По мотивам "Как моя мама попала на групповуху у меня в общаге! 2" https://bestweapon.vip/post_116559, а точнее того продолжения что я альтернативно переписал в комментариях.

Дорога домой показалась Степану бесконечной. Автобус трясло на разбитой трассе, голова гудела от похмелья и невысказанных мыслей. Он смотрел в запотевшее стекло, за которым проплывали мокрые от осеннего дождя поля. В кармане лежал телефон, на экране так и застыло сообщение: — Сынок, извини. Я больше к тебе не приеду.

Он прибыл поздно вечером. Дом, двухэтажный коттедж на окраине города, выглядел пустынно – только в гостиной горел свет. Отец, судя по всему, был в командировке, как это часто случалось в последнее время. Степан взял ключ из-под коврика (старая привычка) и вошел.

Тишина. Пахло чистотой, полиролем и застывшим воздухом нежилого помещения. Он бросил сумку в прихожей и прошел на кухню. Там, у окна, сидела его мать. Лиля. Она пила чай, укутавшись в тонкий кашемировый плед. Увидев его, она не вздрогнула, не удивилась. Как будто ждала.

— Приехал, — сказала она просто. Голос был ровным, но в глубине глаз плескалось что-то тяжелое, темное.

— Приехал, — ответил он, скидывая куртку на стул.

Она кивнула на чайник. — Чай горячий. Поесть хочешь?

Он покачал головой. Стоял посреди кухни, чувствуя себя чужим в собственном доме. Эта тишина между ними была громче любого крика. Он ждал истерики, слез, попыток что-то объяснить. Но она просто сидела и смотрела на него, и в этом взгляде было больше усталости, чем стыда.

— Папа? — спросил он наконец.

— В Новосибирске. Вернется через неделю.

Он кивнул. Потом, не выдержав, спросил то, что грызло его все эти дни: — Почему?

Она отвела взгляд, вглядываясь в темноту за окном. — Почему что, Степа? Почему я напилась? Почему позволила? Почему тебе нравится об этом говорить?

— Не нравится, — огрызнулся он. — Просто хочу понять. Ты же моя мать.

Она медленно повернула к нему лицо. Осенний свет из окна падал на ее черты, подчеркивая морщинки у глаз, которые раньше были почти незаметны. — Я знаю, кто я. Ты думаешь, я забыла? Каждую ночь с тех пор просыпаюсь и помню. Помню все. Даже то, что ты вошел последним.

Степан почувствовал, как кровь ударила в виски. — И что? Хочешь сказать, что я... что мы...

— Не мы, — резко оборвала она. — Ты. Ты вошел и сделал то же самое, что и они. Потому что мог. Потому что я была... доступна.

Она встала, и плед соскользнул с ее плеч. Она была в простых домашних штанах и старой футболке мужа, но даже так, без макияжа, с потухшим взглядом, она была чертовски привлекательна. В этом была какая-то жестокая несправедливость.

— Я не знаю, что на меня нашло, — продолжила она тихо, подходя к раковине и наливая себе стакан воды. Руки у нее дрожали. — Скука? Одиночество? Желание почувствовать себя снова молодой? Не знаю. Но это случилось. И ты был частью этого. Последней частью.

— Я мог остановить их! — вырвалось у него, и он сам удивился этой вспышке ярости. — Я мог выгнать их всех к черту!

— Но не остановил, — констатировала она, делая глоток воды. Поставила стакан со звоном. — И не выгнал. А потом сам пришел. И вошел в меня. Зная, кто я. Зная, что там только что были твои друзья.

Он молчал. Потому что возражать было нечего. Это была правда, голая и отвратительная.

— Папа знает? — спросил он, уже почти не надеясь на отрицательный ответ.

Она усмехнулась, и это была горькая, кривая усмешка. — Нет. Он ничего не знает. И не узнает. — Она посмотрела прямо на него. — Потому что если узнает, он убьет кого-то. Возможно, тебя. Возможно, меня. А скорее всего – сначала тебя, потом меня. И я не хочу, чтобы мой сын лежал в земле из-за моей пьяной глупости.

Он сжал кулаки. — Так что, просто забудем? Как будто ничего не было?

— Нет, — сказала она резко. — Не забудем. Я не забуду. Ты не забудешь. Но мы замолчим. Навсегда. Ты вернешься в общагу, закончишь учебу. Я останусь здесь, со своим браком и своей... тишиной. Мы больше не будем говорить об этом. Никогда.

Она произнесла это как приговор. И в ее голосе была такая окончательность, что он понял – спорить бесполезно. Она решила за них обоих. Как всегда.

— Ладно, — прохрипел он. — Как скажешь.

Она кивнула и снова завернулась в плед, словно пытаясь спрятаться от всего мира. — Иди спать. Ты выглядишь ужасно.

Он повернулся, чтобы уйти, но ее голос остановил его у порога.

— Степа.

— Что?

Она смотрела на него, и в ее глазах вдруг мелькнула та самая странная искра, которую он видел тогда, в общаге, сквозь мутный взгляд пьяной похоти. — Я рада, что ты приехал.

Он не ответил. Просто вышел, закрыв за собой дверь.

Ночь прошла беспокойно. Он ворочался в своей старой постели, прислушиваясь к звукам дома. Скрип половиц. Шум воды в трубах. Тихие шаги в коридоре. Он думал о ее словах, о ее взгляде, о том, как она сказала — ты был последней частью. Это звучало как обвинение. И как признание.

Под утро он вышел на кухню попить воды. Она сидела там же, у окна, но теперь спала, положив голову на руки. Плед сполз на пол. Он молча поднял его и собирался накинуть ей на плечи, когда она проснулась.

Ее глаза открылись мгновенно, настороженно. Увидев его, она расслабилась.

— Не мог спать, — пробормотал он.

— Я тоже.

Она потянулась, и футболка задралась, обнажив полоску кожи на животе. Он отвернулся, но образ уже врезался в мозг – гладкая, бледная кожа, тонкая талия. Он резко налил себе воды и выпил залпом.

— Степа, — она произнесла его имя тихо, задумчиво. — Ты... ненавидишь меня сейчас?

Он обернулся. Она сидела, поджав ноги под себя, и смотрела на него не как мать на сына, а как женщина на мужчину. Это было непривычно и пугающе.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, что я чувствую.

Она кивнула, словно ожидала этого. — Я тоже не знаю. Но я знаю, что больше не могу смотреть на тебя как раньше. Ты перестал быть просто моим сыном в ту ночь. Ты стал... — она запнулась, подбирая слова, — кем-то другим. Кем-то, кто видел меня самой грязной. Кем-то, кто сам эту грязь добавил.

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — И что теперь? Мы что, будем избегать друг друга до конца жизни?

— Возможно, — сказала она просто. Потом встала и подошла к нему. Остановилась совсем близко. Он почувствовал запах ее кожи – теплый, сонный, с оттенком ее духов, тех самых, что она всегда носила. — А возможно... возможно, мы должны это закончить.

— Что закончить? — его голос сорвался на хрип.

Она положила ладонь ему на грудь, чуть выше сердца. Ее прикосновение было легким, но жгучим. — То, что началось тогда. То, что висит между нами. Этот... груз. Может, если мы его доделаем, на трезвую голову, без этих всех... — она махнула рукой, — без этих мальчишек, без водки... может, тогда оно перестанет быть таким ужасным. Станет просто чем-то, что было. И мы сможем двигаться дальше.

Он не мог поверить в то, что слышит. Его мать предлагала ему... закончить? Секс? Чтобы избавиться от груза?

— Что, прямо сейчас, прямо здесь? — выдавил он, голос сорвался на хриплый шепот.

Лиля медленно отвела руку, но не отступила. Ее дыхание было ровным, слишком ровным для того, что она только что сказала.

— Нет. Не сейчас. И не здесь. Она оглядела чистую, стерильную кухню — хромированные ручки, белые фасады, порядок. — Здесь слишком... правильно. Слишком похоже на дом, где я твоя мать.

Она отвернулась, взяла со стола свою чашку с остывшим чаем и вылила остатки в раковину. — Пойдем наверх. В спальню. Она сказала это не как приглашение, а как констатацию факта. Как назначение врача на неприятную, но необходимую процедуру.

Степа не двинулся с места. — Мам, — начал он, впервые за много это прозвучало странно и непривычно на его языке. — Ты серьезно? После всего... ты хочешь, чтобы мы...

— Я не хочу, — резко перебила она, поворачиваясь к нему. В ее глазах вспыхнул огонек — не похоти, а отчаяния и какой-то стальной решимости. — Я должна. И ты, кажется, тоже. Ты вернулся сюда не затем, чтобы пить чай и делать вид, что ничего не было. Ты вернулся, потому что это гложет тебя изнутри так же, как и меня. Мы оба видели друг друга в той... грязи. И теперь эта грязь между нами. Ее можно замазывать молчанием, но она никуда не денется. Либо мы сейчас зайдем в ту комнату и посмотрим друг другу в глаза без этих масок — мамы и — сына, либо мы больше никогда не сможем нормально разговаривать. Выбирай.

Он смотрел на нее. На знакомые черты лица, которые сейчас были искажены незнакомым выражением — смесью вызова, страха и усталости. И он понял, что она права. Это проклятое влечение, это отвращение к самому себе, эта невозможность забыть — все это было и в нем. Он приехал не для разговора. Он приехал потому, что его тянуло сюда магнитом, к источнику его позора и его тайного, гнетущего возбуждения.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Идем.

Она кивнула, развернулась и пошла наверх по лестнице, не оглядываясь. Он последовал за ней, глядя на ее спину, на мягкие движения бедер под тонкой тканью домашних штанов. Его рот пересох. Она приглашающе открыла перед ним дверь.

Комната родителей была просторной, залитой утренним светом. Большая кровать с белым бельем, два прикроватных столика, ее духи на туалетном столике. Она закрыла дверь и повернулась к нему, прислонившись спиной к дереву.

— Так, — сказала она, скрестив руки на груди. Защитный жест. — Прежде чем что-либо... произойдет. Давай договоримся. Сегодня здесь нет матери и сына. Есть мужчина и женщина. Двое людей, у которых за плечами один общий... опыт. Если ты сегодня назовешь меня — мамой, я вышвырну тебя отсюда. Понял?

Он кивнул, глотая ком в горле. — А как тебя называть?

— Лиля. Просто Лиля. Она помедлила. — Или как захочешь, как сочтешь нужным. Но не матерью.

Он кивнул снова. Тишина в комнате стала густой, давящей. Она первая ее нарушила.

— Ты помнишь все? — спросила она, глядя прямо на него. — Что они делали со мной? Что я делала?

— Помню, — выдавил он. Картинки вспыхнули в мозгу ярче, чем когда-либо: ее голые бедра в черных чулках, изгиб спины, стоны.

— Скажи. Честно. Это... возбуждало тебя? Смотреть, как твои друзья трахают твою мать?

Слово — трахают, грубое и прямое, вырвавшееся из ее уст, ударило его по нервам, как электрический разряд. Его член, предательски, начал наполняться кровью. Он чувствовал, как краснеет.

— Да, — прошептал он. Признание вышло тихим, но отчетливым. — Возбуждало. Меня бесило. Меня тошнило. Но... да. Возбуждало.

Она закрыла глаза на секунду, как будто принимая удар. Когда открыла, в них была не злость, а что-то вроде болезненного понимания. — Я тоже помню. Помню их руки. Помню, как один... Паша, кажется... грубо взял меня за волосы, когда я... Она запнулась, ее голос дрогнул. — Когда я сосала ему. И мне было противно. И страшно. И... черт возьми... интересно. Как будто я снова стала девчонкой, которую используют. И от этого было... стыдно, но и...

— Возбуждающе, — закончил он за нее.

Она кивнула, не отводя взгляда. — Да. Паша заставил меня смотреть на тебя, помнишь? Когда я была... занята другим. Он сказал: — Открой глаза. Глянь, кто на тебя смотрит. И я увидела тебя. И в тот момент я перестала быть твоей матерью. Я была просто женщиной, которую трахают на глазах у мужчины. И этот мужчина был мой сын. И это было самое порочное, самое ужасное... и самое мощное ощущение в моей жизни.

Он шагнул к ней, не осознавая своих движений. Теперь между ними оставался только метр. Он чувствовал исходящее от нее тепло, запах сна и ее кожи.

— А когда я вошел... последним, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым. — Ты хотела этого? Или просто смирилась?

Она медленно покачала головой. — Не смирилась. Я... ждала. С того момента, как ты вышел из комнаты, я боялась и ждала. Боялась, что ты не вернешься. И ждала, что ты вернешься. И когда ты вошел... и встал передо мной... Она глубоко вздохнула. — Я почувствовала облегчение. Потому что это должен был быть ты. Не они. Ты.

Он протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была мягкой, теплой. Она замерла, не отстраняясь.

— Ты сказала: — Помоги, — прошептал он, вспоминая тот момент в пьяном полумраке общаги.

— И ты помог, — ответила она так же тихо, положив свою ладонь поверх его руки. Не убирая ее, а прижимая к своей щеке. — Ты вошел в меня. И для меня это было не как для сына. Это было... как для мужчины, который видел меня всю. Грязную. Использованную. И все равно захотел.

Ее слова разожгли в нем огонь. Он уже не думал о морали, о грехе, об отце. Он думал только о ней. О Лиле. О женщине, которая стояла перед ним и признавалась в самых темных своих тайнах.

— А что... что они делали с тобой, чего я не делал? — спросил он, его пальцы теперь водили по линии ее челюсти. — Что тебе понравилось? А что нет?

Она прикрыла глаза, ее губы приоткрылись. — Мне... мне понравилось, когда один... не помню кто... взял меня за горло. Не сильно. Но так, чтобы я чувствовала его руку. Это было... подавляюще. И порочно. А не понравилось... наверное, ничего. Все, что они делали, было... слишком быстро, слишком пьяно, слишком по-свински. Никто не смотрел мне в глаза. Никто не спрашивал. Она открыла глаза. В них была жажда. — А ты? Ты будешь спрашивать?

— Да, — сказал он, и это было обещание. Его рука соскользнула с ее щеки на шею, не сжимая, просто ощущая пульс под пальцами. — Я буду спрашивать. Я хочу знать все. Каждую деталь. Что ты чувствовала, когда он кончал тебе в рот? На вкус это было отвратительно? Или ты проглотила, не задумываясь?

Она вздрогнула, и по ее телу пробежала дрожь. Не от страха. От возбуждения. — Отвратительно... и... возбуждающе одновременно. Я чувствовала себя униженной. И от этого... мокрой. Ты хочешь, чтобы я сказала это? Что я стала мокрой, когда мой сын смотрел, как я глотаю сперму его друга?

Его рука на ее шее непроизвольно сжалась на долю секунды. Он видел, как ее зрачки расширились. — Да. Говори. Говори все. Скажи, что ты чувствуешь сейчас. Прямо сейчас.

— Сейчас я чувствую твою руку на своей шее. И я вспоминаю, как Паша делал это. И мне хочется, чтобы ты сделал это сильнее. Но не так, как он. По-другому. Не чтобы причинить боль. А чтобы... владеть.

Он медленно, очень медленно, увеличил давление. Ее дыхание участилось, губы приоткрылись. — Вот так?

— Да, — выдохнула она. — И я хочу, чтобы ты... трогал меня. Но не как сын. Как мужчина, который знает, на что я способна. Который видел, как меня используют пять чужих парней. И который все еще хочет меня после этого.

Его свободная рука опустилась к ее талии, скользнула под мягкую ткань футболки. Кожа живота была горячей, гладкой. Он провел пальцами по ней, чувствуя, как она содрогается под его прикосновением.

— Они трогали тебя здесь? — прошептал он ей на ухо.

— Везде, — ответила она, ее голос прерывался. — Руки были везде. В моих волосах. На груди. Внутри меня. Я чувствовала их повсюду. Даже когда они ушли, я чувствовала. А потом пришел ты. И твое прикосновение было... другим. Ты знал, чье это тело. Для тебя оно было телом не просто телом доступной женщины.

Она сама взяла его руку и повела вниз, ниже, к самому краю штанов. — Трогай меня, Степа. Как хочешь. Сегодня... сегодня никаких границ. Только мы. И все, что мы хотим. Я хочу подарить тебе этот день. И ты подари его мне. Один день без стыда. Без мыслей о завтра. Только сейчас.

Ее слова растворили последние сомнения. Он наклонился и прижался губами к ее шее, прямо под ухом. Она застонала — тихо, протяжно. Ее руки вцепились в его спину.

— Лиля, — прошептал он, и имя звучало на его губах как молитва и как проклятие одновременно. Он целовал ее шею, вел губами к ключице, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Его руки стянули с нее футболку, и она помогла ему, подняв руки. Она стояла перед ним в простом белом хлопковом бюстгальтере, и он был внезапно поражен тем, как она прекрасна. Не как мать, а как женщина — с мягкими изгибами, с бледной кожей, на которой тут и там проступали синяки той ночи, как темные отметины прошлого.

Он опустился на колени перед ней. Ее дыхание остановилось. Он смотрел на нее снизу вверх, целуя ее живот, выше, к ребрам, оставляя влажные следы поцелуев на ее коже. Его пальцы нашли застежку бюстгальтера на спине и расстегнули ее одним движением.

Он видел ее обнаженной много раз — в детстве, на пляже, когда она переодевалась в машине. Но никогда — вот так. Никогда с этим знанием, с этим грузом, с этим желанием. Ее грудь была полной, тяжелой, с темными, набухшими сосками. Он смотрел на них, завороженный.

— Они трогали тебя здесь? — спросил он, его голос был глухим.

— Да, — прошептала она, ее руки неуверенно поднялись, чтобы прикрыть грудь, но руки застыли прямо под грудью слегка приподнимая ее, что выглядело невероятно возбуждающе. — Грубо. Как будто... как будто мяли тесто. Мне было больно. И... горько.

Он приблизил лицо, но не коснулся. Просто почувствовал исходящее от ее кожи тепло. — А как ты хочешь, чтобы я потрогал тебя сейчас?

Она замерла, ее губы дрожали. — Нежно. Пожалуйста. Сначала... нежно.

Он исполнил ее просьбу. Он взял ее грудь в ладони, осторожно, как хрупкую драгоценность, и ощутил ее вес, упругость. Потом наклонился и взял сосок в рот, лаская его языком. Она застонала вновь, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая его ближе.

Он ласкал ее грудь, переходя от одной к другой, слушая ее прерывистые стоны, ее шепот: — Да... вот так... Степа.... Имя звучало на ее губах как что-то запретное и правильное одновременно.

Потом его руки снова поползли вниз, к поясу ее штанов. Он расстегнул пуговицу, молнию. Ткань соскользнула на пол. Она стояла перед ним только в простых белых трусиках, и он видел темное пятно влаги на тонком хлопке.

— Покажи мне, — попросил он, и это была не просьба, а мягкое требование. — Покажи мне, что они там сделали.

Она, не говоря ни слова, сняла и трусики, стянув их с дрожащих ног. И предстала перед ним полностью обнаженной. Вся ее женственность, вся ее уязвимость, вся ее история — синяки на бедрах от мужских пальцев, легкая краснота на внутренней стороне бедер. И между ног — темные, аккуратно подстриженные волосы, скрывающие ее половые губы, слегка припухшие и влажные.

Он смотрел, и его дыхание перехватило. Это была она. Настоящая. Неприукрашенная. Та самая, которую он видел тогда, пьяную и доступную. Но теперь — трезвая, отдающая себя сознательно.

— Подойди, — сказала она, и ее голос дрожал. Она легла на широкую кровать, на белое покрывало, и раздвинула перед ним ноги. Приглашая. Показывая. — Посмотри. Это то, что ты хотел видеть? Что видели они?

Он подошел к краю кровати, опустился рядом с ней на колени. Его взгляд скользил по ее телу, изучая каждую деталь, каждый синяк, каждую родинку. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону ее бедра, прямо над одним из темных пятен.

— Они оставили на тебе следы, — прошептал он.

— Оставь и ты, — ответила она, запрокинув голову на подушку. — Но свои. Не такие, как у них.

Он понял. Она хотела переписать память. Заместить те грязные, пьяные воспоминания чем-то другим. Пусть даже таким же греховным, но своим. Их общим.

Его губы двинулись выше, к самому центру ее. Он почувствовал ее запах — чистый, женский, с легкой горьковатой ноткой возбуждения. Он коснулся языком ее половых губ, и она вздрогнула всем телом, издав долгий, сдавленный стон.

— А так... они делали? — спросил он, отрываясь на секунду.

— Н-нет... — выдохнула она. — Никто... не делал этого. Только ты... продолжай... пожалуйста...

Это было все, что ему нужно было услышать. Он погрузился в нее лицом, лаская, целуя, пробуя ее на вкус. Она была соленой, сладковатой, совершенно уникальной. Ее руки сцепились в его волосах, ее бедра начали двигаться в такт движениям его языка, ее стоны становились все громче, менее сдержанными.

— Степа... я... да... вот там... не останавливайся...

Он не останавливался. Он изучал ее, как карту, запоминая каждую реакцию, каждый вздрагивающий нерв. Он довел ее до края, чувствуя, как ее тело напрягается под ним, как пальцы впиваются в его кожу головы, а затем перевалил через него — она закричала, глухо, отчаянно, ее тело изогнулось дугой, а потом обмякло на простынях.

Он поднялся, глядя на нее. Она лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами, полностью отданная моменту. Слезы снова катились по ее вискам, но на этот раз, казалось, от облегчения.

Он встал и начал медленно раздеваться сам, не сводя с нее глаз. Когда он был полностью обнажен, он лег рядом с ней на бок, поддерживая голову рукой.

Она открыла глаза и посмотрела на него — на его тело, на его возбуждение.

— Теперь я, — тихо сказала она, и в ее голосе появились новые нотки — нежность, смешанная с любопытством. Она протянула руку и коснулась его груди, провела ладонью по мышцам живота. — Мой мальчик стал мужчиной. И я этого не видела. Покажи мне. Расскажи... что ты чувствовал тогда? Когда вошел в меня?

Он взял ее руку и положил ее себе на бедро, затем медленно повел к его члену. Она не сопротивлялась, ее пальцы обхватили его, сначала робко, затем увереннее.

— Я чувствовал себя ужасно, — сказал он честно, закрывая глаза от ее прикосновения. — И... я чувствовал себя богом. Потому что ты была моей. В тот момент только моей. Даже после них.

Ее пальцы начали двигаться, медленно, исследующе. — Ты был... грубым. Резким. Я помню. Мне было больно. И... хорошо. Потому что это был ты.

Он открыл глаза и увидел, как она смотрит на его член в своей руке, с каким-то болезненным восхищением. — Я кончил в тебя быстро, — прошептал он.

— Я знаю. Я чувствовала. Было... тепло. Она наклонилась и поцеловала кончик его члена, быстро, почти нерешительно. Потом посмотрела на него. — А сейчас... я хочу попробовать. По-настоящему. Без спешки. Без водки. Только я и ты. Можно?

Он мог только кивнуть, потеряв дар речи. Она опустила голову ниже, и ее губы сомкнулись на нем. Ощущение было абсолютно иным, чем все, что он когда-либо испытывал. Это было медленно, осторожно, почти невинно и от этого в тысячу раз более порочно. Она исследовала его, ласкала языком, и ее стоны теперь были связаны не с ее собственным удовольствием, а с его. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее карих глазах отражалось отражение окна и его собственное лицо, искаженное наслаждением.

Он не выдержал долго. Его пальцы запутались в ее волосах, он почувствовал, как волна накатывает снизу. — Лиля... я сейчас...

— Ухугм... — Промычала она не отстраняясь. Наоборот, ее движения стали увереннее, глубже. И когда он кончил, она приняла все, не отрываясь, глотая с закрытыми глазами, а потом, откашлявшись, вытерла губы тыльной стороной ладони.

Они лежали рядом, тяжело дыша, слегка потные, пахнущие друг другом. Солнце уже встало и заливало комнату ярким светом, выставляя напоказ их наготу, их грех, их временное перемирие с совестью.

Лиля первой нарушила тишину. Она перевернулась на бок, лицом к нему, и положила голову ему на грудь.

— Один день, — прошептала она. — Ты помнишь? Без границ. Без мыслей о завтра.

Он обнял ее, прижал к себе. Ее тело было мягким, уступчивым, пахнущим им обоими.

— Я помню, — ответил он. И помнил. И знал, что этот день только начался. За окном было еще утро. Впереди — долгие часы, которые им предстояло прожить в этом доме, в этом новом, ужасном и манящем мире, где он был не сыном, а она — не матерью. Мире, который они создали сами, и из которого не было обратного пути.

А что будет завтра — он не думал. Не хотел думать. Был только сегодня. Только эта комната. Только она.

И тихий, настойчивый стук часов на каминной полке, отсчитывающих время их падения.