Дмитрий услышал звук ключа в замке и отложил телефон экраном вниз — старая привычка, оставшаяся с тех пор, как он прочитал где-то, что перевёрнутый телефон перед женой символизирует открытость. Он сам не верил в такие мелочи, но жест прижился, и теперь рука сама совершала это микродвижение, стоило входной двери щёлкнуть. Это был их с Анной ритуал: сначала звук ключа, потом лёгкий скрежет — она всегда цеплялась плечом за косяк, потому что входила слишком быстро, будто врывалась, — затем короткая пауза, пока она снимала обувь, и тихий выдох, который он угадывал безошибочно. Сегодня выдох был длиннее обычного.

Он поднялся из кресла, захватив с журнального столика пульт и бессознательно убавляя громкость телевизора до едва различимого бормотания. В коридоре горел тёплый свет, и на фоне этого света её силуэт выглядел как акварельный рисунок, который кто-то оставил под дождём. Пальто сползло с одного плеча, волосы, утром собранные в строгий узел, рассыпались по правой стороне, и Анна, не оборачиваясь к нему, потянулась рукой к шее.

Это движение он знал слишком хорошо. Подушечки пальцев вдавливались глубоко, почти с отчаянием, пытаясь размять мышцу, проходящую вдоль лопатки. Когда она так делала, её локоть поднимался под странным углом, и вся поза становилась немного птичьей, уязвимой.

— Тяжёлый день? — спросил Дмитрий.

Вопрос прозвучал глупо, едва слетел с губ. Семь лет брака научили его, что такие вопросы задают не ради ответа, а ради того, чтобы человек услышал в голосе интонацию, означавшую: «Я здесь, и я никуда не денусь».

Анна наконец повернулась к нему. Уголки губ дёрнулись в попытке улыбнуться, но улыбка вышла усталой, словно смазанной.

— Нет, просто... последние две недели чёртов отчёт, и сегодня три совещания подряд. Спина сводит.

Дмитрий подошёл ближе. Он забрал у неё пальто, повесил на крючок, а когда его пальцы коснулись её плеч, Анна вздрогнула — не от холода, а от того, как резко напряжение отозвалось на прикосновение. Ему показалось, что под его ладонями не кожа и ткань блузки, а натянутые струны. Мышцы под лопатками были каменно-твёрдыми, и он, погладив большими пальцами вдоль позвоночника, нащупал узел с левой стороны — горячий, словно воспалённый, — и замер.

— Сильно болит? — спросил он тихо.

— Терпимо. Просто я, наверное, слишком много сижу в одной позе. Знаешь это ощущение, когда плечи врастают в уши?

Она попыталась пошутить, но её голос дрогнул на слове «уши», и шутка не случилась. Дмитрий промолчал. Он убрал руки, давая ей пройти в гостиную, а сам на минуту задержался в коридоре, глядя ей вслед. Походка Анны изменилась за последние месяцы: раньше, даже уставшая, она двигалась плавно, почти танцевально, теперь же каждый шаг давался с усилием, будто тело несло на себе невидимый груз.

Они устроились на диване. Анна скинула туфли и поджала ноги под себя, её левая рука снова инстинктивно потянулась к шее. Дмитрий сел напротив в кресле, не на диван, сохраняя пространство, которое ей сейчас было нужно.

— Давай я разберу массаж? — предложил он.

Когда-то это было их традицией: вечерний массаж. Он не был профессионалом, но его руки Анна называла умными. Она ложилась на живот, он садился рядом, разогревал ладони, растирал масло, и в эти моменты комната наполнялась чем-то большим, чем просто физическим контактом. Это была форма разговора без слов — ладони спрашивали, мышцы отвечали, вздохи становились подсказками. Но в последнее время традиция умерла незаметно, похороненная под лавиной дедлайнов и вечерней усталости, когда сил хватало только на то, чтобы доползти до постели.

Анна отрицательно покачала головой.

— Не сегодня. Я как оголённый нерв, даже прикосновения слишком.

Дмитрий кивнул и не стал настаивать. Он понимал это состояние. У него самого оно бывало: кожа делалась гиперчувствительной, и любое касание, даже любящее, казалось вторжением. Он перевёл взгляд на окно, за которым медленно гасли последние отблески заката, и вдруг почувствовал странную, почти физическую боль, глядя на жену. Это была не жалость, нет — жалость унижает, он давно это усвоил. Это было другое: ощущение собственного бессилия перед лицом её усталости. Он мог зарабатывать, мог организовывать быт, мог решать проблемы, но вот взять и снять с неё напряжение, как снимают с вешалки пальто, не получалось.

Анна заметила его взгляд.

— Ты чего? — спросила она.

— Я думаю, — сказал он медленно, подбирая слова, — что мы с тобой взрослые, состоявшиеся люди, а позволяем работе выжимать нас как лимоны. Когда ты в последний раз делала что-то для себя?

— Ну... я купила кофе утром.

— Кофе — не считается.

Анна вздохнула, откинув голову на спинку дивана. Свет торшера упал на её лицо, тени обозначили морщинки в уголках глаз — не возрастные, а мимические, — и Дмитрий вдруг отчётливо вспомнил, как она смеялась три года назад, в отпуске на море. Тогда они целый день провели на пляже, Анна засыпала прямо на песке, а он смотрел, как волны слизывают следы от её ступней. Она проснулась без единой напряжённой мышцы, расслабленная, как довольная кошка. И он тогда подумал: «Вот такой я хочу видеть её всегда».

— Я серьезно, — продолжил он. — Ты пашешь на трёх проектах одновременно, у тебя уже хронический спазм. Помнишь, ты говорила про массаж?

— Я говорила тысячу раз.

— Ну так что?

— Дима, это дорого. Хороший массаж, не десять минут в спа-уголке торгового центра, а настоящий, профессиональный — это дорого. А ещё нужно время, запись, ехать...

— Давай я обо всём позабочусь, — перебил он.

Анна открыла глаза и посмотрела на него с сомнением. Дмитрий знал этот взгляд — так она смотрела, когда решала, стоит ли ему доверить какое-то дело. Он улыбнулся, стараясь вложить в улыбку всю уверенность, на какую был способен.

— Я найду место. Я оплачу. Я даже запись сделаю. Тебе останется только приехать и лечь.

— Звучит слишком хорошо, — пробормотала Анна.

— Так и задумано, — подхватил он.

Она сдалась быстрее, чем он ожидал, — видимо, усталость перевесила скепсис.

— Ладно, — сказала она. — Уговорил. Но выбирай место без этой эзотерической музычки с китами и причитаниями про чакры. Я хочу руки, просто руки, которые знают, что делать.

— Обещаю, — кивнул Дмитрий, и в груди у него разлилось тепло — то самое, какое бывает, когда предвкушаешь подарить кому-то радость.

Они посидели ещё немного, перебросились парой фраз о прошедшем дне, но разговор постепенно сошёл на нет. Анна отправилась в ванную, а Дмитрий остался в гостиной. Он слышал, как журчит вода, как она вздыхает там, за закрытой дверью, и эти звуки казались ему интимнее любых слов.

Он снова взял телефон. Открыл поиск, вбил «премиум массаж четыре руки» и замер, глядя на появившиеся картинки. Гладкие спины, маслянистый блеск кожи, четыре ладони на одном теле. Он не был дураком и понимал, что в индустрии массажа термин «четыре руки» ассоциируется с чем-то на грани эротики. На секунду ему стало не по себе — воображение нарисовало чужие пальцы на её пояснице, на бёдрах, на шее. Кольнуло под рёбрами что-то похожее на ревность, но странную, неоформленную, скорее похожую на щекотку. Он вспомнил слова Анны: «Я как оголённый нерв». И подумал, что, возможно, этому нерву сейчас нужны не его родные, но непрофессиональные ладони, а кто-то, кто сделает всё правильно. Сделает её счастливой, даже если эти руки — не его руки.

Он отогнал мысль, показавшуюся слишком запутанной для позднего вечера, и кликнул на первый попавшийся сайт с хорошими отзывами. «Студия “Эдем”. Массаж в четыре руки. Два опытных мастера. Глубокое расслабление». На фото были спины, много света и чьи-то широкие запястья. Дмитрий задержал взгляд на этих запястьях, потом выдохнул и набрал номер для записи.

Когда Анна вышла из ванной — в халате, с влажными волосами и немного порозовевшей от горячей воды кожей, — он уже отложил телефон и встретил её виноватой улыбкой, которую она не заметила.

— Всё? — спросила она, имея в виду что-то неопределённое: и ужин, и день, и жизнь вообще.

— Всё хорошо, — ответил он. — Я нашёл для тебя массаж.

— Четыре руки? — она хмыкнула, как будто пошутила.

— Четыре, — подтвердил он, и в этот момент понял, что хочет этого не меньше, чем она.

Где-то глубоко, под слоем заботы и усталости, в нём зашевелилось любопытство. Он хотел увидеть её лицо после сеанса — расслабленное, как тогда, на песке. И если для этого понадобятся четыре руки, он заплатит за четыре. И за пять. И за десять. Потому что, кажется, её удовольствие — это и есть то, из чего состоит его собственное.

Анна подошла, положила голову ему на плечо, и на секунду Дмитрий почувствовал, как тяжесть её уставшего тела передаётся ему. Но теперь эта тяжесть не давила, а, наоборот, придавала сил.

— Спасибо, — прошептала она ему в шею.

— Пока не за что, — ответил он.

Но про себя уже знал: это будет не просто массаж.

Дмитрий проснулся от того, что кровать рядом с ним была пуста. Ещё не открыв глаз, он провёл ладонью по простыне — та уже остыла, значит, Анна встала как минимум полчаса назад. Часы на тумбочке показывали начало десятого утра, суббота. Суббота! В обычный выходной жена спала до одиннадцати, а то и до полудня, сворачиваясь калачиком под одеялом и бормоча что-то неразборчивое в ответ на его попытки расшевелить её запахом кофе. Но сегодня была не обычная суббота. Сегодня был день массажа.

Он накинул халат и вышел в коридор. Из ванной доносился шум воды — душ работал на полную мощность, но не равномерно, а с паузами, словно Анна то включала, то выключала его. Дмитрий постоял у двери, прислушиваясь. За шумом воды угадывались и другие звуки: шорох, звяканье, что-то похожее на жужжание. Жужжание? Он нахмурился и тихонько постучал.

— Анют, у тебя всё в порядке?

— Да-да! — ответила она слишком поспешно. — Я просто... готовлюсь.

— К двенадцати часам? — удивился он. — У нас ещё куча времени.

— Ну и что? — донеслось сквозь дверь. — Хочу быть расслабленной заранее.

Дмитрий пожал плечами и отправился на кухню варить кофе. Но любопытство уже поселилось где-то под рёбрами и тихонько там посасывало. Что значит — готовлюсь? Обычно Анна собиралась куда-либо за сорок минут, и это включало душ, макияж и выбор платья. А сейчас она торчала в ванной с самого утра.

Кофе был готов и наполовину выпит, когда дверь ванной наконец открылась. Анна появилась в коридоре, закутанная в банный халат, с полотенцем-тюрбаном на голове, и сразу свернула в спальню, бросив ему на ходу:

— Я ещё минут двадцать.

— Ты с восьми утра в ванной.

— Там было много дел.

— Каких дел? — не удержался он.

Но ответом ему была закрытая дверь спальни.

Дмитрий допил кофе, походил по гостиной, полистал телефон, чувствуя, как растёт внутри странное, незнакомое беспокойство. Оно не было похоже на тревогу — скорее на смутное предчувствие, будто ткань их привычного субботнего утра пошла рябью и перестала быть гладкой.

Он решился и вошёл в спальню без стука.

Анна сидела перед туалетным столиком, наклонившись к зеркалу. Она была всё ещё в халате, но уже без полотенца на голове — влажные волосы рассыпались по плечам, и он заметил, что они как-то иначе лежат. Более объёмные, что ли. А потом понял: она их завила. Мягкие волны спускались к лопаткам, и в воздухе пахло чем-то цветочным — её любимый лак для волос, который она использовала только по особым случаям.

— Ты волосы уложила? — спросил он, не скрывая удивления.

— Да, а что такого? — Анна даже не обернулась. Она сосредоточенно подводила глаза, и её рука двигалась с той особой, почти хирургической точностью, какая бывает только у женщин, творящих макияж не на бегу, а вдумчиво.

— На массаж? Ты укладываешь волосы и красишься на массаж?

— Дима, не начинай. Я хочу чувствовать себя хорошо. Полностью хорошо. С головы до ног. Это ведь мой день, ты сам сказал.

Дмитрий открыл рот, но не нашёлся с ответом. Сел на край кровати и молча наблюдал. В этом было что-то гипнотическое: смотреть, как жена превращается в ту женщину, которой она была, когда они только начали встречаться. Тогда она тоже красилась долго, тщательно, превращая лицо в полотно. Сейчас её движения были те же — отточенные, почти ритуальные. Тональный крем лёг ровно, скрывая следы усталости, тени подчеркнули разрез глаз, тушь сделала взгляд глубже, и, когда Анна слегка припудрила скулы, от неё повеяло чем-то неуловимо праздничным.

Но самым странным было другое.

Закончив с лицом, Анна встала, сбросила халат и осталась в одном белье — простом хлопковом комплекте, который он знал сто лет. Она потянулась к тумбочке, выдвинула ящик, достала что-то маленькое, блестящее, и направилась обратно в ванную.

— Ты куда?

— Я быстро.

— Анют.

Она замерла в дверях. Полуобернулась, и Дмитрий увидел в её руке бритвенный станок — новенький, с розовой полоской. И какой-то тюбик.

— Ты будешь бриться? — спросил он, уже понимая, что вопрос глупый, потому что ответ был очевиден, но его мозг отказывался складывать пазл.

— Не везде, — сказала она уклончиво. — Я хочу быть идеальной.

— Для кого? — вырвалось у него.

Анна посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде он прочитал не раздражение, а скорее удивление — будто она сама до конца не понимала, для кого всё это делает.

— Для себя, — ответила она тихо и скрылась за дверью ванной.

Он остался сидеть на кровати. В висках стучало. Его жена — его уставшая, измотанная работой жена, которая ещё вчера не могла терпеть даже его прикосновений к плечам — сейчас брила зону бикини перед сеансом массажа. Где-то в мозгу щёлкнул переключатель, но вместо ожидаемой ревности пришло что-то другое. Любопытство? Да. И странное, почти неуместное возбуждение пополам с гордостью. Вот, значит, как она расцветает, когда ей обещают заботу.

Он подошёл к окну и уставился на улицу, пытаясь разложить всё по полочкам. Анна была женщиной цельной и не склонной к истерикам. Если она так тщательно готовится, значит, массаж значит для неё больше, чем просто медицинская процедура. Значит, она подсознательно (или сознательно?) готовится к тому, что её тело увидят. И не просто увидят — к нему прикоснутся. Четыре руки. Четыре.

Внутри у него что-то сжалось и отпустило одновременно. Он вспомнил, как вчера набирал «премиум массаж четыре руки» и рассматривал фото. Там были массивные, сильные ладони. И кожа клиенток, блестящая от масла. Чьи-то позвонки, по которым скользили чужие пальцы.

Ревность всё-таки пришла — но не обжигающей волной, а так, краешком. Скорее, это было похоже на укол любопытства: а каково ей будет? А что она почувствует?

Из ванной снова раздался шум воды, на этот раз короткий — видимо, Анна смывала остатки крема или пенки. Дмитрий глубоко вздохнул и попытался вернуть себе равновесие. В конце концов, это он всё затеял. Он хотел, чтобы она расслабилась. Он сам предложил четыре руки. И если для полного счастья ей нужно привести себя в порядок — что ж, это её право.

Через десять минут Анна вышла из ванной уже полностью готовая. На ней было лёгкое платье — то самое, летнее, с запахом, которое он обожал, потому что оно подчёркивало талию и двигалось вместе с ней. На ногах — босоножки на низком каблуке. Маникюр она, оказывается, успела сделать ещё вчера, и теперь её ногти отливали нежно-розовым перламутром.

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь перед ним.

— Ты... ты прекрасна, — честно ответил он. — Но всё это — на массаж? Там же будет масло, тебе волосы испортят, макияж смажется...

— Я знаю, — Анна улыбнулась загадочно. — Но главное — как я себя чувствую до. Понимаешь? Я хочу войти туда женщиной, а не загнанной лошадью. И выйти тоже женщиной.

— Ты всегда женщина, — сказал он тихо.

— Иногда мне нужно напоминать себе об этом, — ответила она, и в её голосе мелькнула такая голая, незащищённая искренность, что Дмитрий осёкся.

Они провели остаток дня почти в молчании. Анна что-то читала на диване, подобрав ноги, и Дмитрий то и дело ловил себя на том, что смотрит на неё. Не просто смотрит — изучает. Как она переворачивает страницы, как поправляет волосы, как улыбается своим мыслям. Он будто увидел её заново — или, вернее, увидел в ней ту женщину, которую повседневность заставила спрятаться.

Время шло к вечеру. Массаж был записан на семь.

В шесть часов Дмитрий начал одеваться. Он выбрал casual — светлые брюки, рубашка поло, достаточные, чтобы выглядеть прилично, но при этом комфортно. Анна ждала его в коридоре, уже обутая, с клатчем в руках.

— Ну что, едем? — спросила она, и в её голосе он уловил нервные нотки, которых не было днём.

— Сейчас, только ключи возьму, — начал он, но осёкся, потому что телефон в его кармане завибрировал.

Он глянул на экран — и внутри у него всё оборвалось.

Номер начальника.

Дмитрий отошёл на кухню, чтобы ответить, но Анна, конечно, всё поняла по его лицу. Разговор длился минуты три. Ему говорили что-то про срочный баг в системе, про то, что всё висит на волоске, что нужен именно он, что без него никак, что заказчик рвёт и мечет, и чтобы через двадцать минут был онлайн. Он кивал, отвечал коротко «да» и «понял», а сам смотрел сквозь дверной проём на жену, чьё лицо медленно гасло.

— Проблемы? — спросила она, когда он повесил трубку.

— Ань... слушай, мне ужасно жаль, — начал он, и голос дрогнул. — Там ЧП на работе. Сервер упал. Если я не подключусь, они потеряют контракт. Это максимум час, но...

— Но на массаж ты со мной не едешь, — закончила она ровным голосом.

— Я приеду, как только освобожусь, клянусь! Я позвоню в студию, предупрежу, что ты будешь одна, — затараторил он. — Ты просто начни без меня, а я подъеду к концу сеанса, может, даже успею...

Анна долго смотрела на него. Он ожидал обиды, может быть, даже слёз, но она лишь кивнула:

— Хорошо. Работа есть работа. Я поеду одна.

— Анют...

— Дима, правда, всё нормально. Я справлюсь. Я взрослая девочка. Езжай к своему серверу.

Она поцеловала его в щёку — быстро, почти формально, — и вышла за дверь.

Оставшись один, Дмитрий прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Внутри боролись досада и странное, стыдное облегчение. Он не хотел признаваться себе, но часть его была рада этой задержке. Потому что теперь он приедет позже. Когда сеанс уже будет идти. Когда её тело уже будет под чужими руками. И он сможет увидеть это не сначала — а в процессе.

Он отмахнулся от этой мысли, сел за ноутбук и погрузился в работу. Но перед глазами всё равно стояла Анна — в лёгком платье, с завитыми волосами и идеально гладкой кожей, — входящая в двери массажной студии.

Одна.

Через час он закончил с багом, захлопнул ноутбук и схватил ключи. В машине он поймал себя на том, что едет быстрее обычного, а сердце колотится так, будто он сам собирается лечь на массажный стол.

Что он там увидит? И главное — что почувствует?

Он не знал. Но хотел узнать.

Дмитрий припарковал машину напротив двухэтажного особняка с тонированными окнами и вывеской «Эдем», стилизованной под восточную вязь. Студия располагалась в тихом районе, где старые липы роняли тень на тротуар, а воздух пах пылью и нагретым асфальтом. Он заглушил двигатель, но из машины вышел не сразу. Посидел минуту, глядя на дверь с матовыми стёклами, за которыми угадывался мягкий золотистый свет. Сердце колотилось где-то в горле.

«Глупость какая, — сказал он себе. — Ты просто встречаешь жену с массажа. Обычный вечер пятницы. Или субботы? Какая разница».

Но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, и он знал, что это не от кофе.

Он вошёл. В нос ударил запах — эфирные масла, что-то древесное, с оттенком лаванды и ещё чего-то сладковатого, неуловимого. Холл был небольшим, но обставленным с претензией на роскошь: приглушённый свет, кожаный диван цвета кофе с молоком, стеклянный журнальный столик с аккуратной стопкой глянцевых журналов, на стене — абстрактная картина, изображающая то ли волны, то ли изгибы женского тела. За стойкой ресепшена сидела девушка модельной внешности — высокая, с длинной шеей и гладко зачёсанными чёрными волосами. На бейджике значилось «Аида».

— Добрый вечер, — поздоровался Дмитрий, стараясь придать голосу уверенность. — У моей жены сеанс, Анна Воронцова, массаж в четыре руки. Я хотел бы пройти к ней.

Девушка улыбнулась профессиональной улыбкой, не коснувшейся глаз.

— Да, госпожа Воронцова у нас. Но, к сожалению, проход в зону массажа для сопровождающих закрыт. Таковы правила студии. Полная конфиденциальность и покой клиентов.

— Я муж, — повторил он, словно это слово должно было открыть любые двери.

— Я понимаю, — Аида наклонила голову чуть вбок, и в этом движении ему почудилась снисходительность. — Но правила едины для всех. Вы можете подождать здесь. Сеанс продлится ещё примерно... — она глянула в монитор, — сорок минут. Могу предложить вам чай или кофе.

Он хотел возразить, даже открыл рот, но осёкся. Скандалить было глупо. Анна бы не поняла. Да и сам он понимал: это не обычный спа-салон, здесь свои законы. Он кивнул, пробормотал «кофе, спасибо» и сел на диван.

Диван оказался неудобным — слишком мягким, проваливающимся в районе поясницы, и Дмитрий, поёрзав, замер. Аида принесла чашку эспрессо на крошечном подносе и вернулась за стойку. В холле повисла тишина, нарушаемая только тихим перестуком клавиш — девушка что-то печатала — и едва различимой музыкой, доносившейся откуда-то из недр студии. Что-то медитативное, с переливами и долгими паузами между нотами.

Он сделал глоток. Кофе был горьким и обжигал язык.

А потом он услышал.

Сначала это было почти ничем — даже не звук, а его отсутствие, какая-то перемена в воздухе, словно музыка на мгновение сделалась громче, а потом стихла, освобождая место чему-то другому. Дмитрий напрягся всем телом и, сам того не желая, повернул голову в сторону коридора, уходящего вглубь студии. Там, за поворотом, были двери массажных кабинетов.

Звук повторился. На этот раз он был длиннее. Тихий, протяжный, вибрирующий на одной ноте. Выдох? Стон? Он не мог сказать точно. Стены здесь были плотными, обитыми чем-то звукопоглощающим, но в этой особенной, ватной тишине малейший шорох становился отчётливым.

Дмитрий задержал дыхание, весь обратившись в слух.

Ещё один звук. Выше. Короче. И — да, определённо — женский.

Кровь прилила к лицу. Он отвёл взгляд, уставился в чашку, но уши уже не слушались приказов. Он ловил каждый шорох, и мозг, предательский, услужливый мозг, достраивал картины одну грязнее другой.

Там его жена. Там четыре руки. Двое мужчин.

Он вспомнил фото с сайта: широкие запястья, маслянистый блеск на чьей-то обнажённой спине. Вспомнил, как Анна утром брилась, завивала волосы, красилась. «Хочу быть идеальной». И теперь эти стоны.

А что, если это не просто массаж?

Он зажмурился. Перед глазами встала картина: Анна на массажном столе, обнажённая, лишь тонкая простыня небрежно прикрывает бёдра. Масло поблёскивает на коже. И четыре мускулистые ладони скользят по её спине, спускаются ниже, к пояснице, к ягодицам, разминают, мнут. Её лицо уткнуто в подголовник, но губы приоткрыты, и вот оттуда и вырывается этот тихий, влажный стон.

Он тряхнул головой, отгоняя видение. Но оно не уходило. Наоборот, обрастало деталями. Ему вспомнилось слово «кавказцы» из отзывов на сайте. Он тогда не придал значения. А теперь мозг услужливо рисовал смуглую кожу, рельефные мышцы, крупные пальцы, которые без стеснения касаются самых интимных зон. И Анна — его Анна! — подаётся навстречу этим прикосновениям, выгибает спину, разводит бёдра...

Дмитрий почувствовал, как внутри поднимается жар. И — стыдно признать — вовсе не только ярость.

Он судорожно вздохнул и скрестил ноги, надеясь, что Аида ничего не заметила. Та, к счастью, была увлечена экраном.

Прошло около десяти минут. Звуки то стихали, то появлялись вновь — иногда это был просто шорох, иногда тихий, почти сдавленный стон, и однажды ему показалось, что он различает слово, но какое — не смог разобрать. Каждый раз, когда из коридора доносился звук, его тело отзывалось помимо воли: напрягались мышцы живота, перехватывало дыхание, и противное, горячее чувство — смесь ревности и возбуждения — растекалось по венам.

Вдруг дверь в конце коридора открылась.

Дмитрий вздрогнул и выпрямился, едва не расплескав остывший кофе.

Из коридора вышел мужчина.

Он был огромен. Это первое, что бросилось в глаза — масштаб фигуры, который делал стандартный дверной проём каким-то игрушечным. На нём был короткий белый халат, наброшенный, кажется, второпях — пояс едва держался, полы расходились на груди, открывая бугрящуюся мышцами грудь, покрытую тёмными волосами. Кавказец — смуглая кожа, резкие, словно вырубленные из камня черты лица, чёрные волосы коротко подстрижены, но на груди и предплечьях их было в избытке. Он был бос, и ступни его, тоже крупные, оставляли на паркете едва заметные следы испарений, словно он только что вышел из жарко натопленной комнаты.

Мужчина двигался мимо дивана, и Дмитрий, стараясь не смотреть прямо, всё же мазнул взглядом по его фигуре. Халат на мгновение распахнулся от движения, и он увидел то, чего не должен был видеть.

Под халатом не было ничего.

И то, что он увидел, заставило его внутренне сжаться. Член — вялый, не возбуждённый, но даже в этом состоянии поражающий размерами — покачивался при ходьбе, тяжело переваливаясь из стороны в сторону. Дмитрий отвёл глаза слишком поздно. Картинка уже отпечаталась в мозгу.

Массажист же, совершенно не замечая посетителя или не придавая ему значения, подошёл к стойке ресепшена и заговорил. Голос у него оказался низким, с характерным акцентом — мягким, южным, тягучим.

— Аида, слушай, — сказал он деловым тоном, без тени смущения. — Женщина хочет продлить ещё на полчаса. Скажи, там, график сдвинуть. Пока не принимаем никого, поняла? До восьми.

— Понял, Аслан, — кивнула администратор и потянулась к телефону.

Женщина хочет продлить. Женщина. Анна.

Дмитрий вцепился пальцами в чашку, так что побелели костяшки. Мысли заметались, как вспугнутые птицы. Она хочет ещё. Она просит добавки. Она там, с этими двумя гороподобными самцами, и ей настолько хорошо, что лишние тридцать минут стоят любых денег, любых сдвинутых графиков.

Аслан тем временем развернулся и, даже не взглянув в сторону Дмитрия, прошествовал обратно в коридор. Его спина под халатом была шириной с платяной шкаф, лопатки двигались, как поршни, и вся фигура источала физическую мощь, животную и несомненную. Дверь за ним закрылась с мягким хлопком.

В холле снова наступила тишина — тяжёлая, звенящая.

Дмитрий откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Кофе в чашке окончательно остыл. Сердце колотилось с утроенной силой. Во рту пересохло. В голове смешались образы: обнажённое тело Анны, блестящее от масла, руки этого Аслана, разминающие её бёдра, и второй, тот, что оставался в комнате, — какой он? такой же огромный? такой же мускулистый? — и её стоны, и этот колоссальный член, который он только что видел, и понимание, что всё это происходит в двадцати метрах от него, за одной-единственной дверью, которую ему нельзя открыть.

Прошло минут пять. Или десять. Или вечность. Время сломалось и потекло как патока.

И вдруг — звук.

На этот раз не тихий стон. Громче. Отчётливее. Сдавленный вскрик, переходящий в долгий, вибрирующий высокий звук, который уже ни с чем нельзя было спутать.

Дмитрий резко открыл глаза. Дыхание перехватило. Аида на ресепшене подняла голову, но тут же опустила — то ли ей было всё равно, то ли она привыкла к таким звукам.

Он замер, обратившись в один сплошной комок нервов. Потому что этот крик — теперь, когда он слышал его так ясно, так близко — этот крик был до ужаса, до дрожи похож на голос его жены.

Оргазм. Анна кричала в оргазме.

Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он вцепился пальцами в край дивана, заставляя себя не вскочить. Не вломиться туда. Не закричать. Ревность — острая, как осколок стекла, — полоснула по горлу. Но вместе с ней пришло и другое — то самое, стыдное, от чего он пытался отмахнуться последние два дня. Жгучее, болезненное возбуждение. Член в брюках заныл, требуя внимания.

Она там. Она кончает. От их рук.

Прошло ещё десять минут. Тишина. Мягкая, вязкая. Дверь открылась.

На этот раз из коридора вышла Анна.

Дмитрий поднял глаза и на мгновение замер, забыв обо всех своих терзаниях. Она была... сияющей. Другого слова он не находил. Лицо, которое утром ещё хранило следы усталости, теперь светилось изнутри. Щёки розовые, разгорячённые, на лбу — лёгкая испарина. Волосы, старательно завитые утром, растрепались, превратившись в небрежные, влажные от масла и пота пряди, спадающие на плечи. Макияж немного смазался — тушь чуть осыпалась под нижними ресницами, помада стёрлась, и губы теперь были припухшими, ярко-розовыми, как после долгих поцелуев.

Но главными были глаза. Они сияли влажным, глубоким блеском — так смотрят женщины после хорошего секса: расслабленно, довольно, чуть сонно.

— Дима? — она заметила его и расплылась в улыбке. — Ты приехал всё-таки! Как работа?

— Всё хорошо, — он заставил себя подняться на ноги. Колени слегка подрагивали. — Управился быстро. Как... как ты?

— Ох... — она выдохнула и потянулась всем телом, словно довольная кошка. — Это волшебство. Честное слово. Они так хорошо размяли спину, ты не представляешь. Вот здесь, — она дотронулась до лопатки, — этот проклятый узел, который мучил меня месяц, просто исчез. Растаял. И шея... — она покрутила головой, демонстрируя свободу движений. — Никакой боли. Чудеса.

— Рад слышать.

— Они настоящие профессионалы, Дима. Знаешь, мне кажется, нужно ходить раз в неделю. Если можно, конечно. Это дорого, но оно того стоит. Правда.

— Раз в неделю, — повторил он, словно пробуя слова на вкус.

— Ну да. С хорошим массажистом надо закреплять результат. Аслан — один из них, тот, что постарше, — у него просто золотые руки. Я серьёзно. Я таких мастеров ещё не встречала. Он говорит, у меня хроническое перенапряжение, и если я не буду разгружать мышцы регулярно, всё вернётся.

Дмитрий молчал. Он смотрел на жену и пытался совместить две реальности. Одну — где она только что, возможно, кричала в оргазме под руками двух мускулистых кавказцев. Вторую — где она стоит перед ним, счастливая и расслабленная, и с восторгом рассказывает про профессионального массажиста с золотыми руками. Эти реальности не совмещались. Они разъезжались, как две половины разбитой тарелки.

— Ты чего застыл? — Анна легко толкнула его в плечо. — Ревнуешь?

Это был шутливый вопрос — она даже улыбалась. Но Дмитрий вдруг понял, что не может ответить. Слова застряли в горле.

— Нет, — выдавил он наконец. — Просто подумал о работе. Поехали домой?

— Поехали. Я так хочу есть! И пить. И спать. И вообще, чувствую себя обновлённой.

Она взяла его под руку, прижалась плечом. От неё пахло маслами — что-то миндальное, с ноткой цитруса, — и ещё этим, другим, что не спутаешь ни с чем: запахом разгорячённого, удовлетворённого женского тела.

Они вышли в вечернюю прохладу. Анна до сих пор слегка покачивалась, словно после бокала хорошего вина, и улыбалась, запрокинув голову к первым загорающимся звёздам. Дмитрий, открывая ей дверцу машины, старался не думать о том, что именно — или кто именно — заставил её так улыбаться.

Но когда он сел за руль и повернул ключ зажигания, его руки дрожали. И от ревности. И от возбуждения. И от стыда за это возбуждение.

— Ты не против, если я запишусь ещё? — спросила Анна по дороге. — На следующей неделе. Раз в неделю, как они сказали.

— Я сам запишу тебя, — ответил он, не узнавая собственного голоса.

И это была правда. Он уже знал, что запишет. И приедет снова. И снова будет сидеть в этом холле, слушать эти звуки и сходить с ума от того, во что превращается его образцовая, счастливая семейная жизнь.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555/donate