Степа смотрел на нее сверху вниз, на ее распростертое, дрожащее от неудовлетворенного желания тело. Его член пульсировал в сантиметре от ее влаги, горячей и манящей. Он видел, как ее живот судорожно вздымается, как пальцы впиваются в ковер, как на губах выступила пена отчаянного желания. И власть, которую он чувствовал в этот момент, была слаще любого оргазма. Она лежала у его ног, разбитая, растерянная, полностью отданная на его милость.

— Проси, — повторил он, и его голос прозвучал тихо, почти ласково, что контрастировало с жестокостью ситуации. — Проси так, как будто от этого зависит твоя жизнь.

Она закусила губу до крови. Слезы текли по ее вискам, смешиваясь с каплями пота. Но в ее глазах, мокрых от отчаяния, вдруг вспыхнула искра — не покорности, а дикой, безумной ярости.

— Хорошо, — прошипела она, и ее голос был низким, хриплым, чужим. — Хорошо, Степа. Ты хочешь, чтобы я просила? Я прошу. Пожалуйста. Пожалуйста, трахни свою мать. Пожалуйста, кончи в нее. Пожалуйста, сделай ее своей шлюхой окончательно и бесповоротно. Довольн—

Она не закончила. Вместо слов последовало действие. Как пантера, сорвавшаяся с цепи, она рванулась с места. Ее движение было стремительным, неожиданным. Она не потянула его к себе, нет. Она обхватила его за ноги и резко, со всей силы, дернула на себя.

Степан не успел среагировать. Он потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол рядом с ней, ударившись локтем о паркет. Боль пронзила руку, но ему было не до нее. В следующее мгновение она уже была на нем.

Она не просто села на него. Она набросилась. Ее руки впились в его плечи, ноги уперлись в его бедра, и прежде чем он понял, что происходит, она насадила себя на его член сверху вниз, одним резким, яростным движением. Он вошел в нее до самого основания, и они оба закричали — он от неожиданной, почти болезненной полноты, она — от дикого, первобытного триумфа.

— Вот что ты хотел?! — крикнула она ему в лицо, ее глаза горели безумием. Ее пальцы вцепились в его волосы, дергая их. — Власть? Получай! Получай свою власть!

Она начала двигаться, и это не было ритмичными, соблазнительными движениями. Это была ярость, выплеснутая через плоть. Она поднималась и падала на него, ее бедра хлестали по его костям, ее внутренности сжимали его член в судорожных, почти болезненных спазмах. Каждое движение было вызовом, каждое погружение — обвинением.

— Ты думал, ты меня контролируешь?! — она склонилась над ним, ее губы были в сантиметре от его, дыхание горячее и прерывистое. — Ты думал, я твоя кукла? Твоя грешная игрушка? Смотри сейчас, кто чья игрушка! Чья?!

— Смотри на меня, — приказала я хрипло, насаживаясь на него одним резким, глубоким движением. — Смотри, как твоя мать тебя трахает!

Она вонзила зубы ему в плечо. Боль была острой, яркой. Он зарычал, пытаясь перевернуть ее, но она была сильнее в своем бешенстве. Она прижала его к полу всем своим весом, продолжая неистово скакать на нем, ее грудь терлась о его, соски были твердыми, как камни.

— Ты любишь это?! — выкрикивала она, ее голос срывался. — Любишь, когда твоя мать ведет себя как сука?! Когда она садится на тебя и трахается, как последняя б...?

Он не дал ей закончить. Он поднял руку и шлепнул ее по заднице — резко, громко. Звук шлепка оглушительно прокатился по тихому кабинету. Она вскрикнула — не от боли, а от шока, от ярости, от чего-то еще. И это только подхлестнуло ее.

Он положил свою руку на ее затылок упираясь лоб в лоб, пытаясь поймать ее взгляд — Да мам, люблю! — он намеренно нарушил обещание доводя ее до бешенства. — Обожаю видеть тебя такой, трахай себя мам! Кончай!

Очередное упоминание не прошло для него даром, она вцепилась в него с удвоенной силой. Ускорилась... Ее движения стали хаотичными, неконтролируемыми. Она рычала, стонала, выла, кусала его за плечи, за шею, царапала его грудь своими ногтями, оставляя красные полосы. Ее тело было покрыто испариной, волосы прилипли ко лбу и вискам. Она превратилась в чистую, необузданную стихию, в ураган плоти и ярости.

— Кончаю! — прохрипела она вдруг, и это было не прошение, а констатация. — Я кончаю, сука! Смотри! Смотри на свою мать!

Ее тело затряслось в мощных, неудержимых конвульсиях. Это не был плавный, волнообразный оргазм. Это была буря. Каждый мускул в ее теле напрягся и задрожал. Она заломила голову назад, ее горло вытянулось в немой крик, который все же вырвался наружу хриплым, разорванным стоном. Ее внутренности сжали его член так сильно, что ему показалось, его раздавит. Она билась в экстазе, ее движения стали беспорядочными, дикими, она тянула его за волосы, царапала кожу, кусала губы до крови.

И Степан лежал под ней, пригвожденный к полу этой агонией наслаждения. Он видел, как ее лицо искажается, как глаза закатываются, как слюна стекает по подбородку. Он чувствовал, как ее влагу, горячую и обильную. И он не мог кончить.

Физически он был на пределе. Столько раз за этот бесконечный день его тело уже вздрагивало в спазмах наслаждения. Его резервы были исчерпаны. Член, хоть и твердый, стоял будто деревянный, почти нечувствительный к тому безумию, что происходило вокруг него. Он наблюдал за ее оргазмом как со стороны, с холодным, клиническим интересом, смешанным с глубочайшим изумлением.

Конвульсии постепенно стихли. Она обмякла на нем, тяжелая, мокрая, вся в дрожи. Ее дыхание вырывалось хрипами. Она лежала на его груди, ее лицо было скрыто в его шее. Он чувствовал, как ее горячие слезы смешиваются с потом на его коже.

Потом она медленно подняла голову. Ее лицо было опустошенным, разбитым. Но в глазах, красных от слез, все еще тлела искра.

— Ты не кончил, — констатировала она хриплым шепотом. Это не был вопрос. Это был приговор.

— Нет, — тихо ответил он. Его голос звучал устало.

Она медленно приподнялась через силу, сползла с него. Его член выскользнул из нее с мягким, мокрым звуком. Она опустилась на колени между его ног, ее взгляд был прикован к его члену, который все еще стоял, но уже без былой напряженности, будто изможденный после боя.

Она посмотрела на него, потом на камеру на штативе, красная точка все еще мигала, безжалостно фиксируя все. Потом обратно на него. И в ее взгляде было решимость, смешанная с отчаянием.

— Хорошо, — просто сказала она. И наклонилась.

Ее рот обхватил его, и это не было нежным ласканием, как раньше. Это была работа. Целенаправленная, яростная работа. Она использовала и губы, и язык, и руки, она сосала его с такой силой, что ему стало больно, она массировала основание, яички, промежность. Она делала все, что знала, все, что могла придумать, чтобы выжать из него последние капли.

Боль сменилась странным, давящим удовольствием. Он чувствовал, как его тело, измученное, сопротивляется, как оргазм не хочет приходить. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и позволял ей делать свое дело. Ее волосы скользили по его животу, ее слюна капала на него, ее стоны вибрировали по его стволу — стоны усталости, отчаяния, одержимости.

Она отрывалась только чтобы перевести дух, и в эти моменты она смотрела на него. И в ее взгляде не было ни любви, ни ненависти. Было просто упрямое, животное желание добиться своего. Довести его до конца. Поставить точку.

И она добилась. Не сразу. Не быстро. Но через несколько минут яростных, неутомимых стараний, он почувствовал знакомое, далекое щемление внизу живота. Волна, слабая по сравнению с предыдущими, но все же волна, поднялась из глубины.

— Сейчас... — простонал он, его тело напряглось.

Она почувствовала это, ускорилась, ее руки сжались вокруг его ствола, ее язык заработал с удвоенной энергией полируя головку.

Он кончил. Без крика, без мощных толчков. Просто тихо, с хриплым выдохом, выпустил ей в рот то последнее, что у него оставалось. Это было больше облегчением, чем наслаждением. Физическим разрешением от невыносимого напряжения.

Она не отстранилась сразу. Она держала его во рту, пока пульсации не стихли, глотая остатки его семени, но не отпуская. Потом медленно отползла, села на пол, опершись спиной о диван. Ее подбородок был влажным, губы опухшими. Она выглядела изможденной.

Они сидели так несколько минут в полной тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Камера на штативе безмолвно мигала красным огоньком, свидетель всего.

Молчание, последовавшее за этим, было густым, тяжелым, как влажный воздух перед грозой. Оно заполнило кабинет, приглушив даже звук их дыхания, которое постепенно выравнивалось. Лиля сидела, прислонившись к дивану, её взгляд был устремлен в пустоту перед камерой, все ещё мигающей красным огоньком. Степа лежал на спине, раскинув руки, глядя в потолок, где отражались блики от лампы.

Первой заговорила она. Голос был хриплым, словно после долгого крика, но удивительно спокойным.

— Выключи её, — сказала она, не глядя на него.

Он поднялся с трудом, чувствуя, как болит все тело — плечо от укуса, спина от удара о пол, душа от всего произошедшего. Подошел к штативу, нашел кнопку. Красный огонек погас. Камера замолчала, превратившись из безжалостного свидетеля обратно в бездушный кусок пластика и стекла.

— Карта памяти, — сказала она, всё так же глядя в никуда.

Он извлек маленький черный прямоугольник, зажал его в ладони. Он был теплым, почти горячим.

— Что с ней делать? — спросил он, поворачиваясь к ней.

Лиля медленно перевела на него взгляд. Её лицо было опустошенным, но чистым, как после долгого плача.

— Сам реши, — сказала она просто. — Ты режиссёр. Ты хранитель. Уничтожь. Спрячь. Оставь как доказательство. Решай.

Он смотрел на карту в своей руке. В этом крошечном кусочке пластика была записана их общая исповедь, их падение, их ярость и их боль. Уничтожить — значит стереть этот день. Оставить — значит всегда иметь призрак, который может вернуться. Решение было за ним.

Он подошел к окну, открыл его. Вечерний воздух был прохладным и свежим после душной комнаты. Он поднял руку с картой, занес её над подоконником... и замер.

— Нет, — сказал он тихо, опуская руку. — Я не уничтожу. Я спрячу. На самое дно. Глубоко. Чтобы никто никогда не нашел. Но оно будет существовать. Как наша тайна. Наша... чёрная икона.

Он повернулся к ней. Она смотрела на него, и в её глазах он увидел не осуждение, а что-то вроде уважения. Она кивнула.

— Хорошо. Спрячь. Но хорошо.

Он вышел из кабинета, пошел в свою комнату, нашел на дне шкафа старую коробку из-под кроссовок. Положил карту памяти на дно, засыпал старыми школьными тетрадями, дневниками. Закрыл крышку. Задвинул коробку обратно в самый дальний угол. Вернулся.

Она всё ещё сидела на полу, но теперь обхватила колени руками, как бы защищаясь от холода, которого не было. На её плечах, груди, бедрах проступали синяки — его синяки, следы его пальцев. Он наконец увидел и царапины укусы на своем теле.

— Боже, — выдохнул он, опускаясь рядом. — Мы... мы друг друга чуть не убили.

Она слабо улыбнулась, не глядя на него.

— Не убили. Просто... выяснили отношения. По-своему.

— Это было страшно, — признался он, и его голос дрогнул.

— Да, — согласилась она. — Для меня тоже. Я... я не узнавала себя. Но это была я. Самая настоящая.

Он сел рядом, прижимаясь к ее плечу, там, где был самый темный синяк от её пальцев.

— Прости.

— За что? — она наконец посмотрела на него. — За то, что дал мне то, чего я хотела? За то, что позволил мне стать монстром? Не извиняйся. Я сама всё попросила.

— Но я... я называл тебя...

— Мамой. Да. И «шлюхой». И ещё много чего в мыслях было. — Она взяла его руку, положила её себе на колено. Её ладонь была холодной. — Знаешь что самое смешное? Когда ты сказал «мама»... в тот момент... мне было... больно. Но и... правильно. Потому что это — правда. Ты мой сын. И всё, что мы делаем... это не отменяет этого факта. Это только делает его сложнее.

Она замолчала, её пальцы переплелись с его.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, и эти слова прозвучали в тишине кабинета как выстрел — неожиданный, оглушительный. — Не как женщина любит мужчину. И не только как мать любит сына. Я люблю тебя всеми частями себя — и той, которая растила тебя, и той, которая сейчас сидит здесь голая и покрытая синяками после того, как пыталась тебя съесть. Это одно целое. И я ненавижу себя за это. И принимаю.

Он не мог ответить. Комок встал в горле. Он приобнял ее прижал её голову к своему плечу, и они сидели так, слушая, как в комнате становится темнее с наступлением вечера.

— Папа вернется через неделю, — прошептала она ему на плечо. — Ты уедешь завтра утром. Мы больше не будем... этого делать. Никогда.

— Знаю, — прошептал он в ответ. Он знал. Это было частью договора. Частью их странного, ужасного спасения.

— Но этот день... — продолжила она. — Этот день останется со мной. Все эти... кадры. Твои руки. Твои слова. Твой... гнев. И моя ярость. И то, как ты смотрел на меня, когда я... — она не договорила.

— И как ты смотрела на меня, — добавил он. — Когда я лежал под тобой и не мог... ничего сделать. Ты была сильнее. В тот момент ты была сильнее всех.

Она засмеялась, и смех её был тихим, надтреснутым.

— Да. Была. И это тоже останется.

Она отстранилась, поднялась с трудом. Её тело, обычно такое гибкое и сильное, сейчас выглядело сломленным, побитым. Но в её движениях была странная, новая грация — грация того, кто прошёл через огонь и вышел обожжённым, но живым.

— Душ, — сказала она. — Нам обоим. Отдельно. Потому что если мы пойдём вместе... — она не закончила, но он понял. Их страсти были исчерпаны. Осталась только нежность, и она была опаснее любой ярости.

Они помылись по отдельности. По очереди. Горячая вода смывала пот, сперму, кровь с царапин. Но не могла смыть память. Он стоял под струями и смотрел, как вода окрашивается в розоватый цвет от его крови. И понимал, что часть её ярости теперь всегда будет с ним.

Когда он вышел, завернувшись в полотенце, она уже была в гостиной. На ней был чистый, просторный домашний халат, волосы были ещё влажными. Она сидела на диване, смотрела в темнеющее окно. На столе стояли две чашки с дымящимся чаем.

Он сел рядом, не касаясь её. Они пили чай молча. За окном начался дождь, первые тяжёлые капли забарабанили по стеклу.

— Ты поедешь на автобусе в восемь утра, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Я тебя отвезу на остановку.

— Хорошо.

— Напишешь, когда доедешь.

— Хорошо.

— И... — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, но они не текли. — И больше никогда не говорим об этом. Ни слова. Ни намека. Ни в звонках, ни когда приедешь на праздники. Мы возвращаемся к своим ролям. Ты — мой сын. Я — твоя мать. И всё.

Он кивнул. Его горло сжалось так, что он не мог произнести ни слова.

Она допила чай, поставила чашку на стол.

— Я пойду спать. Ты тоже иди. В своей комнате.

— Мам, — вырвалось у него, прежде чем он смог остановить себя.

Она замерла в дверном проеме.

— Да?

— Спасибо. За этот день.

Она долго смотрела на него, её лицо было скрыто в полумраке. Потом она улыбнулась и кивнула, один раз, резко, и вышла, не сказав больше ни слова.

Он допил свой чай, сидя в темноте, и слушал, как дождь усиливается за окном. Потом поднялся, пошел в свою старую комнату. Всё было так, как он оставил много лет назад — плакаты на стенах, книги на полке, пыль на столе.

Он лег в кровать, пахнущую чистым бельем и нафталином. И долго лежал без сна, глядя в потолок, чувствуя на коже следы её зубов, её ногтей, её поцелуев. И понимая, что с этого дня он будет делить свою жизнь на «до» и «после». До этого дня он был одним человеком. После — другим. И назад пути не было.

За стеной, в спальне родителей, тоже горел свет. И он представлял, как она лежит там одна, в большой постели, и смотрит в тот же потолок. И, возможно, чувствует то же самое.

Утром она разбудила его стуком в дверь. Она была уже одета — простые джинсы и свитер, волосы убраны в хвост, на лице минимум макияжа. Она выглядела как его мать. Только тени под глазами были чуть темнее обычного.

Завтрак прошёл в молчании. Тосты, яйца, кофе. Они говорили о пустяках — о погоде, о том, не забыл ли он зарядку для телефона. Её голос был ровным, матерински-заботливым. Его голос отвечал ей тем же тоном.

Она отвезла его на автобусную станцию на своей машине. Дождь кончился, улицы были мокрыми и блестящими. В машине пахло её духами и кофе.

На остановке было безлюдно. Он вышел, достал из багажника свою сумку.

— Ну всё, — сказала она, стоя рядом с машиной, засунув руки в карманы куртки. — Пиши.

— Обязательно. Передавай привет папе.

— Передам.

Они посмотрели друг на друга. Протянули руки для обычного, прощального объятия. И в последний раз, обнявшись, она прошептала ему на ухо, так тихо, что он едва расслышал:

— Я спрятала платье. В дальнем шкафу. На память.

Она отстранилась, её лицо было непроницаемым. Она села в машину и уехала, не оглядываясь.

Он сел в автобус, устроился у окна. Когда автобус тронулся, он посмотрел на своё отражение в стекле. И увидел там не подростка, который уезжал из общаги несколько дней назад, а мужчину с тенью в глазах и тайной, спрятанной на дне коробки из-под кроссовок.

Автобус выехал на трассу, оставляя позади город, дом, и тот день, который изменил всё. Впереди была дорога, общага, обычная жизнь. Но он знал, что обычной она уже никогда не будет. Потому что где-то там, в глубине шкафа в его комнате, лежало чёрное платье. А в его памяти навсегда осталась женщина по имени Лиля, которая однажды позволила ему увидеть её без масок. И заплатила за это, и позволила заплатить ему.

День закончился. Но его отголоски будут звучать в нём до конца дней.

— --

Спасибо за внимание и автору оригинальной идеи.