. Они окружают ее. Они берут ее — все сразу, по очереди, одновременно. Она стонет. Ее красные ногти впиваются в чужие плечи. Ее глаза, подведенные черным, закатываются. Она уже не его Лена. Она их. Общая.

А он, Алексей, стоит за окном. Смотрит. Не может войти. Не может остановить. Только смотрит и...

— Леш! Леш, ты что, уснул? Приехали!

Он вздрогнул и открыл глаза. Лена трясла его за плечо. Автобус стоял на Привокзальной площади. Люди выходили, толкаясь и чертыхаясь.

— Ты бледный какой-то, — Лена всмотрелась в его лицо. — Все нормально?

— Нормально, — прохрипел он, чувствуя, как рубашка прилипла к спине. — Все отлично. Пойдем.

Они вышли из автобуса. Здание саратовского вокзала, монументальное и обшарпанное одновременно, возвышалось перед ними. У центрального входа, у фонтана, который еще не включили после зимы, стоял Игорь.

И не один.

Алексей почувствовал, как земля качнулась под ногами. Рядом с Игорем, который на их фоне казался почти субтильным подростком, стояли трое мужчин. Нет, не мужчин. Мужиков. Настоящих, здоровенных, накачанных мужиков.

Первый — бритый налысо, в обтягивающей черной футболке, которая подчеркивала бугры мышц на груди и плечах. Шея толщиной с бедро Алексея. Руки, покрытые татуировками, сплетенными в сложный узор. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на входящих в вокзал людей с выражением скучающего превосходства.

Второй — чуть пониже, но еще шире в плечах. Светлые волосы, зачесанные назад, открывали грубое, словно вырубленное топором, лицо. Челюсть — квадратная, как у бульдога. Глаза — маленькие, светлые, цепкие. Он что-то жевал, двигая челюстями ритмично и мощно.

Третий — самый высокий, под два метра, с фигурой пловца или баскетболиста. Длинные руки, широченные плечи, узкие бедра. Лицо, в отличие от остальных, было почти красивым, но в этой красоте сквозило что-то холодное, жестокое. Он улыбался, но улыбка не достигала глаз.

Все трое были одеты по-простому, по-спортивному, но от них веяло силой. Животной, первобытной, не требующей доказательств. Рядом с ними Алексей почувствовал себя старым, дряблым, ничтожным. Его сорокапятилетнее тело, слегка заплывшее жирком от сидячей работы, его узкие плечи, его очки для чтения, лежащие в кармане, — все это вдруг показалось ему жалким.

Лена тоже их увидела. Алексей заметил, как она на секунду замерла, как ее спина выпрямилась еще больше. Но она не подала вида. Ни единым мускулом. Только подбородок вздернула чуть выше.

— Лена! Алексей! — Игорь замахал рукой, расплываясь в улыбке. — А вот и мы!

Они подошли. Игорь галантно поцеловал Лене руку, окинув ее образ быстрым, но цепким взглядом художника. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с восхищением.

— Лена, вы... ослепительны, — сказал он искренне. — Просто Венера Саратовская.

— Спасибо, Игорь, — она улыбнулась своей красной улыбкой. — А вы, я смотрю, не один.

— Да, тут такое дело, — Игорь виновато развел руками. — Я же говорил, у нас традиция. Встреча одноклассников. Вот, знакомься. Это мои друзья детства. Мы вместе выросли в поселке под Вольском. Это Вадим.

Бритый кивнул, не меняя выражения лица.

— Это Колян.

Широкоплечий блондин перестал жевать и растянул губы в улыбке, от которой Алексею захотелось провалиться сквозь асфальт.

— А это Стас.

Высокий красавец чуть наклонил голову, и его холодная улыбка стала чуть шире.

— Очень приятно, — произнесла Лена мелодичным голосом, протягивая руку. — Я Лена.

Каждый из них по очереди пожал ее тонкую ладонь с красными ногтями. Алексей смотрел на эти рукопожатия и видел, как ее пальцы исчезают в огромных, грубых ладонях. Видел, как Колян задержал ее руку чуть дольше, чем следовало. Видел, как Вадим скользнул взглядом по ее фигуре снизу вверх, оценивая, словно товар. Видел, как Стас, единственный, кто посмотрел ей в глаза, усмехнулся уголком губ — и от этой усмешки у Алексея похолодело внутри.

Они сожрут ее, — пронеслось в голове. — Эти бугаи. Они разорвут ее на части. И она даже не пикнет. А я...

Он представил, что он может сделать, если что-то пойдет не так. Полезть на Вадима? Тот сломает ему руку одним движением, как спичку. Крикнуть? Кто услышит на базе отдыха, вдали от города?

Я даже не смогу ей помочь. Я никто. Я ноль.

От этой мысли его бросило в холодный пот, но одновременно с холодом пришла и другая волна — горячая, стыдная, знакомая. Возбуждение от собственного бессилия. От осознания, что эти мужики действительно могут сделать с его женой всё, что захотят. Абсолютно всё. И он будет смотреть.

— Ну что, — Игорь хлопнул в ладоши, — автобус уже подали. Наш — вон тот, зеленый «ПАЗик». Частный, специально заказали, чтобы всем вместе. Поехали?

— Поехали, — кивнула Лена и, обернувшись к Алексею, быстро чмокнула его в щеку, оставив на коже едва заметный след красной помады. — Не скучай тут без меня. Позвоню, как доберемся.

— Удачно отдохнуть, — выдавил он.

Она ушла к автобусу. Игорь подхватил ее чемодан. Мужики двинулись следом, окружая ее, как почетный эскорт. Или как конвой. Последним шел Стас, и перед тем как зайти в автобус, он обернулся и посмотрел прямо на Алексея. Его холодные глаза встретились с глазами мужа, и в них промелькнуло что-то такое, от чего у Алексея сжалось сердце. Понимание? Насмешка? Обещание?

Дверь автобуса закрылась. Двигатель заурчал. Зеленый «ПАЗик» вырулил с парковки и покатил в сторону моста, увозя Лену, Игоря и трех мускулистых незнакомцев на другой берег Волги.

Алексей остался стоять на привокзальной площади, как памятник собственной глупости. Красный след помады горел на щеке, как клеймо. В голове шумело.

Он подождал ровно две минуты. Потом быстрым шагом направился к кассам междугородних автобусов. В кармане лежал заранее купленный билет на рейсовый автобус до Вольска, отправляющийся через сорок минут. Следующий после их частного «ПАЗика».

Он едет за ними. Он будет тенью. Он будет смотреть.

В очереди в кассу перед ним стояла женщина с клетчатой сумкой и плачущим ребенком. Обычная жизнь, обычные люди. Алексей смотрел на них и не видел. Перед глазами стояла картина: Лена в черном платье, окруженная тремя горами мышц, и ее красная улыбка в полумраке автобуса.

Через сорок минут его автобус, старый, скрипучий, пахнущий бензином и чьим-то перегаром, выехал с вокзала и покатил по тому же мосту через Волгу. За окном проплывал Саратов — серые панельки, золотые купола церквей, бесконечная синяя гладь реки. Красивый город. Его город.

Но он его не замечал. Он смотрел только вперед, туда, где в нескольких километрах впереди ехал зеленый «ПАЗик» с его женой и чужими мужчинами.

Игра, которую он начал, вступила в свою самую страшную фазу. Теперь он не режиссер. Теперь он — зритель, который заплатил за билет в первом ряду, но не знает, выдержит ли его сердце то представление, которое начнется, когда занавес поднимется.

Вольск ждал. И Лена в красной помаде ехала ему навстречу.

База отдыха «Меловые склоны» располагалась в излучине Волги, километрах в пятнадцати от Вольска. Сосны, песчаный пляж, деревянные домики, разбросанные по территории, как рассыпанные кубики. Место было тихое, семейное, с детскими площадками и мангальными зонами. В другое время Алексей бы порадовался такому выбору. Но не сегодня.

Автобус высадил его у ворот базы около полудня. Он вышел, разминая затекшие ноги, и сразу заметил зеленый «ПАЗик», припаркованный на гостевой стоянке. Они уже здесь. Сердце ёкнуло и забилось чаще.

На ресепшене — деревянном домике с вывеской «Администрация» — его встретила полная женщина в цветастом платке.

— Койко-место? — переспросила она, окинув его оценивающим взглядом. — Есть только в семейном корпусе. Там мамочки с детками отдыхают. Шумно будет. Вас устроит?

— Вполне, — кивнул Алексей, протягивая паспорт.

Через десять минут он уже стоял на пороге длинного одноэтажного строения, похожего на общежитие. Из открытых окон доносился детский смех, плач, крики «Мама, он мою лопатку взял!» и запах молочной каши. Алексей поморщился, но выбора не было. Его койка стояла в углу четырехместной комнаты, где уже обитали две молодые мамаши с годовалыми малышами. Женщины посмотрели на него с подозрением, но, узнав, что он «просто в командировке, переночевать», успокоились.

Бросив сумку, он сразу вышел на разведку.

База была вытянута вдоль берега. В центре — столовая, летняя эстрада, спортивная площадка. По краям — домики разной степени уединенности. Самые дальние, почти у кромки леса, стояли особняком. Именно туда, как он заметил еще с ресепшена, направилась компания Игоря. Домик номер двенадцать. Последний.

Алексей нашел удобную позицию для наблюдения быстро. За домиком рос густой кустарник, а чуть поодаль стояла старая баня, которой, судя по заколоченным окнам, давно не пользовались. Оттуда, если забраться на поленницу у задней стены, открывался прямой вид на окна двенадцатого домика. Не на все, но на два боковых — точно. Кухня-гостиная и, кажется, одна из спален.

Он занял свой пост около трех часов дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая сосны в золотистый цвет. Первые полчаса ничего не происходило. Потом дверь домика распахнулась, и на крыльцо вышел Колян с большим пластиковым тазом, полным мяса для шашлыка. За ним — Игорь с пакетами угля. Потом Вадим с ящиком пива. Стас вынес раскладной мангал и начал его устанавливать.

Алексей наблюдал, вжавшись в шершавые бревна бани. Он чувствовал себя шпионом из дешевого детектива, но уйти не мог. Физически не мог. Что-то держало его на этой поленнице, приковав взгляд к окнам домика.

И тут в окне кухни показалась Лена.

Она переоделась. Вместо черного платья на ней было то самое белое, с открытой спиной до поясницы. Волосы она собрала в небрежный, но стильный пучок, открывая шею и плечи. Она двигалась по кухне плавно, расставляя тарелки, раскладывая приборы. Ее красные ногти мелькали в свете лампы.

Алексей смотрел и не дышал. Она была прекрасна. И она была там, внутри, с ними.

Через час стол был накрыт. Мангал дымил, источая аромат жареного мяса. Мужчины занесли шашлыки в дом и расселись вокруг большого деревянного стола. Алексей перебрался чуть правее, чтобы лучше видеть. Теперь ему была видна почти вся гостиная.

Стол ломился. Мясо в нескольких видах, овощи, зелень, сырная нарезка, копченая рыба — явно местная, волжская. И алкоголь. Водка, коньяк, вино, пиво. Количество бутылок говорило о том, что вечеринка планируется долгая.

Лена сидела между Игорем и Вадимом. Напротив — Колян и Стас. Алексей видел, как она смеется над какой-то шуткой, как тянется за бокалом вина, как поправляет волосы. Она была единственной женщиной за этим столом. Единственной в этом домике. И это осознание ударило его под дых.

Он начал считать. Рост, вес, объем мышц. Вадим, сидящий рядом с ней, был минимум в полтора раза шире ее в плечах. Когда он поворачивался, его локоть почти касался ее обнаженной спины. Колян, который сидел напротив, наклонился вперед, чтобы взять хлеб, и его грудная клетка, обтянутая футболкой, казалась каменной глыбой. Рядом с ними Лена выглядела миниатюрной, хрупкой, почти как ребенок. Ее тонкие руки, ее изящная шея, ее узкие плечи — все это казалось таким беззащитным на фоне этих гор мускулов.

Они могут ее сломать. Случайно. Просто обняв слишком сильно.

Стол гудел. Разговоры становились громче, смех — откровеннее. Алексей не слышал слов, но видел жесты, мимику, взгляды. И эти взгляды говорили громче любых слов.

Вадим смотрел на Лену, когда она не видела. Его глаза скользили по ее лицу, шее, опускались ниже, к вырезу платья, задерживались на губах, испачканных вином. Он не пялился — он изучал. Как хищник изучает добычу перед прыжком.

Колян был проще. Он откровенно раздевал ее глазами, не скрываясь. Когда Лена наклонялась за салфеткой, его взгляд прилипал к ее груди. Когда она вставала, чтобы принести чайник, он провожал глазами каждый изгиб.

Стас вел себя иначе. Он почти не смотрел на нее. Но когда смотрел — это было коротко, остро, как укол. И после каждого такого взгляда он улыбался своей холодной улыбкой, от которой у Алексея мороз шел по коже.

Игорь был самым тактичным. Он ухаживал за Леной по-дружески, подливал вино, подкладывал лучшие куски мяса. Но и в его глазах Алексей заметил что-то новое. Что-то, чего не было там, в конструкторском бюро. Интерес. Мужской интерес.

А потом начались прикосновения.

Сначала — случайные. Вадим потянулся за солью и коснулся предплечьем ее плеча. Задержался на секунду дольше, чем требовалось. Извинился? Нет. Просто убрал руку. Лена вздрогнула, но не отодвинулась.

Потом — Колян. Он вышел из-за стола якобы в туалет и, проходя мимо, «случайно» задел ладонью ее спину, там, где заканчивался вырез платья. Его грубая ладонь скользнула по голой коже. Лена обернулась, но Колян уже шел дальше, делая вид, что ничего не произошло. Она ничего не сказала. Только щеки чуть порозовели.

Алексей вцепился пальцами в бревно так, что заноза вошла под ноготь. Боль отрезвила, но ненадолго. Он смотрел, как Игорь, рассказывая какую-то историю, положил руку на спинку Лениного стула. Не на плечо — на спинку. Но его пальцы почти касались ее лопатки. Лена откинулась назад, и ее спина на мгновение прижалась к его руке. Она не отстранилась.

Ей нравится, — пронеслось в голове Алексея. — Господи, ей это нравится.

Он перевел взгляд на ее лицо. Глаза блестели. Губы, все еще алые от помады, чуть приоткрыты. Она дышала чаще обычного. Грудь вздымалась и опускалась под тонкой тканью платья. Она смеялась, но смех был другим — более глубоким, гортанным. Она запрокидывала голову, подставляя шею, и в этом жесте было что-то древнее, самки, принимающей ухаживания.

Стас поднялся и включил музыку на небольшой колонке. Что-то медленное, ритмичное, с низкими басами. Он вернулся к столу и, проходя мимо Лены, взял ее за руку.

— Потанцуем? — одними губами прочитал Алексей.

Лена замялась на секунду, бросила быстрый взгляд на Игоря, потом на остальных. И кивнула.

Стас вывел ее в центр комнаты, туда, где было свободное пространство. Его огромная ладонь легла на ее талию. Другая — взяла ее руку. Они начали двигаться. Медленно. Очень медленно. Ее голова едва доставала до его плеча. Она смотрела снизу вверх, и в ее глазах Алексей увидел то, от чего у него перехватило дыхание. Восхищение. Желание. Готовность.

Стас наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Она улыбнулась — не той красной улыбкой, а другой, интимной, предназначенной только ему. Его рука на ее талии сдвинулась чуть ниже, на бедро. Она не остановила.

Вадим и Колян смотрели на них, попивая пиво. Колян что-то сказал, и оба засмеялись. Игорь сидел молча, с непроницаемым лицом, но его пальцы нервно постукивали по столу.

Танец закончился. Стас проводил Лену обратно к столу, но не отпустил сразу. Его рука задержалась на ее плече, скользнула вниз по руке, до запястья. Интимный жест. Собственнический.

Лена села на свое место, поправила платье. Ее лицо горело. Она отпила вина, глядя в стол.

Алексей на поленнице чувствовал, как немеют ноги, как холодный ветер с Волги задувает за шиворот, но не мог пошевелиться. Он стал свидетелем того, как его жену медленно, но верно завоевывают. И что самое страшное — она не сопротивлялась. Она плыла по течению, позволяя этим огромным мужикам прикасаться к ней, шептать ей на ухо, вести ее в танце.

Она возбуждена, — понял он. — Я вижу это. Я знаю этот румянец, это дыхание, этот блеск в глазах. Я видел это раньше. Со мной. А теперь — с ними.

И от этой мысли его собственное тело предало его. Внизу живота разлился знакомый, стыдный жар. Он ненавидел себя за это. Он хотел ворваться в домик, схватить Лену, увести, спрятать. Но он не мог. Во-первых, потому что боялся — этих бугаев, их реакции, ее реакции. А во-вторых... Во-вторых, он хотел видеть, что будет дальше.

Вечер сгущался. За окнами домика зажглись лампы, и теперь сцена была освещена, как театральная. Музыка стала громче. Колян встал и начал танцевать один, неуклюже, но весело, размахивая руками. Лена смеялась. Вадим подлил ей еще вина. Игорь достал гитару — откуда-то из угла — и начал перебирать струны.

Алексей смотрел. Смотрел, как его жена, его Лена, которую он сам нарядил в это белое платье с открытой спиной, которую он сам подтолкнул к этой поездке, становится центром вселенной для четырех незнакомых мужчин. Как она расцветает под их вниманием. Как ее тело откликается на их прикосновения.

Он знал, что должен уйти. Что завтра будет новый день, и ему нужно будет как-то существовать, делать вид, что он в командировке, звонить ей, слушать ее бодрый голос в трубке. Но он не мог. Он сидел на поленнице старой бани, вжимаясь в бревна, и смотрел, как чужие мужчины завоевывают его жену — смехом, вином, музыкой и руками.

Ночь только начиналась. И Алексей, продрогший, с занозой под ногтем и пожаром внутри, понял, что эта глава его личного ада будет самой длинной. А он — добровольный узник, который сам вырыл себе эту яму и теперь не может из нее выбраться.

В домике погас верхний свет. Осталась только гирлянда и свет от камина — электрического, но создающего иллюзию живого огня. Тени мужчин и одной женщины заплясали на стенах. Алексей придвинулся ближе к окну, рискуя быть замеченным. Ему нужно было видеть. Видеть всё. До конца.

Сумерки сгустились над базой отдыха, укутав сосны в сизый апрельский туман. С Волги тянуло сыростью, но Алексей не чувствовал холода. Он сидел на поленнице у старой бани уже четвертый час, и тело его онемело, превратившись в одно большое ухо и один большой глаз. В домике номер двенадцать горел теплый свет, и сквозь незашторенное окно он видел всё.

После ужина и танцев компания переместилась за большой стол в центре гостиной. Бутылки сдвинули в сторону, освобождая место. Игорь достал из рюкзака потрепанную колоду карт. Лена, раскрасневшаяся от выпитого вина, с блестящими глазами, захлопала в ладоши, как девчонка.

Алексей не слышал слов, но видел жесты. Сначала играли просто так, на интерес, сопровождая каждый ход взрывами смеха. Колян проигрывал чаще всех и каждый раз картинно хватался за голову. Вадим курил, пуская дым в приоткрытую форточку, и улыбался уголком рта. Стас сидел с непроницаемым лицом профессионала, тасуя карты с ловкостью шулера. Игорь что-то объяснял Лене, показывая комбинации.

Потом характер игры изменился. Алексей заметил, как Вадим, отложив сигарету, сказал что-то, от чего все за столом оживились. Лена на мгновение замерла, потом рассмеялась и кивнула. Игорь пожал плечами, но спорить не стал. Стас усмехнулся своей холодной усмешкой.

Они играют на раздевание, — догадался Алексей, и сердце его пропустило удар. — Господи, они играют на раздевание.

Первые проигрыши были невинными. Колян снял носки, картинно морща нос. Вадим стянул футболку, обнажив торс — бугрящийся мышцами, покрытый татуировками, похожий на оживший барельеф. Игорь остался в одной майке, и Алексей впервые увидел, что под его «ботанической» внешностью скрывается поджарое, жилистое тело. Стас проиграл редко, но снял рубашку, оставшись в белой футболке, которая обтягивала его грудь, как вторая кожа.

Лена держалась. Она скинула босоножки, потом — тонкий браслет с запястья, потом — сережку, которую засчитали за элемент одежды под общий смех. Но когда очередь дошла до серьёзных ставок, она заколебалась.

Алексей видел, как она прикусила губу, глядя в свои карты. Видел, как Вадим наклонился к ней и что-то прошептал на ухо — видимо, подбадривал или, наоборот, подначивал. Она мотнула головой, отпила ещё вина из бокала и решительно выложила карты на стол.

Проиграла.

В домике повисла пауза. Все смотрели на неё. Лена, пошатываясь — вино уже сделало своё дело, — встала. Её белое платье с открытой спиной казалось сейчас особенно беззащитным. Она обвела мужчин взглядом, в котором читались и страх, и азарт, и что-то ещё, от чего у Алексея сжалось горло.

Она сняла платье.

Медленно, неловко, цепляясь за ткань красными ногтями, она стянула его через голову и осталась в том самом красном кружевном белье, которое они купили в «Триумф Молле». Лифчик, едва прикрывающий грудь. Трусики — тонкая полоска ткани. Чулки на силиконовых резинках, которые она, оказывается, тоже надела.

Алексей вцепился в бревно так, что заноза вошла глубже. Боль пронзила палец, но он не заметил.

Моя жена. В одном белье. Перед четырьмя мужиками.

Мужчины за столом замерли. Колян перестал жевать. Вадим медленно выдохнул дым. Игорь поправил очки, и Алексей увидел, как его кадык дернулся — он сглотнул. Стас единственный не изменился в лице, но его глаза... они впились в Лену, как два сверла.

Игра продолжилась. Лена, оставшаяся в одном белье, казалась ещё более хрупкой среди этих гор мышц. Она пыталась отыграться, но карты не шли. Алкоголь туманил рассудок, движения стали размашистыми, смех — громким и нервным.

Очередной проигрыш. По правилам она должна была снять лифчик. Лена замотала головой, прижимая руки к груди. Вадим что-то сказал. Колян заржал. Игорь, кажется, попытался её защитить, но Стас перебил его одной фразой, и Игорь замолчал.

И тут Лена, пьяная, загнанная в угол, но с горящими глазами, выкрикнула что-то, чего Алексей не расслышал, но понял по реакции мужчин. Они переглянулись. Колян хохотнул: «Давай, чего уж там!» Вадим кивнул. Стас чуть склонил голову, соглашаясь.

Лена, пошатываясь, подошла к Коляну — он сидел ближе всех. Взяла его огромную ладонь и положила себе на грудь, поверх красного кружева. Колян замер на секунду, потом его пальцы сжались, сминая тонкую ткань. Лена вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Её голова откинулась назад, губы приоткрылись.

Алексей за окном почувствовал, как к горлу подступает тошнота. И одновременно — жар в паху. Она сама. Она сама предложила. Она хочет этого.

Это был только торг. Она проиграла, но не хотела снимать бельё, и предложила альтернативу. Мужчины согласились, но с условием: она должна позволить больше.

Игра возобновилась. Теперь ставки были другими. Лена сидела за столом в одном красном белье, а мужчины по очереди касались её. Вадим, проиграв, должен был поцеловать её в шею — и он сделал это, медленно, смакуя, оставив влажный след на коже. Лена зажмурилась. Стас, проигравший в следующем круге, просто провел пальцем по её ключице, но так, что она выгнулась, как от удара током. Игорь, когда проиграл, коснулся её колена и медленно повел ладонь вверх, под край чулка. Лена резко выдохнула и сжала ноги, но не остановила его.

Алексей смотрел, не в силах отвести взгляд. Его мозг фиксировал каждое движение, каждое прикосновение. Он видел, как соски Лены напряглись под кружевом, как она начала ерзать на стуле, как её дыхание стало частым и поверхностным. Она возбуждена. Ещё сильнее, чем раньше. Они играют с ней, как с игрушкой, а она... она позволяет. Нет, она наслаждается.

Очередной проигрыш. На этот раз — окончательный. Лена бросила карты на стол и вскинула руки, признавая поражение. По правилам, которые они, видимо, обговорили заранее, она должна была выполнить желание победителя. Победил Стас.

Он встал — огромный, возвышающийся над ней, как скала. Лена смотрела на него снизу вверх, пьяная, покорная, с расширенными зрачками. Стас что-то сказал, показывая на свой живот. Лена заколебалась, обвела взглядом остальных — они смотрели выжидающе, — потом медленно опустилась перед ним на колени.

Алексей перестал дышать.

Она наклонилась вперёд. Её красные губы коснулись его живота чуть выше пояса джинсов. Стас положил руку ей на затылок, не надавливая, но удерживая. Она повела губами вверх, к пупку, оставляя след помады на загорелой коже. Стас чуть откинулся назад, и его джинсы натянулись, обрисовывая то, что было под ними.

Алексей видел это. Видел, как его жена, стоя на коленях перед чужим мужиком, целует его живот. Видел, как её голова двигается ниже. Видел очертания члена под тканью — огромного, несоразмерного её изящному лицу.

Она видит это. Она чувствует это губами. Она знает, что там.

Внутри Алексея что-то сломалось. Он хотел закричать, броситься к окну, разбить стекло, остановить это безумие. Но тело не слушалось. Он сидел на поленнице, вжавшись в бревна, и смотрел, как его жена ласкает губами живот другого мужчины, а трое других наблюдают за этим с ухмылками и горящими глазами.

Я сам это создал. Я привёл её сюда. Я нарядил её в это бельё. Я подтолкнул её. И теперь она там, на коленях, пьяная, готовая на всё.

Стас что-то сказал, и Лена подняла голову. Её красная помада размазалась, оставив след на его животе. Она посмотрела на него снизу вверх — и Алексей увидел в её глазах то, от чего его сердце пропустило удар. Не страх. Не стыд. Желание. Голод. Готовность идти до конца.

Стас протянул ей руку и поднял с колен. Потом, не отпуская её ладони, повел в сторону спальни. Остальные мужчины переглянулись. Колян хлопнул Игоря по плечу и что-то сказал. Вадим затушил сигарету и медленно встал.

Алексей понял: они идут за ними.

Дверь в спальню закрылась. Свет внутри погас, осталась только тусклая полоска из-под двери. Окно спальни выходило на другую сторону домика, и с поленницы его не было видно.

Алексей сполз с поленницы, не чувствуя ног. Он стоял в кустах, продрогший, с занозой под ногтем, с разбитым сердцем и предательским стояком в штанах. Тишина ночи давила на уши. Где-то в семейном корпусе плакал ребенок. На Волге кричала ночная птица. А в домике номер двенадцать, за закрытой дверью спальни, его жена осталась наедине с четырьмя мужчинами.

Он не знал, что там происходит. Его воображение, распалённое увиденным, рисовало картины одну чудовищнее другой. Её красные губы на чужих телах. Её стоны. Их руки на её коже. Её ноги, обхватывающие чужие бёдра.

Он стоял в темноте, один, и не мог сделать ни шагу. Потому что часть его хотела ворваться и спасти её. А другая часть — та самая, тёмная, стыдная — хотела знать, что происходит за этой дверью. Хотела видеть. Хотела слышать.

И эта вторая часть победила.

Алексей, шатаясь, побрёл вокруг домика, ища другое окно, другую щель, любой способ увидеть продолжение того спектакля, билет на который он сам купил для своей жены. Ночь ещё не закончилась.

Алексей не помнил, как обошёл домик. Ноги двигались сами, продираясь сквозь мокрый от росы кустарник, спотыкаясь о корни сосен. Где-то вдалеке лаяла собака. С Волги тянуло холодом, но он не чувствовал ничего, кроме липкого, удушающего жара внутри.

Спальня домика номер двенадцать выходила окном на лес, в противоположную от входа сторону. Окно было небольшим, прямоугольным, с москитной сеткой. И оно было приоткрыто. Совсем чуть-чуть — на щелку, — но этого хватило, чтобы Алексей, прижавшись к шершавой деревянной стене под подоконником, мог слышать.

Он опустился на корточки. Земля была холодной и влажной. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю базу. Внутри домика горел приглушённый свет — может, ночник, может, свет из гостиной просачивался под дверь. Окно спальни было задёрнуто лёгкой занавеской, но сквозь неё пробивалось слабое оранжевое свечение.

Первые минуты ничего не происходило. Тишина. Только ветер шумел в соснах да где-то в семейном корпусе плакал ребенок — тонко, надрывно. Алексей сидел, обхватив колени руками, и вслушивался в эту тишину, которая казалась ему оглушительной.

Что они там делают? Почему так тихо?

Его воображение, распалённое увиденным за ужином и во время игры, рисовало картины одну чудовищнее другой. Лена, обнажённая, в окружении четырёх мускулистых тел. Их руки на её коже. Их губы на её шее, груди, животе. Её стоны, которые он не слышит, но представляет с пугающей ясностью.

Может, ничего не происходит? Может, они просто легли спать? Может, Игорь вмешался и остановил это?

Он цеплялся за эти мысли, как утопающий за соломинку. Но где-то глубоко внутри знал: он видел её глаза там, за столом. Пьяные, голодные, готовые. Она не хотела, чтобы её останавливали.

Тишина затягивалась. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Алексей начал дрожать — то ли от холода, то ли от нервного напряжения. В голову полезли странные, неуместные мысли. Он вдруг вспомнил, как они с Леной познакомились — в троллейбусе номер 2а, она уронила перчатку, он поднял. Вспомнил их первую ночь в общежитии, когда соседи за стеной стучали по батарее, требуя тишины. Вспомнил, как она плакала, когда не могла забеременеть, и как светилась, когда наконец получилось. Вспомнил их сына — сейчас он учится в Москве, в Бауманке, и даже не знает, что его мать сейчас...

Он оборвал мысль. Нельзя. Не сейчас.

Двадцать минут. Тишина. Может, правда, ничего? Может, они просто пьют чай и разговаривают? Может, Лена уснула, уставшая от выпитого? Может, он зря себя накручивает?

И тут — звук.

Сначала едва различимый, похожий на всхлип. Потом — тихий, протяжный стон. Женский. Ленин.

Алексей замер, превратившись в слух. Стон повторился, уже громче, и к нему добавился другой звук — ритмичный, влажный, шлепающий. Шлёп-шлёп-шлёп. Так бьются тела друг о друга. Но это был не один ритм. Их было несколько. Один — частый, быстрый. Другой — более медленный, глубокий. Третий — прерывистый, с паузами.

Трое, — пронеслось в голове Алексея. — Там двигаются трое одновременно.

Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Лена стонала — но это был не обычный стон удовольствия. Он был приглушённым, сдавленным, будто ей что-то мешало дышать. Или кто-то. Из горла вырывались только обрывки звуков: «Ммм... мхм... ннн...» — словно её рот был занят.

И тут он услышал этот звук. Влажное, ритмичное причмокивание. Сосущий звук. Такой, какой бывает, когда... когда губы скользят по чему-то твёрдому, когда рот наполнен.

Алексей закрыл глаза, и картинка встала перед ним с ужасающей ясностью. Лена на коленях. Её красные губы, которые он целовал сегодня утром на прощание, сомкнуты вокруг чужой плоти. Она двигает головой вперёд-назад, вперёд-назад, и этот звук — результат её стараний.

За стеной раздался мужской голос. Низкий, с хрипотцой — кажется, Вадим:

— Молодец, Лена... вот так... глубже...

Сосущий звук усилился, стал более частым. Лена застонала — точнее, попыталась застонать, но звук вышел сдавленным, перекрытым.

Другой голос — Колян, его ни с кем не спутаешь, гундосый, довольный:

— Сразу троих берёшь, а? Глотай, глотай...

Сразу троих. Слова ударили Алексея, как обухом по голове. Он физически почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Она обслуживает троих одновременно. Один у неё во рту. Двое других... где?

Шлепки тел продолжались. Ритмичные, влажные. Теперь он различал их отчётливо. Один источник — ближе к окну, возможно, на кровати. Другой — чуть дальше, с более глухим звуком, будто на полу или у стены. И ещё движения — те, что сопровождались сосущими звуками, — прямо под окном, буквально в метре от него.

— Глубокая глотка у твоей жены, Игорёк, — донёсся голос Стаса, спокойный, с ленцой, как будто он комментировал футбольный матч. — Редкий талант.

Игорь что-то ответил, но неразборчиво — его голос был тише, может, он был дальше, а может, просто не хотел, чтобы его слышали снаружи.

Лена снова застонала — на этот раз громче, потому что, видимо, на секунду освободила рот. Но стон тут же прервался новым сосущим звуком, ещё более глубоким, ещё более отчаянным.

— Да, вот так... — выдохнул кто-то. — Не останавливайся.

Алексей сидел под окном, вжавшись спиной в холодные доски, и слушал, как его жену имеют четверо мужчин. Потому что теперь он не сомневался: там, в этой спальне, происходило именно то, что он себе представлял. И даже больше.

Она с ними со всеми. Одновременно. Она пьяная, она возбуждённая, она позволяет им всё. И она... она, кажется, получает удовольствие.

Эта мысль добила его окончательно. Не насилие. Не принуждение. Она хотела этого. Её тело отвечало им. Её стоны — пусть сдавленные, приглушённые — были стонами наслаждения. Он знал эти звуки. Он слышал их в их собственной спальне, в их квартире в Заводском районе, когда они занимались любовью. Но сейчас они звучали иначе — громче, свободнее, будто она наконец-то отпустила себя.

— Повернись, — донёсся голос Вадима. — Да, так. Теперь ты.

Звуки изменились. Сосущий шум прекратился. Вместо него раздался новый стон Лены — уже не сдавленный, а полный, грудной, переходящий почти в крик. И ритмичные шлепки стали громче, чаще. Один из них вошёл в неё. И, судя по тому, что сосущий звук исчез, теперь её рот был свободен.

— Да!.. Да!.. — выкрикнула она, и этот крик пронзил Алексея насквозь. — Ещё!..

Мужской смех. Довольный, сытый.

— Хорошая девочка. Очень хорошая.

Алексей уткнулся лбом в колени. Слёз не было — они высохли где-то внутри, не добравшись до глаз. Была только пустота. Огромная, звенящая пустота, в которой метались обрывки звуков из спальни: стоны, шлепки, хриплое дыхание мужчин, её крики.

Я сам это сделал. Я привёл её сюда. Я нарядил её. Я подтолкнул. И теперь она там, с ними, и я не могу её остановить. Не могу даже войти. Потому что я сам этого хотел.

Он хотел увидеть её с другим. Хотел почувствовать эту острую, болезненную смесь ревности и возбуждения. Но реальность превзошла все фантазии. В его воображении это была камерная сцена: она и один мужчина. Может, двое. Но не так. Не четверо. Не одновременно. Не с этими словами, которые они говорят ей там, за стеной.

— А теперь я, — снова голос Стаса. — Иди сюда.

Звуки переместились. Шаги. Скрип кровати. Лена что-то сказала — неразборчиво, пьяно, — и мужчины засмеялись.

— Нет, так, — сказал Вадим. — На колени. Оба.

Оба? Кто оба?

Алексей не успел додумать. Сосущий звук возобновился, но теперь он был другим — более медленным, глубоким, с паузами. И почти сразу к нему добавился второй такой же, но в другом ритме. Она делает это двум мужчинам одновременно. А третий, судя по возобновившимся шлепкам и её приглушённым вскрикам, вошёл в неё сзади.

Его жена. Его Лена. С тремя мужиками одновременно. Четвёртый, видимо, ждал своей очереди или просто смотрел.

Алексей почувствовал, как к горлу подступает желчь. Его затошнило. Он сглотнул, пытаясь подавить рвотный позыв, и зажал уши ладонями. Но звуки всё равно проникали — приглушённые, но узнаваемые. Стоны. Шлепки. Влажные звуки. Её крики, которые становились всё громче, всё отчаяннее.

— Давай, Лена, кончай, — прорычал кто-то. — Кончай с нами!

И она закричала. Громко, протяжно, срываясь на визг. Этот крик Алексей узнал. Так она кричала только в моменты наивысшего наслаждения, когда теряла контроль над собой. И сейчас она кричала так же — но не для него. Для них.

Крик оборвался. Послышалось тяжёлое дыхание, мужские голоса — довольные, расслабленные. Кто-то закурил — Алексей почувствовал запах табачного дыма, потянувшийся из приоткрытого окна.

— А ты хороша, Ленка, — сказал Колян. — Я не ожидал.

— Я же говорил, — ответил Игорь. Голос его звучал странно — не гордо, а скорее устало.

— Ладно, дайте ей отдышаться, — добавил Вадим. — Потом продолжим. Ночь длинная.

Потом продолжим.

Алексей отполз от окна. Ноги не слушались, руки дрожали. Он полз по мокрой траве, как раненое животное, подальше от этого домика, от этих звуков, от этой реальности, которую он сам создал.

Он не помнил, как добрался до своего семейного корпуса. В комнате пахло детской присыпкой и молоком. Одна из мамаш тихо укачивала малыша, напевая колыбельную. Другая спала, отвернувшись к стене. Алексей рухнул на свою койку, не раздеваясь, и уставился в потолок.

В голове крутилась одна фраза, услышанная сквозь окно: «Сразу троих берёшь. Глубокая глотка».

Он закрыл глаза, но вместо темноты увидел её — Лену, стоящую на коленях между чужими мужскими ногами, с красными, размазанными губами, с безумными от возбуждения глазами. Увидел, как она берёт в рот одного, пока другие двигаются в ней. Увидел, как она кричит от оргазма, запрокинув голову.

И самое страшное — он почувствовал, как его собственное тело реагирует на эти образы. Предательски, стыдно, неконтролируемо. Он ненавидел себя за это. Ненавидел Лену за то, что она там делала. Ненавидел этих мужиков. Ненавидел весь мир.

Но больше всего он ненавидел правду, которая теперь стучала в висках вместе с пульсом: Ты хотел этого. Ты мечтал об этом. Ты планировал это. И ты получил именно то, что заслужил.

Ночь тянулась бесконечно. Где-то в соседней комнате плакал ребёнок. На Волге гудел теплоход. А в домике номер двенадцать, в ста метрах от него, его жена спала — или не спала — в окружении четырёх мужчин, которые только что познали её так, как он не познавал никогда.

И утром он должен будет позвонить ей. Услышать её голос. Сделать вид, что ничего не знает.

Алексей повернулся на бок и беззвучно, одними губами, прошептал в темноту:

— Лена... что же мы наделали...

Ответа не было. Только тишина, изредка прерываемая детским плачем и далёким лаем собак.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555/