Утро (или то, что от него осталось) ворвалось в номер 317 тяжёлым, пульсирующим стуком. Саше казалось, что кто-то методично колотит ему прямо по вискам молотом — медленно, настойчиво, с той особенной ритмичностью, которая рождается только в глубинах похмелья. Он открыл глаза и сразу пожалел об этом. Свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, был слишком белым, слишком резким, словно кто-то нарочно направил в лицо прожектор. Воздух в комнате стоял густой, почти осязаемый — тяжёлая смесь вчерашнего алкоголя, пота, женских духов и чего-то мерзкого-мускусного, от чего горло мгновенно пересохло.

Стук не прекращался.

Саша приподнялся на локтях. Тело ныло, как после тяжёлой тренировки, мышцы помнили каждое движение прошлой ночи — каждое напряжение, каждый толчок, каждое влажное, горячее скольжение. Он был совершенно голым. Член, несмотря на чудовищное похмелье, стоял твёрдым и тяжёлым — утренняя эрекция, которая почему-то не желала отступать даже сейчас, когда часы уже показывали начало второго дня. Саша посмотрел на кровать рядом. Мать спала, повернувшись к нему спиной. Простынка, которую он вчера так осторожно накинул, сползла, открывая изгиб бедра, округлость ягодицы и тёмные следы на коже — синяки, засосы, красные отпечатки чужих ладоней. Между её ног всё ещё блестела едва заметная влажная дорожка. Сердце Саши сжалось — стыд, нежность и что-то тёмное, запретное, чему он ещё не мог дать имени.

Стук повторился — уже громче, настойчивее.

Саша встал, пошатнулся, схватил первое, что попалось под руку — своё вчерашнее трико Зорро, — но не успел даже натянуть. Он подошёл к двери, приоткрыл её ровно настолько, чтобы выглянуть в щель, и сразу почувствовал, как холодный воздух коридора ударил по обнажённому телу.

В коридоре стояла Люба.

Рыжеватые волосы были растрёпаны, макияж вроде свежий, но уже размазанный, губы припухшие. На ней был только тонкий халат отеля, едва запахнутый, и Саша невольно заметил, как под тонкой тканью проступают тяжёлые груди и тёмные соски. Она улыбнулась — медленно, хищно, с той самой ленивой сытостью, которая бывает только после долгой, пьяной ночи.

— Доброе утро, красавчик, — промурлыкала она низко, чуть хрипло. — Я подумала, вдруг тебе нужен... утренний массаж. Или что-нибудь послаще. Минет, например. Очень хороший, глубокий. Я вчера не успела тебя как следует попробовать.

Она шагнула вперёд, пытаясь протиснуться в номер. Саша инстинктивно прижал дверь плечом, держа её одной рукой, другой прикрывая себя. Полотенце он так и не взял. Член стоял открыто, тяжёлый, венозный, с блестящей головкой. Люба заметила это сразу. Её взгляд потемнел, губы приоткрылись.

— Ого... ты уже готов. Пусти меня, Саша. Я быстро. Никто не узнает.

— Нет, — голос у него вышел хриплым, почти чужим. — Не сейчас. Мама... она спит.

Люба рассмеялась тихо, грудно.

— Мама? Какая трогательная забота о «жене». Ну ладно... я подожду.

Она не уходила. Стук в дверь продолжился — теперь уже её пальцы барабанили по дереву легко, игриво, но настойчиво. Саша закрыл дверь, привалился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

За спиной послышался шорох простыней. Вика проснулась.

Она села на кровати, придерживая простынку у груди. Лицо её было бледным, под глазами тёмные тени, помада давно стёрлась, оставив только лёгкий розовый след на губах. Взгляд, которым она обвела комнату, был полон такого глубокого, почти болезненного смущения, что Саша почувствовал, как у него самого горят щёки. Она увидела его — голого, с явной эрекцией, стоящего у двери. Увидела разбросанные вещи, пятна на ковре, пустые бутылки. Увидела следы на собственном теле, которые теперь, при дневном свете, выглядели ещё более откровенно.

— Боже... — прошептала она едва слышно, закрывая лицо ладонями. Пальцы дрожали. — Саша... что я наделала...

Он не знал, что ответить. Слова застряли где-то глубоко внутри. Он просто пошёл в ванную, закрыл за собой дверь и встал под душ. Горячая вода хлестала по коже, смывая вчерашний пот, запахи чужих тел, следы помады на шее и груди. Но внутри ничего не смывалось. В голове крутились обрывки: стоны Кати и Оксаны, влажное чавканье рта Любы в коридоре, вид матери на кровати — развороченной, залитой спермой. Член под водой всё ещё стоял, болезненно пульсируя.

Вика вошла в душ позже — долго, очень долго. Саша слышал, как вода льётся почти полчаса. Он сидел на краю кровати, уже одетый в то, что нашлось чистого среди хаоса: джинсы и свитер. Вещи матери были помяты, испачканы вином и чем-то белёсым, засохшим. Корсет валялся на полу разорванный, трусики — прозрачные, порванные в нескольких местах — лежали под стулом. Саша аккуратно сложил всё в чемодан, стараясь не смотреть слишком долго.

Когда Вика вышла из ванной, она была уже в обычной одежде — свитер, джинсы, волосы мокрые, зачёсанные назад. Лицо всё ещё горело стыдом, но взгляд стал твёрже. Они не стали обсуждать. Не стали завтракать. Не стали даже упоминать, что отель забронирован на все выходные. Просто молча собрались и вышли.

На ресепшене Вика вернула ключ-карту. Голос её звучал ровно, почти по-деловому, только лёгкая хрипотца выдавала вчерашнее.

— В номере... бардак. Очень большой. Пожалуйста, не делайте скандала. Свяжитесь со мной лично, я всё компенсирую. Полностью.

Администратор кивнул, не задавая вопросов. Они вышли на улицу. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, свежий, колючий, с запахом реки и мокрых сосен. Машина завелась с первого раза. Они поехали обратно в город.

Молчание в салоне было густым, почти физическим. Радио не включали. Саша смотрел в окно, Вика — на дорогу. Только однажды, на одном из светофоров, она тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Саша... пожалуйста... никому. Никогда. Папе будет... очень тяжело.

Он кивнул, не поворачивая головы.

На посту ГАИ их остановили. Обычная проверка. Инспектор попросил документы, потом внимательно посмотрел на Вику и попросил выйти. Саша остался в машине. Он видел, как мать идёт за инспектором к зданию поста — прямая спина, уверенная походка, но плечи чуть сгорблены. Прошёл почти час.

Когда она вернулась, лицо её было бледнее обычного. Она села за руль, завела мотор и только тогда, глядя прямо перед собой, сказала с горькой, вымученной улыбкой:

— К тем вчерашним ещё четыре. Оказывается, перегар держится дольше, чем я думала.

Она попыталась рассмеяться, но звук вышел сухим, ломким. Саша молчал. Машина тронулась дальше. Дорога разматывалась под колёсами, серый ноябрьский пейзаж плыл за окном. В салоне пахло её духами — теми же, что вчера, сандалом и ванилью, — и лёгким, едва уловимым запахом вчерашнего вина, который всё ещё держался в её волосах.

Вика снова заговорила, уже тише:

— Саша... пообещай мне. Никто никогда не узнает. Ни одна душа. Это... это было ошибкой. Всей этой ночи не было.

— Обещаю, мам, — сказал он тихо. — Никто не узнает.

Неделя началась для Вики не так, как все предыдущие за последние годы. Обычно она входила в офис «Л&Ш» с той лёгкой, почти царственной уверенностью, которая заставляла воздух вокруг неё слегка вибрировать, а взгляды коллег — задерживаться чуть дольше положенного. Сегодня же она шла по знакомому коридору, словно по тонкому льду, который мог треснуть от одного неверного шага. Сердце колотилось тяжело, глухо, где-то в самой глубине груди, и каждый удар отдавался в висках тупой, ноющей болью похмелья, которое так и не отпустило до конца.

Вика старалась стать незаметной. Она опустила голову, пряча глаза за тяжёлыми волнами тёмных волос, которые сегодня не стали укладывать в привычные мягкие локоны — просто собрала в низкий хвост. Юбка-карандаш, всегда такая уверенная и облегающая, сегодня казалась слишком тесной, слишком откровенной. Каждый шаг отдавался в бёдрах лёгкой, почти болезненной памятью: как те же бёдра пару дней назд широко раздвигали чужие ладони, как кожа горела от жадных хваток, как тело предавало её снова и снова, выгибаясь навстречу тому, что она теперь не могла даже назвать по имени. Она прошла мимо открытых дверей переговорных, мимо стеклянных перегородок, за которыми уже кипела обычная жизнь агентства, и почувствовала, как по спине пробежала холодная, липкая волна стыда. Сколько из них видели? Сколько касались? Сколько оставили на ней свои следы — синяки, засосы, густые, вязкие потёки, которые она отмывала в отеле под душем почти до крови?

Она села за свой стол в самом углу открытого пространства, как мышка, как тень. Но тени в этом офисе не умели прятаться. Катя, Люба и Оксана заметили её сразу.

Сначала шутки были почти невинными. Лёгкими, как утренний кофе.

— О, Вика, доброе утро, королева вечера, — пропела Катя, проходя мимо и слегка коснувшись её плеча. Пальцы были тёплыми, слишком тёплыми. — Ты в пятницу так всех зажгла... мы до сих пор отойти не можем.

Люба, сидевшая через два стола, откинулась на спинку кресла и улыбнулась — медленно, с той самой сладкой, тягучей иронией, от которой у Вики внутри всё сжалось.

— Да, особенно когда ты на сцене стояла... все мужики в зале чуть слюни не подавились. А твой «муж» — просто огонь. Где ты такого красавца держала, а?

Оксана молчала, но её длинные ресницы дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то острое, почти голодное. Они переглянулись — трое, как всегда, одним взглядом. Вика попыталась улыбнуться в ответ, но губы вышли деревянными. Она опустила глаза в монитор, делая вид, что погружена в отчёт, который на самом деле уже трижды перечитала и ничего не поняла.

К обеду шутки стали острее. Злее. Они резали, как тонкое лезвие по уже воспалённой коже.

— Слушай, а твой муж так... активно тебя охранял, — протянула Люба, подходя ближе и облокачиваясь на край стола. Запах её духов — тяжёлый, сладко-мускусный — ударил Вике в лицо. Или это он тебя так разогревал перед танцами? Потому что после сцены ты уже... ну, ты понимаешь.

Катя хихикнула, наклоняясь так, чтобы её грудь в глубоком вырезе почти коснулась плеча Вики.

— А мы вот с девчонками подумали... может, тебе стоит почаще мужа на корпоративы брать? Чтобы все знали, что ты не одна. Хотя, судя по тому, как ты танцевала... тебе, кажется, и одной было очень даже неплохо.

Вика почувствовала, как щёки заливает жар. Она сжала пальцы на мышке так, что костяшки побелели. Внутри всё дрожало — тонкой, мучительной дрожью стыда и страха. Она не знала, как смотреть им в глаза. Не знала, как дышать в этом офисе, где каждый взгляд теперь казался ей обвиняющим, каждый шёпот — намёком. Она была переебана. Множеством коллег. Множеством рук, ртов, членов. И теперь они все знали. Или почти знали. А те, кто не знал, скоро узнают — потому что в таком месте секреты живут недолго.

Ближе к обеду на телефон пришло сообщение. Номер незнакомый, но имя в контактах всплыло мгновенно: Виктор. Тот самый, чьи ладони она помнила на своих бёдрах, чей голос шептал ей в ухо что-то грязное и возбуждающее, пока она уже не соображала, где верх, а где низ.

«Красавица, в пятницу было невероятно. Когда продолжим? У меня сегодня свободный кабинет до вечера. Жду тебя»

Вика почувствовала, как внутри всё обрывается. Пальцы дрожали. Она нажала «заблокировать» так резко, что телефон чуть не выскользнул из рук. Сердце колотилось где-то в горле. Нет. Больше никогда. Это была ошибка. Всё это — ошибка.

Но ошибка не собиралась уходить.

Люба подошла почти сразу — словно ждала. Она села на край стола Вики, закинув ногу на ногу, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой вчера в коридоре Саша не смог отказать.

— Вика, солнышко, — начала она ласково, почти заботливо. — Мне тут Виктор пожаловался. Говорит, ты его заблокировала. Не хочешь продолжить то «общение», которое так хорошо начиналось в отеле. А ведь он очень расстроился.

Вика подняла глаза. В горле пересохло.

— Это была ошибка, Люба. Всё. Я... я не помню даже половины. Я была пьяная. Это никогда не повторится. Скажи ему, что между нами ничего не будет. Никогда.

Люба рассмеялась — тихо, низко, с той самой интонацией, от которой у Вики по спине пробежал холодок.

— Ошибки, Вика, надо уметь оплачивать. Ты так красиво платила... всем сразу. А теперь хочешь просто взять и забыть? Не получится, милая. За ошибки платят. И ты заплатишь. Ответь Виктору. Прямо сейчас. Скажи, что сегодня после обеда ты будешь в маленькой переговорной на третьем этаже. Он ждёт.

Вика покачала головой. Губы дрожали.

— Нет. Я не буду. Это конец.

Люба наклонилась ближе. Её дыхание коснулось уха Вики — горячее, пахнущее кофе.

— У меня есть записи, Вика. Много. Очень подробные. Где ты ведёшь себя... совсем не так, как сейчас. И мне бы очень не хотелось, чтобы эти видео случайно попали к твоему мужу. Представляешь, как он обрадуется, увидев, какая ты на самом деле... королева корпоратива.

Вика замерла. Кровь отхлынула от лица.

— Ты не сделаешь это.

Люба достала телефон. Пальцы пробежали по экрану. Она повернула экран к Вике.

Первое видео. Короткий кусок. Вика на коленях между двумя мужчинами — один спереди, глубоко в горле, второй сзади, резко входя в неё. Её собственное лицо — размазанная помада, полуприкрытые глаза, выгнутая спина. Влажные звуки, стоны, которые она сама не узнавала. Вика почувствовала, как желудок сжался.

Люба нажала «отправить» в чат.

— Это тебе. Для памяти. А сейчас... смотри.

Второе видео. Ещё хуже. Она между троими — одновременно в вагину и в анус, третья рука сжимает грудь. Её тело дрожит, выгибается, принимает всё. Глаза закатываются. Губы приоткрыты в беззвучном крике удовольствия.

Люба снова нажала «отправить».

— А это... уже мужу. В твой семейный чат. Сейчас.

Вика ахнула. Слёзы мгновенно хлынули из глаз — горячие, солёные, обжигающие.

— Нет... Люба, пожалуйста... не надо...

Она рыдала уже в голос, закрывая лицо ладонями. Плечи дрожали. Всё тело тряслось от унижения, от ужаса, от того, что её жизнь — идеальная, выстроенная годами — сейчас могла рухнуть одним нажатием пальца. Люба ждала, пока рыдания чуть утихнут. Потом мягко, почти нежно, погладила Вику по плечу.

— Ой... я, кажется, перепутала. Прости, солнышко. Я не мужу отправила. Я отправила... твоему «мужу». Тому самому красавцу, которого ты привела на корпоратив. Саше. Твоему сыну.

Вика подняла залитое слезами лицо. Глаза были огромными, полными ужаса.

Люба улыбнулась — медленно, победно.

— Так что теперь ты будешь хорошей девочкой. И будешь делать то, что тебе говорят. Потому что иначе... твой муж увидит, какая у него жена, мать его детей на самом деле шлюха.

Вика молчала долго. Слёзы текли по щекам, капая на клавиатуру. Внутри всё рушилось — медленно, мучительно, но уже необратимо. Она вспомнила Сашу — его взгляд вчера в номере, его обещание молчать, его тёплую руку на руле по дороге домой. И поняла: она не имеет права рисковать. Не имеет права потерять и его тоже.

Она медленно, дрожащими пальцами разблокировала Виктора.

Написала короткое сообщение.

«Сегодня после обеда. Переговорная 3-14».

Отправила.

Люба удовлетворённо кивнула и встала.

— Умница. Вот видишь, как всё просто. За ошибки надо платить, Вика. И ты теперь будешь платить. Красиво. Приятно. И часто.

Вика осталась сидеть за столом. Руки лежали на клавиатуре, но пальцы не двигались. Внутри неё что-то сломалось — тонкое, хрупкое, то самое, что раньше называлось гордостью. Теперь там была только пустота, наполненная стыдом, страхом и тяжёлым, вязким ощущением, что обратного пути уже нет.

Рабочий день продолжался. За окнами падал первый снег. А внутри Вики начало медленно, мучительно разгораться новое, страшное и неизбежное пламя отчаяния.

День тянулся вязко, как густой мёд, в котором каждый миг застревал, не желая отпускать. Вика сидела за своим столом, стараясь стать ниже, меньше, незаметнее, раствориться в сером свете монитора, но тело предательски помнило произошедшее. Кожа под тонкой блузкой горела там, где чужие ладони оставили следы, которые она тщательно замазывала тональным кремом утром. Между бёдер пульсировала тупая, тяжёлая память — не боль, а что-то глубже, стыдное, сладкое и невыносимое одновременно. Она переписывалась с Виктором. Сообщения приходили одно за другим — короткие, властные, пропитанные той самой самоуверенностью, которую она вчера чувствовала на своей коже.

«Ты была такой послушной. Сегодня хочу почувствовать твой рот. По-настоящему. Маленькая переговорная на третьем этаже. Ключи у охраны. Жду через двадцать минут».

Пальцы Вики дрожали. Она хотела отказаться. Хотела написать, что всё кончено, что она больше никогда... Но в телефоне были два видео, которые Люба уже отправила ей «для памяти». Она видела себя — размазанную, выгнутую, принимающую. Слёзы снова подступили к глазам, но она сжала зубы и встала. Ноги несли её почти против воли по коридору к посту охраны. Ключи от переговорной 3-14 она взяла, не глядя в глаза охраннику. Металл был холодным и тяжёлым в ладони, как приговор.

Комната была маленькой, почти камерной — овальный стол, четыре стула, приглушённый свет лампы над головой и тяжёлые шторы, которые она сразу задёрнула. Воздух здесь пах старым деревом, пылью от кондиционера и едва уловимым ароматом вчерашнего кофе. Виктор уже ждал в коридоре. Высокий, широкоплечий, с той самой хищной улыбкой, которую она помнила по ночи в отеле. Он не стал тратить время на слова. Просто расстегнул ремень, глядя на неё сверху вниз.

— На колени, красавица.

Вика опустилась. Колени коснулись холодного ковра. Стыд обжёг щёки горячим румянцем, но она не сопротивлялась. Руки сами потянулись к его брюкам. Ткань была тёплой от тела. Когда она освободила его член — тяжёлый, уже набухший, с пульсирующей веной вдоль ствола, — в носу ударил неприятный запах немытого члена. Она закрыла глаза и взяла его в рот. Медленно, глубоко, чувствуя, как головка скользит по языку, заполняя всё пространство. Виктор застонал низко, запустив пальцы в её волосы.

Она работала молча. Язык кружил вокруг головки, губы плотно обхватывали ствол, создавая тугое, влажное кольцо. Слюна стекала по подбородку, капала на блузку. Она слышала собственное прерывистое дыхание, влажные чавкающие звуки, которые наполняли маленькую комнату. Виктор толкался в её горло — не грубо, но настойчиво, заставляя её сглатывать, принимать его глубже. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной. Внутри неё всё кричало от унижения, но тело, предательское тело, отозвалось знакомым теплом между ног. Соски напряглись под кружевом бюстгальтера, низ живота сладко заныл.

— Вот так... хорошая девочка, — выдохнул он, ускоряя движения. — Ты иогда так красиво кричала... а теперь молчишь. Но рот у тебя... божественный.

Он кончил быстро, глубоко, заливая её горло густыми, горячими струями. Вика сглотнула всё, не отрываясь, чувствуя солоноватый, чуть горьковатый вкус на языке. Когда он наконец отпустил её волосы, она откинулась назад, тяжело дыша, вытирая рот тыльной стороной ладони. Виктор застегнул брюки и улыбнулся, довольный.

— До завтра, Вика. И не опаздывай.

Он ушёл. Она осталась одна в переговорной, сидя на ковре, с мокрыми глазами и пульсирующим жаром между ног. Стыд был таким густым, что казалось, его можно было резать ножом.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Саши.

«Мам, мне с неизвестного номера пришло несколько видео. Отвратительные. Там... женщина, очень похожая на тебя. Я не знаю, что делать. Это какая-то ошибка? Приезжай ко мне вечером, пожалуйста. Я в студии. Нужно поговорить».

Сердце Вики остановилось на мгновение, а потом забилось так, что в ушах загудело. Она ответила дрожащими пальцами: «Приеду вечером. Ничего не делай. Жди меня».

Она едва успела привести себя в порядок, сесть за рабочее место, когда телефон снова ожил. Николай. Люба, конечно, была в курсе — Вика уже понимала правила этой новой, страшной игры. Сообщение было коротким и недвусмысленным: «Переговорная. Сейчас. Хочу повторить корпоратив».

Она пошла снова. Вторая встреча была короче, но ещё более унизительной. Николай был грубее. Он сразу прижал её к столу, заставил встать на колени и взять его в рот. Она сосала молча, слёзы текли непрерывно. Его руки крепко держали её за голову, толкая глубже, пока он не кончил с низким рычанием. Она проглотила и всё. Когда он ушёл, Вика долго стояла у окна, глядя на падающий снег за стеклом, и пыталась дышать ровно. Губы горели, горло саднило, а внутри разливалась тяжёлая, вязкая пустота.

Перед самым уходом домой её остановили подруги. Они ждали у лифта — все трое, красивые, уверенные, с тем самым блеском в глазах, который Вика теперь так хорошо знала.

— Ну что, наша королева отсоса? — сладко протянула Люба, обнимая её за талию. — Мы слышали, ты сегодня два раза отлично поработала. Виктор и Николай в восторге. Говорят, у тебя талант.

Катя хихикнула, проводя пальцем по её щеке.

— А мы вот посмотрели видео... ты так красиво на коленях выглядишь. Прямо прирождённая.

Оксана молчала, но её взгляд был острым, как бритва.

Люба наклонилась ближе, почти касаясь губами уха Вики.

— Завтра с утра приходишь без нижнего белья. Совсем. Чулки можно оставить — мы любим, когда ты в чулках. Много не кушай — чтобы животик был плоский и красивый. И сделай себе клизму с утра. Хорошенько. Чтобы всё было... чистенько. Поняла?

Вика кивнула. Слёзы снова подступили, но она сдержала их. Голос вышел хриплым, почти неузнаваемым:

— Поняла.

Подруги улыбнулись одновременно — три хищные, довольные улыбки.

— Умница. Иди домой, отоспись. Завтра будет весело.

Лифт закрылся. Вика осталась одна. Она вышла на улицу, где уже стемнело, и пошла к машине. Снег падал мягко, тихо, покрывая всё белым покрывалом. Но внутри неё бушевала буря — стыд, страх, унижение и странное, тёмное предвкушение, которое она не смела даже назвать. Она ехала к Саше. К сыну. К единственному человеку, которому она могла сказать все. И в груди у неё разливался холодный, ледяной ужас от того, что скоро он узнает.

Взгляд его был тёплым, тревожным, полным той самой нежности, которую она видела в его глазах ещё в номере отеля, когда он затягивал ей корсет. Вика не выдержала. Она шагнула к нему, и в следующее мгновение её лицо уткнулось ему в грудь. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, обжигающие, безудержные.

— Саша... — голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. — Они... они всё знают. Они шантажируют меня. Видео... там всё. Как меня... как я... Боже, я не могу даже сказать это вслух.

Она рыдала уже в голос, тело сотрясалось крупной, мучительной дрожью. Саша обнял её крепко, почти до боли, прижимая к себе всем своим большим, тёплым телом. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, другая рука обхватила талию, притягивая ещё ближе. Она чувствовала тепло его груди сквозь свитер, ровное, сильное биение сердца, лёгкий запах его кожи — чистый, с едва уловимой ноткой геля для душа и чего-то глубоко родного. Слёзы пропитывали ткань, но он не отстранялся. Он просто держал её, пока она выплёскивала из себя весь тот ужас, что накопился за день.

— Они заставили меня... сегодня два раза... в переговорной... — слова вырывались прерывисто, между всхлипами. — Виктор... Николай... я делала им... ртом. А Люба показала мне записи. Сказала, что отправила тебе. И что если я не буду... они всем разошлют. Папе. На работу. Всем.

Саша молчал. Только его объятия стали ещё крепче. Он опустил голову, прижавшись щекой к её макушке, и тихо, почти шёпотом, выдохнул в волосы:

— Я знаю, мам. Я видел. Те видео... они пришли мне. Я сразу понял, что это они. Но я не смотрел. Я сразу удалил. И написал тебе.

Вика подняла мокрое от слёз лицо. Глаза её были огромными, красными, полными такого отчаяния, что у Саши внутри всё перевернулось.

— Хорошо, что папы нет... — прошептала она, голос дрожал. — Он в командировке до конца недели. Если бы он увидел... если бы он узнал...

Саша провёл большим пальцем по её мокрой щеке, стирая слезу. Его глаза горели — не гневом, а чем-то гораздо более глубоким, почти священным.

— Я придумаю, как выйти из этого, — сказал он твёрдо, низко, с той самой взрослой уверенностью, которая иногда проскальзывала в его голосе. — Я помогу тебе. Я не позволю им тебя сломать. Никогда.

Он прижал её к себе ещё сильнее. Их тела почти слились — она чувствовала тепло его живота, твёрдость груди, силу рук, которые обнимали её так, словно могли защитить от всего мира. В этот момент не было ни матери, ни сына — были просто двое, связанные чем-то гораздо большим, чем кровь. Вика закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом тепле. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — облегчения, доверия, той самой бездонной любви, которую она всегда чувствовала к нему, но никогда не смела назвать.

— Я безумно тебя люблю, мам, — прошептал Саша ей в волосы, голос дрогнул. — Больше, чем кого-либо на свете. И я сделаю всё, чтобы ты снова могла дышать спокойно.

Вика кивнула, не в силах ответить. Она просто стояла в его объятиях, вдыхая его запах, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно под её щекой. Минуты растянулись в вечность — тёплую, спасительную, почти священную.

Наконец Саша чуть отстранился, но не отпустил её совсем. Его ладони легли ей на плечи, взгляд стал загадочным, почти лукавым.

— У меня... есть идея, — сказал он тихо, но в голосе прозвучала странная, новая нотка. — Одна очень хорошая идея. Но мне нужно час. Максимум полтора. Подожди меня здесь. Не уходи никуда. Я съезжу в DNS и вернусь.

Вика подняла на него мокрые глаза, пытаясь прочитать что-то в его лице. Но Саша только мягко улыбнулся и поцеловал её в лоб — долго, нежно, почти благоговейно. Тепло его губ осталось на коже, как обещание.

— Доверься мне, — прошептал он. — Пожалуйста.

Утро следующего дня встретило Вику ледяным дыханием ноября, которое пробиралось под тонкий кашемир пальто и дальше — под юбку, где не было ничего, кроме тончайших чулок с кружевными резинками. Она стояла перед зеркалом в туалете офиса, и её отражение казалось ей чужим: высокая, статная женщина с тяжёлой грудью, которая едва заметно колыхалась под блузкой, с тёмными волосами, собранными в строгий узел, и глазами, в которых уже не было вчерашней королевской уверенности. Только глубокая, почти физическая усталость и тонкая, непрекращающаяся дрожь. Без нижнего белья она чувствовала себя голой даже в одежде — прохладный воздух офиса касается гладко выбритой кожи лобка и нежных, всё ещё чувствительных складок при каждом шаге, при каждом движении бёдер. Саша пообещал помочь. Это единственное, что сейчас держало её на плаву — крошечная, тёплая искра надежды посреди океана стыда.

Она пришла в офис раньше обычного, надеясь раствориться за своим столом до прихода подруг. Но они уже ждали. Катя, Люба и Оксана стояли у кофемашины, словно случайно, но их взгляды сразу нашли её — острые, хищные, полные сладкого предвкушения.

— О, вот и наша послушная девочка, — протянула Люба, медленно подходя ближе. Её пышные формы колыхались под тонкой блузкой, рыжеватые волосы были распущены. — Покажи нам, как ты выполнила домашнее задание.

Вика замерла. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, его слышно в тихом утреннем офисе. Она оглянулась — кабинет был ещё пуст, но это ненадолго.

— Пожалуйста... не здесь, — прошептала она, голос дрожал.

Катя улыбнулась и кивнула в сторону небольшой пустой переговорной рядом с кофемашиной.

— Заходи. Быстро. Иначе мы прямо здесь, у всех на виду.

Вика вошла первой. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. Свет был приглушённым, воздух — тёплым и спёртым. Подруги встали полукругом. Люба скрестила руки на груди.

— Юбку вверх. Медленно. Покажи нам, какая ты сегодня хорошая.

Пальцы Вики дрожали, когда она взялась за подол узкой юбки-карандаш. Ткань поползла вверх — сначала открылись края чулок, затем атласные подвязки, а потом... ничего. Гладкая, нежная кожа лобка, слегка припухшие половые губы, уже начавшие блестеть от невольного, стыдного возбуждения. Она стояла, задрав юбку до талии, полностью открытая.

— Прогнись, — тихо скомандовала Оксана, голос её был мягким, почти ласковым, но в глазах горел огонь.

Вика наклонилась вперёд, упираясь ладонями в стол. Пышные ягодицы раскрылись, открывая всё — и гладкий холмик лобка, и розоватые, ещё чуть припухшие складки, и тёмный, сжатый анус. Воздух холодил обнажённую кожу. Она чувствовала, как подруги смотрят — жадно, оценивающе, с тем самым сладким презрением, которое вчера ещё пряталось за шутками.

Люба подошла первой. Её тёплые пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Вики, медленно поднимаясь вверх. Она коснулась половых губ — легко, дразняще, — и Вика вздрогнула всем телом.

— Смотрите, девочки... она уже мокрая, — усмехнулась Люба. Пальцы раздвинули нежные складки, открывая блестящую, горячую щель. — А мальчики хорошо поработали. Вика, ты сильно растрахана. Смотри, как легко пальцы входят...

Она ввела два пальца сразу — глубоко, без предупреждения. Вика тихо ахнула, закусив губу. Влажный, чавкающий звук заполнил маленькую комнату. Люба двигала пальцами медленно, круговыми движениями, задевая чувствительные точки внутри. Затем вытащила их и поднесла к лицу Вики — блестящие, покрытые её собственными соками.

— Вылижи.

Вика замотала головой, слёзы уже текли по щекам.

— Пожалуйста... не надо... я сделаю всё, только не заставляйте...

Катя взяла её за волосы и мягко, но настойчиво притянула лицо к руке Любы.

— Вылижи, шлюшка. Или завтра видео увидит весь офис.

Вика закрыла глаза и послушно обхватила губами пальцы Любы. Вкус был солоноватым, сладковато-мускусным — вкус собственного возбуждения и стыда. Она лизала медленно, тщательно, чувствуя, как слёзы капают на запястье подруги. Оксана и Катя по очереди тоже проверили её — пальцы входили в вагину и анус, растягивали, оценивали, комментировали: «Смотри, как анус хорошо растянут...», «Какая послушная дырочка...». Каждая проверка заканчивалась тем же — Вика вылизывала их пальцы, стоя прогнутой, с задранной юбкой и мокрыми от слёз щеками.

Когда подруги наконец удовлетворились, они отпустили её. Юбка упала вниз. Вика дрожала всем телом.

— Молодец, — похлопала её по щеке Люба. — Продолжай в том же духе. И не вздумай сегодня отказывать кому-нибудь.

Она вышла из переговорной последней, чувствуя, как между ног всё ещё пульсирует влажный жар. День только начинался.

Ближе к обеду пришло сообщение от Виктора. Короткое, властное: «Переговорная 3-14. Сейчас».

Вика шла туда, как на казнь. В маленькой комнате Виктор уже ждал — расслабленный, с той самой хищной улыбкой. Она закрыла дверь и сразу заговорила — быстро, отчаянно, голос срывался:

— Виктор, пожалуйста... у меня семья. Муж... сын... это неправильно. Шантаж — это низко. Ты же нормальный человек. Не надо больше. Я прошу тебя... по-человечески...

Он слушал молча, а потом медленно расстегнул ремень. Член уже стоял — тяжёлый, венозный, с блестящей головкой.

— На колени, Вика. И не трать слова.

Она упала на колени. Слёзы снова хлынули. Но Виктор не хотел только рта. Он поднял её, поставил раком на стол, задрал юбку и вошёл в неё одним мощным толчком — сразу в вагину. Вика вскрикнула от внезапной полноты. Он трахал её жёстко, глубоко, шлёпая бёдрами по её ягодицам. Потом, не выходя, смазал головку её же соками и медленно, но настойчиво вошёл в анус. Вика зажмурилась, закусив руку, чтобы не закричать. Боль смешалась с невыносимым, стыдным удовольствием. Он менял отверстия — то в вагину, то в анус, — ритмично, сильно, пока она не начала дрожать всем телом.

— Пожалуйста... не надо... — шептала она сквозь слёзы, но тело уже предавало её — бёдра сами подавались назад, киска сжималась вокруг него.

Вечером, когда офис почти опустел, Виктор и Николай пришли вместе. Они не стали слушать её мольбы. Её положили на Николая — на спину, ноги широко раздвинуты. Виктор вошёл в вагину, Николай — в анус. Они двигались синхронно, заполняя её полностью, растягивая до предела. Вика плакала, просила остановиться, шептала про семью, про стыд, про то, что она не такая... Но чем сильнее она сопротивлялась словами, тем глубже погружалась в ощущения. Тело начало отвечать. Тепло разливалось по низу живота, мышцы внутри пульсировали, сжимая их члены. Слёзы всё ещё текли по вискам, но дыхание стало прерывистым, стоны — уже не от боли.

А потом это накрыло её — неожиданно, мощно, как удар током. Оргазм взорвался внутри, заставив тело выгнуться дугой. Она закричала — громко, протяжно, уже не сдерживаясь. Струйный оргазм хлынул из неё горячим, прозрачным фонтаном, заливая стол, бёдра, их животы. Она дрожала, всхлипывала, кончала снова и снова, пока мужчины продолжали двигаться внутри неё, ускоряясь. Виктор и Николай застонали почти одновременно, заполняя её густой, горячей спермой — один в вагину, второй в анус.

Когда они наконец вышли, Вика лежала на полу обессиленная, дрожащая, с широко разведёнными ногами и слезами на лице. Между бёдер всё пульсировало, текло, блестело. Она не могла встать. Только тихо, прерывисто дышала, глядя в потолок пустыми глазами.

Внутри неё что-то окончательно сломалось. И одновременно — что-то начало просыпаться. Тёмное. Глубокое. Неудержимое.

Следующие два дня растворились для Вики в одном непрерывном, тяжёлом, пульсирующем потоке. Время перестало существовать — остались только переговорная 3-14, приглушённый свет лампы над овальным столом, запах старого дерева и всё усиливающийся, густой аромат мужского возбуждения, пота и её собственного, предательского желания. Она приходила на работу, как на казнь, которую сама себе назначила, и каждый раз, когда телефон вибрировал новым сообщением, внутри неё что-то обрывалось — тонко, мучительно, но уже почти привычно.

Их было двенадцать. Двенадцать мужчин из разных подразделений и департаментов, тех самых, чьи лица она едва помнила в пьяном угаре той ночи в отеле. Среди них — даже заместитель генерального директора, седеющий, уверенный в себе мужчина лет пятидесяти, чей голос она раньше слышала только на общих собраниях. Теперь же он смотрел на неё совсем иначе — с тяжёлым, собственническим голодом, от которого у Вики подкашивались колени ещё до того, как дверь переговорной закрывалась.

Каждый раз всё начиналось одинаково. Она входила, закрывала дверь, и слова сами срывались с губ — дрожащие, отчаянные, полные слёз:

— Пожалуйста... не надо... у меня семья... я не могу... это ошибка...

Но они никогда не слушали. Они просто расстёгивали ремни, снимали пиджаки, и комната наполнялась звуками, которые она уже научилась узнавать наизусть: шорох ткани, тяжёлое дыхание, влажное чавканье, когда её ставили на колени или укладывали на стол.

Первый день прошёл в непрерывном вихре. Утром её взяли вдвоём — двое молодых менеджеров из маркетинга. Они поставили её раком на столе, один вошёл в вагину, второй — в анус, и двигались синхронно, сильно, ритмично. Вика плакала, вцепившись пальцами в край стола, и шептала сквозь всхлипы: «Не надо... пожалуйста... остановитесь...». Но тело уже не слушалось. Мышцы внутри сжимались сами, горячая волна поднималась от низа живота, и когда первый из них кончил глубоко в неё, она закричала — громко, протяжно, содрогаясь в первом за день оргазме. Второй продолжил, и через несколько минут она кончила снова — резко, сильно, с такой силой, что из неё хлынул горячий, прозрачный фонтан, заливший стол и их бёдра.

Днём их было трое. Заместитель генерального пришёл с двумя своими подчинёнными. Они не торопились. Сначала заставили её сосать по очереди — медленно, глубоко, до слёз. Потом положили на спину, подняли ноги и по очереди входили в неё — то в вагину, то в анус, меняясь местами. Вика умоляла, рыдала, обещала всё что угодно, лишь бы остановились. Но когда третий из них вошёл в неё особенно глубоко, коснувшись той самой точки внутри, она снова потеряла контроль. Оргазм накрыл её волной за волной — три, четыре, пять раз подряд. Тело выгибалось, дрожало, слёзы текли по вискам, а между ног всё хлюпало, блестело, текло.

Вечером, перед самым уходом, её ждали ещё двое — из финансового отдела. Они были грубее. Поставили её на колени между собой и заставили работать ртом одновременно, пока она не начала задыхаться. Потом перевернули на стол и трахали по очереди, пока она не кончила снова — уже почти беззвучно, только тело билось в конвульсиях, а из горла вырывались тихие, прерывистые стоны.

Второй день был ещё тяжелее. Она уже едва помнила, кто именно приходил и в каком порядке. Лица сливались. Голоса сливались. Остались только ощущения: тяжесть мужских тел, жар кожи, запах пота и спермы, влажные шлепки, её собственные стоны, которые она уже не могла сдерживать. Каждый раз она начинала с мольбы — «Пожалуйста... не надо... я не хочу...». Каждый раз они отвечали молчанием или коротким смешком. И каждый раз, ближе к концу, её тело предавало её с новой, пугающей силой.

К концу второго дня она уже не могла ходить нормально. Ноги дрожали, между бёдер всё горело и пульсировало, трусики, которые она надевала после каждого раза, мгновенно промокали. Она сидела за своим столом, глядя в монитор невидящими глазами, и чувствовала, как внутри неё медленно, но неотвратимо что-то меняется. Стыд никуда не делся — он стал ещё глубже, ещё острее. Но к нему примешивалось другое — тёмное, запретное, сладкое. Её тело теперь знало, что будет дальше. И оно ждало. С ужасом. С желанием. С полной, беспомощной капитуляцией.

Вика не знала, сколько ещё сможет выдержать. Но она знала одно: Сашина помочь. И пока эта крошечная искра надежды теплилась где-то глубоко внутри, она продолжала идти по этому пути — день за днём, встреча за встречей, оргазм за оргазмом, каждый раз начиная с мольбы и заканчивая криком удовольствия.

Пятница ворвалась в офис «Л&Ш» серым, тяжёлым светом, который едва пробивался сквозь плотные тучи за панорамными окнами. Воздух был густым от запаха свежесваренного кофе, дорогих духов и того неуловимого, электрического напряжения, которое всегда витало здесь по пятницам — предвкушение выходных, облегчение от закончившейся недели. Для Вики же этот день начинался как все предыдущие: с глухой, ноющей боли внизу живота, с лёгкой дрожи в бёдрах и с тем самым тяжёлым, вязким ощущением между ног, которое теперь стало её постоянным спутником. Переговорная 3-14 за эти дни превратилась в настоящее логово — «траходром», как с издёвкой называли её подруги. Там почти весь день её брали группами и поодиночке, оставляя после себя только мокрые пятна на столе, запах спермы и её собственные, уже привычные слёзы.

Но сегодня Вика не пошла.

Она села за свой стол в самом углу открытого пространства, включила монитор и уставилась в пустой экран, не видя ничего. Руки лежали на клавиатуре неподвижно. Внутри неё что-то наконец-то сдвинулось — не сломалось, а именно сдвинулось. За эти дни она прошла через такое унижение, через такое количество оргазмов, вырванных против её воли, что в какой-то момент стыд и страх перегорели. Осталась только холодная, кристально чистая ярость. Тихая. Опасная. Такая, от которой воздух вокруг неё будто сгустился.

Первой это почувствовала Люба.

Она влетела в открытое кабинет как вихрь — рыжеватые волосы растрёпаны, щёки пылали, глаза горели злым, хищным огнём. Каблуки цокали по паркету резко, зло.

— Ты что, совсем охуела? — прошипела она, подлетая к столу Вики и хватая её за локоть. — Переговорная ждёт. Там уже двое стоят. Двигай задницей, шлюшка, пока я не...

Вика медленно подняла глаза. Взгляд был спокойным. Почти ледяным. Она аккуратно высвободила руку из пальцев Любы и произнесла тихо, но так, что каждое слово упало как камень:

— Я не пойду.

Люба замерла. Потом рассмеялась — коротко, нервно.

— Ты серьёзно? Ты забыла, что у меня есть? Забыла, как красиво ты выглядишь на видео? Один клик — и твой муж увидит, как ты...

— Позови остальных, — прервала её Вика всё тем же ровным, холодным голосом. — Катю и Оксану. Прямо сейчас. И закрой дверь.

Люба хотела огрызнуться, но что-то в лице Вики — что-то новое, твёрдое, почти царственное — заставило её замолчать. Она вышла и через минуту вернулась с подругами. Катя и Оксана вошли настороженные, с хищными улыбками, которые тут же начали таять под тяжёлым взглядом Вики.

Они закрыли дверь. В маленьком кабинете стало тесно от напряжения.

Вика встала. Выпрямилась во весь свой рост — высокая, статная, с той самой зрелой, опасной красотой, которая когда-то заставляла всех завидовать. Голос её звучал низко, спокойно, почти бархатно, но в нём звенел металл:

— За эти дни в моём кабинете и в переговорной 3-14 работали камеры. Всё записано. Каждое слово. Каждый ваш приказ. Каждое прикосновение. Каждый раз, когда вы шантажировали меня.

Подруги замерли. Люба открыла рот, но не смогла выговорить ни слова.

— Статья 131 — изнасилование. Статья 133 — принуждение к действиям сексуального характера. Статья 163 — вымогательство. Минимум два года реального срока для каждой из вас. А я могу нанять лучших адвокатов города. Вы это знаете. Я тоже.

Оксана побледнела. Катя сделала шаг назад, наткнувшись на стул.

— А те двенадцать мужчин, которые трахали меня в этой переговорной... — продолжила Вика, и в её голосе впервые мелькнула лёгкая, почти нежная улыбка. — Им будет ещё веселее. Те же статьи плюс групповое изнасилование. С отягчающими. Пятнадцать-двадцать лет. Легко.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Только дыхание подруг было слышно — прерывистое, испуганное.

Вика сделала шаг вперёд. Теперь она стояла перед ними — королева, которая только что вернула себе трон.

— Вы думали, что сломали меня? Что я буду вашей игрушкой до конца жизни? Ошиблись. Я всё это время собирала доказательства. И теперь... теперь правила устанавливаю я.

Она посмотрела на Любу — прямо в глаза, долго, тяжело.

— Через час в переговорной 3-14 соберутся все двенадцать. Ты лично их позовёшь. И скажешь, что это я приглашаю. Поняла?

Люба кивнула. Впервые за всё это время она выглядела маленькой и жалкой.

Через час переговорная была заполнена. Двенадцать мужчин — от молодых менеджеров до заместителя генерального — стояли вдоль стен, сидели за столом, переминались с ноги на ногу. Воздух был тяжёлым от напряжения, от запаха дорогого парфюма, пота и страха. Вика вошла последней. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Она не стала повышать голос. Просто обвела их всех долгим, спокойным взглядом. И заговорила — чётко, медленно, каждое слово падало как приговор:

— За эти дни здесь, в этой комнате, всё записывалось. Камеры стояли с первого дня. Каждое ваше слово. Каждое движение. Каждое «на колени». Каждое проникновение. Всё.

Мужчины замерли. Кто-то побледнел. Кто-то схватился за спинку стула.

— Статьи те же, что и для моих «подруг». Плюс изнасилование. Групповое. С отягчающими обстоятельствами. Срок — нереальные. И это только начало.

Заместитель генерального сделал шаг вперёд. Голос его дрожал:

— Вика... послушай... мы же... это было... ты сама...

Она подняла руку. Тишина стала абсолютной.

— Теперь слушайте меня очень внимательно. Отныне если кто-то из вас хотя бы посмотрит на меня не так... если кому-то из вас придёт в голову плохая мысль обо мне... если я просто почувствую себя неприятно... я обнародую всё. Записи. Переписку. Всё. И вы сядете. Все. Надолго.

Она улыбнулась — медленно, спокойно, почти ласково.

— У многих из вас семьи. Дети. Жёны. Карьера. Всё то, чем вы так гордились. Теперь это в моих руках.

Мужчины начали молить. Голоса сливались в один отчаянный хор:

— Вика, пожалуйста... у меня двое детей... я не хотел... это было ошибкой... мы заплатим... сделаем что угодно... только не надо...

Она слушала. Слушала, как они унижаются. Как дрожат их голоса. Как пот проступает на лбах. Как заместитель генерального, ещё вчера трахавший её в анус на этом самом столе, теперь стоит перед ней на полусогнутых ногах и почти плачет.

Вика рассмеялась.

Смех был тихим, грудным, почти счастливым. Она смеялась над ними — над их страхом, над их жалкими мольбами, над тем, как быстро сломались те, кто ещё вчера считал себя хозяевами её тела.

— Запомните это ощущение, — сказала она наконец, когда их стоны немного стихли. — Теперь вы знаете, каково это — быть в моей власти. И поверьте... я ещё только начинаю решать, что с вами делать.

Она повернулась к двери. Каблуки цокнули по полу — уверенно, победно.

— А теперь — вон из моей переговорной.

Они вышли — один за другим, опустив головы, не смея поднять глаз. Дверь закрылась за последним.

Вика осталась одна. Она медленно подошла к окну, отдёрнула штору и посмотрела на падающий снег. Впервые за много дней на её губах появилась настоящая, спокойная, почти торжествующая улыбка.

Она вернула себе власть.

И теперь никто — никто! — больше не посмеет её отнять.

После обеда в офисе повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь плотные облака, ложились на стеклянные перегородки длинными золотистыми полосами, но внутри кабинета Вики воздух был пропитан горечью и страхом. Подруги стояли перед ней — Катя, Люба и Оксана — уже не те уверенные, хищные женщины, которые ещё вчера заставляли её вылизывать свои пальцы. Теперь они выглядели маленькими, сломленными, с опущенными плечами и глазами, в которых плескался настоящий, животный ужас.

Люба первой упала на колени. Её пышное тело, ещё вчера такое властное и соблазнительное, теперь дрожало. Рыжеватые волосы растрепались, губы дрожали.

— Вика... пожалуйста... прости нас. Мы... мы не думали, что всё зайдёт так далеко. Мы были злыми. Завистливыми. Но не такими чудовищами...

Катя и Оксана тоже опустились на колени рядом. Тишина стала абсолютной — только их прерывистое дыхание и тихий шелест юбок по ковру.

Вика стояла у окна, высокая, прямая, с той самой зрелой, почти опасной красотой, которая когда-то заставляла их всех завидовать. Она смотрела на них сверху вниз — спокойно, холодно, но без злобы. Только усталость и странная, глубокая печаль.

— Я прощу вас, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало как приговор. — Но только если вы расскажете всё. Абсолютно всё. Без единой лжи. Сейчас.

Люба подняла заплаканное лицо. Слёзы текли по её щекам, оставляя чёрные дорожки размазанной туши.

— Мы... мы сразу узнали. Ещё в зале. Под маской. Саша... он слишком похож на тебя. Ты столько раз показывала нам его фотографии — на корпоративных вечеринках, на днях рождения, в Инстаграме. Мы сразу поняли, что это не муж. Что ты привела своего сына. И... нам стало так обидно. Так больно. Ты всегда была идеальной. Муж, карьера, тело, которое не стареет... Мы просто... хотели отомстить. Не было чёткого плана. Мы решили соблазнить его. Просто чтобы ты почувствовала, каково это — когда у тебя забирают то, что ты считаешь своим.

Катя всхлипнула, продолжая:

— А тебе... Кате было их жалко для тебя. Она сама хотела попробовать те таблетки. Сильнодействующие. Расслабляющие. Мы подсыпали их тебе в вино. Много. Слишком много. Получилось даже лучше, чем мы ожидали. Ты... ты ничего не соображала. Ты стала... другой.

Люба вытерла лицо ладонью и продолжила, уже почти шёпотом:

— Пока Катя и Оксана... развлекали Сашу в номере Оксаны, я... я подговорила Виктора. Он был рядом. Я сказала ему, что ты готова. Он вошёл первым. Потом позвала Колю. А дальше... я просто стала... звать всех попадающихся мне мужиков. Находила мужчин, которые смотрели на тебя голодными глазами, и провожала их в ваш номер. Говорила, что «девушка» хочет ещё. Ты уже ничего не понимала. Алкоголь, таблетки... ты просто принимала всех. А мы... мы не хотели, чтобы Саша увидел.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Но Саша убежал от нас. Он был пьян, но вдруг... словно протрезвел. Я догнала его в коридоре. Пришлось... задержать. Я делала ему минет почти час. Пока девочки... пока мы прогоняли остальных мужчин из вашего номера. Чтобы он не увидел, во что ты превратилась.

Вика слушала молча. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Только глаза — тёмные, глубокие — стали ещё темнее. Когда рассказ закончился, она долго молчала. Потом медленно, почти торжественно, произнесла:

— Завтра утром вы трое — Люба, Виктор и Николай — напишете заявления об увольнении по собственному желанию. Без отработки. И уйдёте навсегда. Это не обсуждается.

Подруги кивнули, не поднимая глаз.

— А с остальными... — Вика сделала паузу, и в её голосе впервые мелькнула лёгкая, почти нежная улыбка, — я ещё решу.

На следующий день муж вернулся из командировки. Он вошёл в квартиру с букетом белых роз и усталой, но счастливой улыбкой. Вика встретила его у двери — в лёгком шёлковом халате, с распущенными волосами, которые мягкими волнами падали на плечи. Она выглядела спокойной. Почти прежней.

— Как ты, солнышко? — спросил он, обнимая её и целуя в висок. — Соскучился.

Вика прижалась к нему, вдыхая знакомый запах его кожи — дорогого одеколона, кофе и дома. Потом мягко отстранилась.

— У меня... небольшая операция была. Удалили полип в матке. Ничего страшного, но... обычного секса не будет минимум полмесяца. Пока всё не заживёт.

Муж нахмурился, но в глазах мелькнула тревога и нежность.

— Бедная моя... конечно, я подожду. Главное — ты в порядке.

Вика улыбнулась — медленно, загадочно. Она опустилась перед ним на колени прямо в прихожей. Шёлк халата скользнул по плечам, открывая тяжёлую, полную грудь.

— Но есть вещи, — прошептала она, расстёгивая его ремень, — которые никто не отменял.

Её губы обхватили его член — уверенно, глубоко, с той самой виртуозной техникой, которую она отточила за эту страшную неделю. Муж застонал, запустив пальцы в её волосы. Она работала медленно, томительно, чувствуя, как он твердеет у неё во рту, как пульсирует на языке. Когда он кончил, она проглотила всё до последней капли и подняла на него глаза — тёмные, блестящие.

— А потом... — она ничего не сказала вслух, но в мыслях произнесла себе, — когда всё заживёт... я подарю тебе и свою попку. Ты ведь всегда этого хотел.

А Вика улыбалась про себя. Она вернулась. Не сломленной. Не униженной. Она вернулась сильнее. С двумя рабынями и десятью рабами, которые теперь дрожали от одного её взгляда. С сыном, который обещал помочь и который, она знала, теперь смотрел на неё совсем иначе. И с мужем, который никогда не узнает о том происшествии.