Глава 4

Проснувшись утром, я сразу же повернул голову к кровати сестры. Она крепко спала, всё так же лежа на животе, выпятив свою маленькую попу кверху. Подушка сбилась в комок у изголовья, а её рука безвольно лежала под животом. Утренний свет, пробивавшийся сквозь окно, был мягким и рассеянным — идеальным для того, чтобы разглядеть то, что было скрыто тьмой прошлой ночью. Затаив дыхание, я тихо сполз с кровати и на цыпочках подошёл ближе.

Аня лежала совершенно неподвижно. Её рука, поджатая под себя, едва прикрывала пальчиками лобок. И я увидел. Её киска была маленькой, с розовыми, почти крохотными половыми губками, выбритыми до гладкого состояния — будто волосы на этом нежном месте и вовсе не росли. Аккуратная попка, упругая и спортивная, немного торчала вверх, а между её полукруглых половинок виднелся крошечный, аккуратный анус, такой же нежно-розовый, как и сама вагина. На половых губах заметна была засохшая, бесцветная смазка — вчерашнее свидание с наслаждением.

Мой взгляд скользил выше, по её бёдрам, которые сужались к узкой талии. Я видел, как сквозь тонкую кожу проступает позвоночник, как при каждом глубоком вдохе вздымаются рёбра. Она была такой хрупкой и в то же время такой невероятно соблазнительной в этом беспомощном сне. Насмотревшись вдоволь, я заметил, как она пошевелилась, издав тихий стон. Она вот-вот проснётся. Я, затаив дыхание, метнулся обратно в свою кровать и притворился спящим, пока не услышал, как она встаёт и начинает одеваться.

В доме царила тишина. Даже с открытыми окнами внутри не было ни звука, кроме шелеста листьев за стеной. Дом стоял слишком далеко даже от редких соседей, окружённый полем и лесом с речкой, словно в другом мире. Помывшись в колодезной воде, которая заставила меня вздрогнуть от холода, я направился на кухню. Там за столом сидели бабушка и Аня, пили чай и о чём-то оживлённо разговаривали. Тема разговора стала ясна, как только я вошёл. Они говорили об изменившемся теле сестры.

Я сразу заметил, как некогда свободная футболка теперь немного обтягивает её грудь. Совсем чуть-чуть, но уже было заметно, что у девушки полноценный первый размер. Она не носила лифчик, поэтому два острых соска явно торчали сквозь тонкую ткань, обозначая своё местоположение. Аня была навеселе, она с радостью рассказывала бабушке, что у неё наконец-то начала расти грудь и, возможно, она скоро обретёт свою женскую уверенность. Бабушка лишь хмыкала и будто о чём-то своём думала.

Она была невысокого роста и не выглядела как обычные бабушки. Да, она была старая, ходила в длинном тёмном халате, с платком на плечах, немного горбилась, но, мне казалось, не от возраста, а из-за огромной груди, которая уже свисала ниже положенного, создавая ту самую сутулость. Руки у неё были худые, но из-за мешковатой одежды нельзя было чётко определить её фигуру.

Аня заметила меня и сразу начала хвастаться своими изменениями, показывая через футболку два упругих бугорка. Она была очень рада и уже говорила о том, что сможет наконец ходить выбирать лифчики по магазинам вместе со своими подружками-студентками. Я снова убедился, что она ничего не помнит о ночи и даже не задавалась вопросом, почему проснулась полностью голой. Я также сделал вывод, что грибы как-то странно влияют именно на грудь — они не просто возбуждают, а увеличивают её.

Весь день мы с Аней помогали бабушке в огороде. Аня то и дело дурачилась, периодически норовя прикоснуться ко мне своими острыми грудками, когда мы рядом пропалывали грядки. Мне казалось, она немного изменила своё отношение. Обычно она была отстранена от меня, но в этот день она почему-то чаще обращала на меня внимание, заговаривала, смеялась над моими шутками. Это было ново и немного тревожно.

Уже вечером, когда бабушка легла спать, я снова приготовил порошок из грибов, увеличив порцию в два раза. Я подсыпал его в кружку с чаем, которую заботливо принёс к кровати Ани, пока она сидела со своим телефоном. Я был в предвкушении предстоящей ночи, и мои руки периодически тряслись от нервов.

Солнце уже около часа как зашло, на улице стало темно. Аня допила кружку до конца, и на дне виднелись частицы крошек грибов. Я лежал в своей кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и судорожно размышлял: что, если я ошибся с объемом? Что, если я натёр слишком много? Прошло ещё тридцать минут. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой.

И тут я услышал, как дыхание Ани стало глубоким и тяжёлым. Я повернулся. Она сидела на кровати, её щёки пылали, на лбу выступила испарина. Она медленно подняла голову и уставилась на меня. В её глазах читалось что-то необъяснимое, дикое и чужое. Будто это уже была не моя сестра Аня, а кто-то другой, кто только что проснулся в её теле. Я лежал на кровати, укрывшись одеялом, и боялся пошевелиться.

Глава 5

Я не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть. Аня сидела на своей кровати и смотрела на меня. Не так, как обычно — с лёгкой насмешкой или сестринским равнодушием. Она смотрела так, будто видела меня впервые. Будто я был не братом, а куском мяса, который она собиралась съесть.

Её щёки горели ярким румянцем, губы были приоткрыты, и я видел, как кончик языка медленно проводит по нижней губе — раз, другой, третий. Она облизывалась, словно пробовала что-то сладкое, и не сводила с меня глаз. В них горело что-то тёмное, животное, от чего у меня по позвоночнику пробежал холодок, а в паху, наоборот, всё мгновенно ожило.

Её руки начали медленное движение. Она провела ладонями по своей шее, спустилась к ключицам, а потом пальцами нащупала соски через тонкую футболку. Я видел, как ткань натянулась, как под ней обозначились два твёрдых бугорка. Она теребила их — сначала нежно, кончиками пальцев, потом жёстче, сжимая и покручивая. Губы её раскрылись шире, из горла вырвался тихий, протяжный стон.

Она не отводила взгляда. Смотрела прямо на меня, пока её пальцы блуждали по груди, по губам, по волосам, которые она откинула назад, открывая бледную шею. Я лежал под одеялом, боясь дышать, но член уже упёрся в ткань трусов, поднимая одеяло маленьким, но отчётливым бугорком.

Аня заметила это.

Её глаза сверкнули в полутьме. Она медленно, не спеша, взялась за край своей футболки и стянула её через голову. Футболка упала на пол, и я увидел её грудь целиком.

Два аккуратных, твёрдых холмика. Таких же бледных, как и всё её тело, но с тёмными, почти коричневыми сосками на вершине. Они были крупными — непропорционально крупными для такой маленькой груди, с бугорками по краям, похожими на мелкую рябь. Сейчас они стояли торчком, набухшие, вытянутые вперёд, словно их только что сосали до боли. Кожа вокруг сосков чуть порозовела — нежно, едва заметно, как будто под ней разгорался внутренний жар.

Я сглотнул. У меня пересохло во рту. Я смотрел на грудь сестры и не мог отвести взгляд — не потому, что она была большой или идеальной по форме. Вовсе нет. Она была маленькой, почти подростковой. Но в этом и заключалось безумие. Я столько лет считал её пацанкой, плоской доской, а теперь видел эти два упругих бугорка, которые вздрагивали в такт её дыханию, и у меня в штанах становилось тесно до боли.

Мои фотки — те, где милфы с заплывшими от спермы лицами смотрели в объектив, — они были про другое. Про власть, про подчинение, про грязный, взрослый секс. А здесь была Аня. Моя сестра. С её детским лицом и вдруг появившейся грудью. И почему-то это возбуждало меня в сто раз сильнее, чем любая из тех женщин на экране. От этой мысли становилось стыдно, но стыд только подливал масла в огонь.

Она встала с кровати. Медленно, плавно, как хищница, которая уже выбрала жертву. Я видел каждую деталь её тела в мягком лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в занавеске. У меня перехватило дыхание.

Она стояла прямо передо мной, лицом ко мне, и я мог разглядеть её всю.

Пальцы Ани опустились к поясу трусов. Она зацепила их с двух сторон и медленно, не торопясь, стянула вниз. Ткань скользнула по её бёдрам, задержалась на мгновение у коленей, а потом упала на пол. Теперь она была полностью голой.

Её талия была узкой — почти осиной, с едва заметными контурами мышц, которые проступали при каждом движении. Кожа на животе — гладкая, нежная, без единой складочки, молочно-бледная, почти прозрачная в лунном свете. Я видел, как чуть пульсирует живот в такт её дыханию.

Ключицы выступали из-под кожи чёткими линиями, а ниже начиналась грудь — та самая, маленькая, упругая, с торчащими сосками, на которые я смотрел не в силах оторваться.

Чуть ниже пупка начинался аккуратный треугольник тёмных, нежных волос — не густой, не жёсткий, а мягкий, ухоженный, будто она специально его формировала. Волоски блестели в лунном свете, плавно сужаясь к ложбинке между ног. А ниже, там, где треугольник заканчивался, виднелись гладкие, розовые половые губы — ни одного волоска, только нежная кожа, уже влажная, с прозрачным блеском смазки, которая оставляла на внутренней стороне бёдер тонкие, блестящие дорожки.

Бёдра были узкими, но уже не мальчишескими — я видел, как они чуть расширяются книзу, создавая тот самый женский силуэт, которого раньше у неё не было.

Она стояла передо мной — полностью голая, с этим диким взглядом, с приоткрытыми губами, с торчащими сосками, с аккуратным треугольником волос на лобке — и смотрела прямо в глаза. Я не мог пошевелиться. Не потому, что боялся — хотя боялся тоже. А потому, что происходящее парализовало меня. Моя голова отказывалась верить, что это Аня, что это моя сестра, что она смотрит на меня так, будто я — её добыча. А тело не слушалось. Я лежал как каменный, только сердце колотилось где-то в горле, а член под одеялом пульсировал и поднимал ткань.

Она сделала шаг ко мне, потом ещё один. Я увидел, как при ходьбе её бёдра чуть вильнули — совсем немного, но я заметил это. И от этого простого движения у меня внутри всё перевернулось.

Она сделала ещё шаг. Теперь она стояла прямо передо мной, в каком-то метре, не дальше. Я мог протянуть руку и дотронуться до неё — если бы мог пошевелиться. Но я лежал как парализованный, только глаза бегали по её телу, впитывая каждую деталь.

Её пальцы скользнули по бедру — медленно, почти лениво, будто она дразнила саму себя. Задержались на внутренней стороне, провели по нежной коже, где уже блестели влажные дорожки. А потом опустились ниже.

Туда.

Я видел всё. В комнате было темно, но лунный свет пробивался сквозь щель в занавеске — широкий, серебристый луч упал прямо на её промежность, будто сама луна захотела подсветить это место. Её кожа там казалась почти фарфоровой — бледной, гладкой, с розоватым отливом в самых глубоких ложбинках.

Аккуратный треугольник тёмных волос блестел наверху, а ниже, там, где луч света падал ярче всего, я видел её половые губы. Розовые, маленькие, нежные — сложенные вместе, но уже влажные. Блеск смазки покрывал их тонким прозрачным слоем, и в свете луны это выглядело так, будто их покрыли жидким серебром.

Она смотрела мне прямо в глаза. Не отводила взгляда ни на секунду. Губы её были приоткрыты, я видел кончик языка — он чуть двигался, облизывая нижнюю губу, когда она дышала тяжело и часто.

А потом её пальцы начали двигаться.

Она развела половые губы двумя пальцами — большим и безымянным — а указательным провела между ними. Медленно. Сверху вниз. Я видел, как раздвигаются розовые створки, как открывается вход — тёмный, влажный, пульсирующий. Она снова провела пальцем, теперь снизу вверх, и остановилась у самого верха.

Там, где под тонкой кожицей прятался маленький бугорок.

Клитор.

Она начала водить по нему подушечкой пальца — едва касаясь, по кругу, потом чуть сильнее. Её тело отозвалось мгновенно — бёдра чуть дрогнули, голова откинулась назад, и из её горла вырвался тихий, протяжный звук.

— Ммм... — почти шёпот, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел.

Пальцы продолжали своё дело — перебирали половые губы, сжимали их, тянули в стороны, потом снова водили по клитору. Я слышал каждый звук. Мокрый, чавкающий, неприличный — влага накапливалась, и каждый раз, когда её пальцы скользили по входу, раздавалось мягкое шлёп-шлёп-шлёп. Она не пыталась их скрыть. Наоборот — казалось, она хотела, чтобы я слышал всё.

Я смотрел, не моргая. У меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как внутри меня всё сжимается и разжимается одновременно. Мой член под одеялом пульсировал так сильно, что одеяло ходило ходуном. В паху горело — не просто напряжение, а какое-то животное, дикое желание. Я хотел коснуться её сам. Хотел заменить её пальцы своими. Хотел лизнуть там, где блестел лунный свет. Но не мог пошевелиться — то ли от страха, то ли от того, что происходило что-то, что я не мог контролировать.

Глаза у меня расширились, наверное, до предела. Я чувствовал, как они горят в темноте — как у зверя, который увидел добычу, но не может двинуться с места. Я пытался запомнить каждую деталь. Как двигаются её пальцы. Как блестит её кожа. Как её рот приоткрыт, и с губ иногда слетает тихий стон — то ли ах, то ли м-м-м, то ли просто выдох, полный желания.

Её пальцы замерли на мгновение. Она поднесла их к глазам, посмотрела на блестящие от смазки подушечки — а потом медленно, не отводя от меня взгляда, засунула их в рот.

Я видел, как её язык обвил пальцы. Как она втянула их в себя, прикрыв глаза от удовольствия. Как её щёки втянулись, когда она всасывала собственную влагу. Губы её сомкнулись вокруг пальцев, и она начала их обсасывать — медленно, со вкусом, издавая влажные, сосущие звуки.

Она застонала — глубже, чем в прошлый раз, и закатила глаза. Я видел только белки в лунном свете, и это было страшно и невероятно возбуждающе одновременно.

А потом она открыла глаза. Посмотрела на меня — и улыбнулась. Не по-человечески. Так, будто знала что-то, чего я не знал. Будто решила, что хватит игр.

Она вынула пальцы изо рта — мокрые, блестящие — и сделала последний шаг к моей кровати.

Аня перевела взгляд на бугорок под одеялом. Её глаза снова сверкнули — но теперь в них было что-то большее, чем просто возбуждение. Что-то голодное, отчаянное, будто она увидела то, что искала всю ночь. Её зрачки расширились, дыхание стало ещё тяжелее, и я увидел, как её грудь вздымается, как соски стали ещё твёрже, будто от одного этого взгляда её накрыло новой волной желания.

Я не успел ни сказать, ни двинуться.

Она рухнула на колени прямо перед моей кроватью. Я услышал глухой удар — кости ударились о деревянный пол, но она даже не поморщилась. Её туловище навалилось на кровать, грудь прижалась к матрасу, а голова оказалась прямо у моего паха.

Она вытянула обе руки и схватила бугорок через тонкое одеяло. Сжала — сильно, почти больно. Я дёрнулся, но она не отпустила. Её пальцы начали месить мою плоть через ткань, будто это был кусок пластилина. Сжимали, разминали, катали между пальцами — без нежности, без ласки, только грубая, животная жадность.

Я закусил губу. Было больно — её пальцы сжимали член слишком сильно, иногда ногти впивались через одеяло в нежную кожу. Я чувствовал, как внутри всё пульсирует, как напряжение нарастает до предела.

А потом она почувствовала это.

Ткань одеяла начала намокать. Моя смазка — прозрачная, тягучая — выделялась из головки с каждым её сжатием, пропитывая тонкую ткань. На одеяле расплылось тёмное, липкое пятно, которое росло прямо на глазах. Аня провела по нему пальцем, поднесла к носу, втянула запах — и её глаза закатились.

Она не сняла одеяло. Не отодвинулась. Вместо этого она наклонилась и впилась ртом прямо в это мокрое пятно.

Она взяла весь мой член через ткань в рот — жадно, глубоко, будто не могла ждать ни секунды. Я почувствовал жар её дыхания через одеяло, потом влагу — её слюна пропитывала ткань, смешиваясь с моей смазкой. Она сжимала губами бугорок, пробуя на вкус то, что просочилось сквозь преграду. Её язык давил на одеяло, вжимая его в мой член, а она издавала глухие, жадные звуки — будто сосала что-то сквозь ткань и не могла насытиться.

Мне было больно. Грибов в чае оказалось слишком много — это было понятно по её дикой, нечеловеческой жадности. Она не чувствовала меры, не чувствовала ткани. Она втягивала мой член в себя с такой силой, что одеяло терло кожу, натирало, причиняло боль. Иногда её зубы проходили сквозь ткань, задевая головку — и тогда я замирал, боясь вскрикнуть.

Но я терпел.

Потому что это были мои первые ласки с девушкой. Первые в жизни. Даже если эта девушка — моя сестра. Даже если больно. Даже если неправильно. Я чувствовал, как моё тело плавится от каждого движения её рта, от каждого звука, от каждого вдоха. Боль смешивалась с наслаждением, создавая что-то невыносимо острое — и я не хотел, чтобы это прекращалось.

Я смотрел на неё сверху вниз. Она стояла на коленях, прижавшись лицом к моему паху, и сосала мой член через мокрое одеяло, издавая влажные, чавкающие звуки. Её глаза были закрыты, брови сведены к переносице — будто она пробовала что-то невероятно вкусное и не могла остановиться.

Я боялся дышать. Боялся, что любой звук — стон, слово, даже выдох — разбудит её. Не в прямом смысле. А вырвет из этого странного, дикого транса, в котором она сейчас находилась. И тогда всё прекратится. А я не хотел, чтобы это прекращалось.

Даже если было больно. Даже если страшно.

Так продолжалось почти полчаса.

Тридцать минут она стояла на коленях, вжималась лицом в мой пах и сосала член через мокрое одеяло. Я потерял счёт времени. Ткань давно промокла насквозь — от её слюны, от моей смазки, от пота. Каждый раз, когда она выдыхала через нос, я чувствовал горячий влажный воздух сквозь ткань. Каждый раз, когда она втягивала член в себя, одеяло всасывалось внутрь её рта, облепляя головку.

Она не останавливалась. Даже на секунду. Её язык двигался без устали, обводя ствол через ткань, её губы сжимали одеяло вокруг моего члена, создавая вакуум. Я слышал, как она стонет — глубоко, гортанно, вибрируя ртом прямо о мою плоть.

И каждый раз, когда очередной стон вырывался из её горла, я замирал.

Я вслушивался в тишину за стеной. Между её влажными, чавкающими звуками — между тем, как она всасывала мой член через ткань, как сглатывала, как выдыхала с низким мычанием — я пытался уловить звук из комнаты бабушки. Храп. То самый ровный, глухой старческий храп, который я слышал каждую ночь. Если он был — значит, всё в порядке. Значит, нас не слышат.

Но иногда, когда Аня стонала особенно громко, мне казалось, что тишина за стеной становится слишком подозрительной. Я напрягал слух до боли в ушах. Я пытался различить хоть что-то — скрип кровати, кашель, шаркающие шаги. Ничего. Только моё бешено колотящееся сердце и её рот, который не умолкал ни на секунду.

Мне было больно. Ткань терла кожу, натирала, иногда зацепляла особенно чувствительные места. Но я терпел. Я вцепился руками в простыню, зажмурился и считал про себя, чтобы не закричать.

А потом она будто что-то поняла.

Она оторвалась на мгновение. В наступившей тишине я снова попытался услышать бабушку. Тишина. Ни храпа, ни вздохов. Или она спит слишком тихо, или... я отогнал эту мысль.

Аня посмотрела на мокрое, пропитанное слюной одеяло, которое облепляло мой член как вторая кожа. Её глаза сузились. И она впилась в ткань зубами.

Я услышал треск.

Она разорвала одеяло. Просто разорвала — как дикая кошка, как хищник, который рвёт шкуру добычи. Её зубы вцепились в край дыры, и она рванула головой в сторону, расширяя отверстие. Ткань поддалась, и в следующее мгновение сквозь дыру показался мой член.

Она не остановилась. Её руки вцепились в мои трусы — и она разорвала их тоже. Одним движением. Без попытки снять, без нежности. Только жадная, животная сила.

Я услышал, как треснула резинка, как порвалась тонкая ткань, и в следующее мгновение я лежал полностью голый ниже пояса.

Мой член выскочил наружу — маленький, красный, натёртый до блеска. Ткань одеяла и трусов оставила на нём следы — красные полосы, мелкие царапины, раздражённую кожу. Но он стоял. Твёрдо. Упруго. Пульсировал так сильно, что я видел, как дёргается головка в такт сердцу.

Я снова замер, прислушиваясь. Из комнаты бабушки — тишина. Ни звука. Я выдохнул — тихо, почти беззвучно — и снова перевёл взгляд на Аню.

Она не бросилась на него сразу, как я ожидал. Вместо этого она наклонилась ближе — очень медленно — и начала рассматривать.

Её глаза бегали по моему члену сверху вниз. Она рассматривала головку — блестящую, красную, с капелькой смазки, выступившей на самом кончике. Рассматривала ствол — тонкий, натёртый, с едва заметными прожилками вен. Рассматривала то, что было ниже.

Она втянула носом воздух. Прямо над головкой. Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное — и мой член дёрнулся в ответ. Она вдохнула запах моего возбуждения — резкий, мужской, смешанный с потом и смазкой. Её ноздри раздулись, и она издала тихий, протяжный стон.

Я снова замер, вслушиваясь. Тишина за стеной. Бабушка не просыпалась. Или делала вид? Я не знал. Но Аня продолжала.

Потом она ткнулась носом прямо в головку. Прижалась. Вдохнула снова. Я чувствовал, как её ноздри касаются самой чувствительной части моего члена, и у меня темнело в глазах от напряжения.

Она опустилась ниже. Её нос скользнул по стволу вниз, к основанию, к тому месту, где член соединяется с телом. Там пахло ещё сильнее — потом, кожей, чем-то глубоким и животным. Она втянула этот запах, закатила глаза и снова застонала — громче, чем раньше.

Я вжал таз в матрас — сам не заметил, как это произошло. Я пытался отодвинуться от неё, вжаться в кровать, стать меньше, незаметнее. И одновременно напрягал слух, пытаясь уловить сквозь её стоны — проснулась ли бабушка?

Тишина.

Потом она переключилась на яйца.

Они были сжатыми от напряжения, маленькими, тугими, покрытыми редкими тёмными волосками. Я не брился — и она это видела. Волоски были не густыми, не жёсткими, но они были. Аня смотрела на них, потом наклонилась и втянула носом запах оттуда — из ложбинки между членом и яйцами, где кожа тоньше всего, где пот собирается быстрее.

Она вдохнула — глубоко, медленно, будто пробовала дорогое вино. Её веки затрепетали. Она выдохнула с низким, горловым стоном, который я почувствовал кожей.

Я лежал и не мог пошевелиться. Моё тело била мелкая дрожь. Я снова попытался вслушаться в тишину между её стонами — и снова ничего не услышал. Бабушка или спала мёртвым сном, или уже давно проснулась и лежала тихо, слушая, что происходит в нашей комнате.

Я боялся думать об этом. Я боялся даже дышать.

Она наклонилась и взяла его в рот.

Я зажмурился, ожидая новой боли. Всё, что было до этого — грубые хватки, разрывание ткани, давление, от которого ныло в паху — подготовило меня к тому, что сейчас снова будет больно. Я вжал таз в матрас, пытаясь стать меньше, незаметнее, сжал зубы и приготовился терпеть.

Но вместо боли я почувствовал тепло.

Горячо. Мокро. Тесно. Но не больно. Совсем не больно.

Её язык — не жадный и грубый, а мягкий, скользкий, почти нежный — коснулся головки. Он провёл по ней сверху вниз, пробуя, изучая, словно она пробовала что-то новое и невероятно вкусное. Я почувствовал, как кончик языка проходится по самому краю, где кожа тоньше всего, и у меня перехватило дыхание.

Она облизала головку со всех сторон. Медленно. Тщательно. Будто хотела запомнить каждый миллиметр, каждый вкус, каждый оттенок. Её язык кружил вокруг головки по спирали, собирая капельки смазки, которая выступила на поверхности. Потом она остановилась у самого края — там, где головка переходит в ствол, где под тонкой кожицей прячется самое чувствительное место.

Она всунула язык между головкой и капюшоном.

Я выгнулся на кровати. Это было что-то невероятное — её язык проник в ту самую щёлочку, где обычно скапливается влага, где даже мои собственные пальцы не всегда доставали. Она вылизывала это место с такой нежностью, будто убирала каждую складочку, каждый миллиметр кожицы. Я слышал, как она мурлычет — да, именно мурлычет — низко, гортанно, вибрируя языком прямо о мою головку.

Я почувствовал, как моё тело начинает расслабляться. Страх, который сжимал меня всё это время, начал отпускать. Мои пальцы, вцепившиеся в простыню, разжались. Таз, который я вжимал в матрас, перестал дрожать. Я выдохнул — глубоко, в первый раз за последний час — и почувствовал, как моё тело буквально тает под её языком.

Она опустилась ниже. Её язык скользнул по стволу — медленно, не спеша, облизывая каждую венку, каждую складочку кожи. Она не торопилась. Она пробовала меня на вкус, как пробуют дорогое вино — смакуя, причмокивая, иногда останавливаясь, чтобы просто подышать на горячую кожу. Я чувствовал её дыхание — тёплое, влажное — и каждый раз, когда она выдыхала, мой член дёргался в ответ.

Потом она переключилась на яйца.

Она взяла одно в рот — нежно, почти осторожно — и начала обсасывать. Её язык кружил вокруг него, вылизывал каждую складочку, каждую морщинку на тонкой коже. Я слышал, как она посасывает — тихо, мягко, без той грубой жадности, что была раньше. Потом она перешла ко второму. Потом — к ложбинке между ними, куда никто никогда не забирался языком.

Она вылизывала меня всюду. Головку — долго, со вкусом, задерживаясь на самых чувствительных местах. Ствол — облизывая его как мороженое, медленно и с наслаждением. Яйца — вбирая их в рот и перекатывая языком, будто конфеты. Кожицу между головкой и стволом — туда, где прячется самые острые ощущения.

Я лежал и не верил, что это происходит. Её рот творил со мной что-то волшебное. Моя сестра — та самая Аня, которую я всегда считал пацанкой, — сейчас вылизывала мой член с такой нежностью, с таким благоговением, будто это было самое драгоценное, что у неё было в жизни.

Я чувствовал, как моё тело расслабляется окончательно. Страх ушёл. Осталось только тепло, которое разливалось от паха по всему телу, поднималось к груди, к горлу, к голове. Мои глаза закрылись сами собой. Я откинул голову на подушку и позволил себе просто чувствовать.

Её язык. Её губы. Её тепло.

Я растаял.

Она оторвалась от моих яиц на мгновение. Посмотрела на меня снизу вверх — и я увидел её лицо в лунном свете. Глаза её были полузакрыты, но в них всё ещё горел тот же дикий огонь. Губы — влажные, блестящие, припухшие от долгих ласк, с капельками слюны, которые стекали по подбородку.

А потом она открыла рот и высунула язык.

Она высунула его далеко, насколько могла — влажный, розовый, чуть дрожащий от напряжения. Кончик языка загнулся вверх, ожидая, принимая. Слюна собралась на губах, повисла прозрачными нитями, смешиваясь с уже выступившей на языке. Она ждала. Смотрела на мой член — маленький, красный, пульсирующий — и ждала.

А потом она насадила свою голову на него.

Она насадилась на мой член ртом — плавно, не спеша, с высунутым языком, который встретил головку первым. Я почувствовал, как её язык обвил мой член снизу, как мягкая, влажная подушка, которая приняла его в себя без трения. Она опускалась всё ниже, и её язык всё это время оставался высунутым, облизывая ствол снизу, пока губы наконец не сомкнулись у основания.

Она вжалась головой в мой пах. Моя головка упёрлась в нёбо, и я почувствовал, как её язык всё ещё двигается — вылизывает, пробует, ласкает даже тогда, когда член уже полностью скрыт у неё во рту.

Потом она начала двигать головой. Вверх-вниз. Ритмично. Не спеша.

Каждое движение было глубоким — она опускалась до самого основания, вбирая член целиком, а потом поднималась почти до головки, чтобы снова упасть вниз. И каждый раз, когда она поднималась, я видел её язык — он снова высовывался, влажный, блестящий, будто ждал следующего раза.

И каждый раз, когда она опускалась, я слышал звук.

Чавк. Громко, мокро, неприлично. Это её слюна — а её было много, очень много — работала как смазка, позволяя члену скользить в её рту без трения. Каждый раз, когда она поднималась, я слышал, как она втягивает воздух — шшшш — а потом снова падала вниз с влажным ЧАВК.

Слюни текли ручьём. Они капали с её подбородка на мои яйца, на простыню, на мои бёдра. Я чувствовал, как они стекают по яйцам вниз, к анусу, затекают под попу, делая простыню мокрой и холодной. Прохлада от мокрой ткани смешивалась с жаром её рта, и от этого контраста у меня темнело в глазах.

Я смотрел на её лицо.

Оно было совсем близко. Я видел каждую деталь.

Её глаза — то открывались широко, с расширенными зрачками, в которых отражался лунный свет, то закатывались вверх, показывая только белки. Иногда она закрывала их полностью, и тогда длинные природные ресницы ложились на розовые, пылающие щёки. Ресницы густые, тёмные — я раньше не замечал, какие они у неё красивые.

Её щёки ходили ходуном. Каждый раз, когда она втягивала член в рот, щёки всасывались внутрь, создавая вакуум. Когда она выдыхала, они надувались, округляясь. Я видел, как под тонкой кожей двигаются мышцы, как скулы выделяются при каждом движении.

Её губы — припухшие, красные, блестящие от слюны — плотно обхватывали мой член у основания, когда она опускалась до конца. Они были мягкими, но упругими, и каждый раз, когда она поднималась, губы скользили по стволу, оставляя за собой блестящий влажный след.

Её шея — тонкая, хрупкая, с едва заметными сухожилиями, которые напрягались, когда она заглатывала меня глубоко. Я видел, как двигается её кадык — маленький, почти незаметный — как он поднимается и опускается вместе с каждым глотком.

А она всё продолжала. Вверх-вниз. Чавк-шшшш. Вверх-вниз.

Моё напряжение росло. Я чувствовал, как внутри что-то сжимается, как тепло в паху превращается в жар, который поднимается всё выше и выше. Я начал тяжело дышать — сначала тихо, потом громче. Мои пальцы вцепились в простыню, а ноги начали непроизвольно разъезжаться в стороны, открывая её рту ещё больше пространства.

Простыня подо мной была уже полностью мокрой. Холод от влаги пробирал до костей, но внутри меня всё горело. Я чувствовал каждую каплю слюны, которая стекала по моим яйцам и затекала под попу, и это ощущение — одновременно прохладное и возбуждающее — сводило меня с ума.

Аня ускорилась. Её голова двигалась быстрее, ритм стал жестче. Звуки стали чаще — чавк-чавк-чавк — почти без перерыва. Она мычала с закрытым ртом, и вибрация от её мычания проходила через весь мой член, заставляя мои яйца сжиматься.

Я чувствовал, что приближаюсь к краю. Моё дыхание сбилось, я начал издавать тихие, прерывистые стоны, которые не мог сдержать. Мои бёдра начали подрагивать, приподнимаясь от кровати навстречу её рту.

Я почти кончил.

Но она не останавливалась. Она смотрела на меня снизу вверх — глаза её блестели, ресницы трепетали, а щёки всё так же ходили ходуном в такт её движениям. Её губы не отпускали мой член ни на секунду.

Я не знал, сколько ещё смогу терпеть. А потом мир взорвался.

Оргазм накрыл меня как волна — неожиданно, оглушительно, сокрушительно. У меня закатились глаза. Я видел только белизну перед глазами, а всё тело свело судорогой. Я попытался вдохнуть — и не смог. Воздух застрял где-то в горле, а из груди вырвался только хриплый, прерывистый стон.

В этот момент её голова была полностью опущена, а язык высунут. И первая горячая струя ударила прямо ей на язык.

Аня вздрогнула. Её глаза распахнулись — в них читалось чистое, детское удивление. Будто она не знала, что член должен выпускать что-то горячее. Будто это было для неё откровением. Она оторвалась от моего паха, подняла голову — и в этот момент вторая струя ударила ей прямо в лицо.

Сперма попала на щёку, на губы, на край носа. Она замерла на мгновение, приоткрыла рот от неожиданности, и третья струя попала прямо ей на язык. Она сглотнула — жадно, быстро — и её глаза снова загорелись тем диким огнём.

Она поняла. Ей понравилось.

Она снова наклонилась и поймала ртом следующие струи. Четвёртую, пятую — я уже не считал. Она втягивала их в себя, сглатывала, не давая упасть ни капле. Её щёки втягивались, когда она всасывала сперму прямо из головки, а глаза были закрыты от удовольствия.

Потом струи кончились. Но Аня не остановилась.

Она держала мой член во рту, плотно обхватив губами, и начала двигаться к основанию — медленно, с усилием, будто хотела выдавить из него всё до последней капли. Её губы скользили от основания к головке, выжимая остатки, как выжимают зубную пасту из тюбика. Я почувствовал, как её язык подцепил ещё немного спермы из головки и утянул в рот.

Она подняла голову. Её рот был полон — щёки раздулись, из уголка губ вытекла прозрачная нитка слюны, смешанной со спермой. Она посмотрела на меня — и медленно, с какой-то кокетливой жестокостью, приоткрыла рот.

Вся жижа выплеснулась наружу. Густая, белая, тёплая — она потекла по её нижней губе, упала на мой член, на лобок, потекла вниз к животу, к корням волос на лобке. Я чувствовал, как она растекается по моей коже — горячая, липкая.

Аня замерла на мгновение, глядя на это. А потом стала вдыхать.

Она втянула носом аромат моей спермы — резкий, солоноватый, запах секса и возбуждения. Её ноздри раздулись, глаза закатились, и она издала глубокий, протяжный стон — будто этот запах был лучшим, что она когда-либо нюхала.

А потом она начала вылизывать.

Она наклонилась и провела языком по моему лобку — широко, жадно, собирая густую белую жидкость с кожи, с волосков, из каждой складочки. Я чувствовал, как её язык скользит по мне, как она собирает сперму в рот и глотает — с удовольствием, с наслаждением, причмокивая.

Потом переключилась на член. Она взяла его в рот целиком, высунула язык и облизала ствол — снизу доверху, собирая каждую каплю, которая стекла по нему. Вылизала головку — особенно тщательно, задерживаясь в каждой складочке. Потом опустилась к яйцам.

На них тоже попала сперма — несколько капель стекли по мошонке, задержались в складочках кожи. Аня взяла яйцо в рот, облизала, высосала каждую каплю. Потом второе. Потом ложбинку между ними.

Ей нравился вкус. Я видел это по её лицу — она прикрывала глаза, облизывалась, иногда издавала тихое «м-м-м», пробуя меня на вкус. Она не просто вылизывала — она смаковала, наслаждалась, делала это медленно и со вкусом.

Когда с моего тела было собрано всё, она переключилась на простыню.

Рядом с моими бёдрами осталось несколько капель — белых, густых, уже начинающих подсыхать. Аня отодвинула мои ноги руками — широко, грубо, не спрашивая разрешения — и наклонилась к простыне. Её волосы щекотали мои яйца, когда она вылизывала ткань — влажные, тёмные пряди касались моей кожи, щекотали, заставляли меня дёргаться.

Она собрала языком каждую каплю с простыни около бёдер. Потом около попы — отодвинула меня ещё шире, заглянула под меня, собрала даже то, что затекло под ягодицы. Я слышал, как она всасывает ткань губами, как высасывает сперму из волокон, как сглатывает с громким, отчётливым звуком.

Когда всё было кончено, она подняла голову и посмотрела на меня. Её лицо было влажным — от слюны, от спермы, от пота. Глаза блестели. Губы были красными, припухшими, с белыми разводами по уголкам.

Она улыбнулась. И лизнула свои губы, собирая остатки.

Моё тело всё ещё била мелкая дрожь. Я пытался отдышаться, но воздух никак не хотел входить в лёгкие. Оргазм был настолько сильным, что мне казалось, я потерял сознание на несколько секунд. И теперь я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле, а член всё ещё подрагивает, хотя уже почти ничего не выделяет.

Я лежал на кровати, обессиленный, распластанный на мокрой простыне. Моё тело всё ещё била мелкая дрожь. Я пытался отдышаться, но воздух никак не хотел входить в лёгкие. Оргазм был настолько сильным, что мне казалось, я потерял сознание на несколько секунд.

Мой член обмяк и упал. Он стал меньше — намного меньше, чем был до всего этого. Но всё равно немного увеличенный от долгого, неустанного сосания. Кожа на нём была красной, натёртой, чувствительной до боли. Он лежал на моём бедре, маленький, беспомощный, совершенно обессиленный.

Аня посмотрела на него.

Я видел её сбоку. Она стояла на коленях, голая, с блестящим лицом и дикими глазами. Её грудь — два маленьких, но набухших холмика — тяжело вздымалась. Соски были твёрдыми, тёмными, налитыми кровью, словно грудь увеличилась не столько в размере, сколько в напряжении, в чувствительности. По её подбородку, по шее стекали слюни — прозрачные, блестящие в лунном свете. Они дотекли до ключиц, собрались в ямочке между ними, а потом одна тягучая капля сорвалась и упала прямо на грудь.

Я следил за ней взглядом. Капля скользнула по верхней части холмика, обогнула сосок, оставляя влажный блестящий след, и потекла дальше, к животу, к ложбинке пупка. Ещё одна капля упала следом. И ещё. Слюни текли из её приоткрытого рта, и она не вытирала их — будто не замечала, будто ей было всё равно.

Она наклонила голову на бок, разглядывая мой обмякший член. Её взгляд был изучающим, голодным, но в нём появилось что-то новое — любопытство, смешанное с нежностью. Она приоткрыла рот шире, высунула язык — влажный, розовый — и снова провела им по губам, собирая остатки спермы и слюны.

А потом она резко вспрыгнула на кровать.

Я не успел ничего понять. Её тело оказалось надо мной — она развернулась, и в следующее мгновение её колени прижали мои руки к кровати. Слева и справа. Плотно. Сильно. Я дёрнулся, попытался вытащить руки — но не смог. Она сидела на них, зажав мои запястья бёдрами, и я был полностью обездвижен.

Её попа оказалась прямо над моим лицом.

Она выгнула спину — красиво, плавно, как кошка — и опустилась, нависая надо мной. Я видел её киску в нескольких сантиметрах от своих глаз. Вернее, пытался увидеть. В комнате было темно — только лунный свет пробивался сквозь щель в занавеске, но его было слишком мало, чтобы разглядеть детали. Я видел только силуэт — округлость её ягодиц, тёмный треугольник волос на лобке, влажный блеск между ног, который ловил лучик луны.

И запах.

Сладкий, острый, женственный запах ударил мне в ноздри. Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Это пахло её возбуждением — глубоко, насыщенно, с приторной сладостью, от которой у меня закружилась голова. Я вдохнул — и не мог остановиться. Этот запах заполнил меня всего, смешиваясь с запахом моей собственной спермы на простыне, с запахом пота и слюны.

А её голова уже оказалась у моего паха.

Она снова принялась за своё. Обнюхивала мой член — втягивала носом воздух прямо над головкой, над стволом, над яйцами. Потом облизывала — широко, жадно, проводя языком снизу доверху. Потом взяла его в рот целиком.

Но он не вставал.

Слишком много трения за эту ночь. Кожа была натёрта, чувствительна до боли, и член просто не мог реагировать. Я чувствовал её язык, её губы, её тепло — но вместо возбуждения это вызывало только странное, щекотное ощущение. Будто она щекотала меня изнутри. Было приятно, но не эротично. Скорее, нежно и утомляюще.

Она не сдавалась.

Она взяла в рот не только член, но и яйца — целиком, оба сразу. Её рот был широко открыт, она втянула их внутрь и начала перекатывать языком, будто конфеты. Я чувствовал, как она посасывает, как её язык обводит каждое яйцо по кругу, как она пытается разбудить их, заставить реагировать.

Мне было больно. Не остро, а ноюще, тянуще. В промежности пульсировала тупая боль — оргазм опустошил меня полностью. Яйца были пустыми, сжавшимися, болезненно чувствительными. Каждое прикосновение её языка отдавалось глухой, ноющей вибрацией где-то глубоко внутри.

Я лежал на мокрой простыне. Слюни, сперма, пот — всё смешалось в одно холодное, липкое пятно подо мной. Простыня была мокрой насквозь, и холод пробирал до костей, смешиваясь с жаром её рта.

Мои руки были зажаты. Я не мог двинуть ни одной. Я лежал распятый, беспомощный, полностью в её власти.

И так продолжалось.

Час. Два. Три часа.

Она не останавливалась. Её рот работал без устали — она сосала, облизывала, втягивала, вылизывала. Мой член. Яйца. Всё, что могла достать. Периодически он начинал подавать признаки жизни — приподнимался, наливался чуть-чуть, становился твёрже. Но не до конца. Никогда до конца. Слишком много было потрачено. И каждый раз, когда он пытался встать, трение становилось сильнее, чувствительнее, и он снова падал.

Аня не обращала на это внимания. Она продолжала. Слюни текли из её рта ручьём — они капали на мои яйца, на член, на живот, на мокрую простыню. Каждый раз, когда она поднимала голову, чтобы вздохнуть, я слышал влажное, чавкающее чмок, а потом слышал, как она сглатывает — громко, с наслаждением.

Я лежал и смотрел на её киску в нескольких сантиметрах над своим лицом.

Лунный свет иногда позволял мне разглядеть детали. Блеск влаги на её половых губах. Тёмный треугольник волос, аккуратный, ухоженный. Розовую плоть, которая пульсировала в такт её дыханию. Я хотел коснуться её языком — но не мог пошевелиться. Я был слишком слаб, слишком опустошён, слишком зажат.

Только запах. Только этот сладкий, острый, сводящий с ума запах, от которого у меня кружилась голова.

Я закрыл глаза и просто терпел. Её рот. Её язык. Её неустанную, бесконечную жадность.

Под утро, когда за окном начало сереть, она наконец остановилась. Её голова опустилась на моё бедро, а попа так и осталась надо мной, прижатая к моему лицу. Я чувствовал её тепло, её запах, её дыхание на своей коже.

Она заснула с моим членом во рту. Голова лежала на боку, щека прижалась к моему бедру, губы всё ещё обхватывали головку — расслабленно, но не выпуская. Её дыхание стало ровным и глубоким, а я оставался лежать, распятый, обессиленный, зажатый её ногами.

У меня не было сил пошевелиться. Вообще никаких.

Моё тело превратилось в желе. Руки онемели от того, что она давила на них своими коленями. Ноги разъехались в стороны, я даже не пытался их сдвинуть. Простыня подо мной была мокрой, холодной, липкой — и мне было всё равно.

Я чувствовал, как сон накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом. Веки слипались. Мысли путались, превращаясь в кашу.

Сквозь эту кашу пробилась одна, последняя:

«Переборщил с порцией грибов... Надо было меньше... И её бы убрать... На свою кровать...»

Я попытался пошевелиться. Освободил одну руку — она выскользнула из-под её колена, когда Аня во сне чуть сместилась. Рука была ватной, не слушалась, но я всё же отодвинул её бедро в сторону. Теперь можно было встать. Отнести её на кровать. Укрыть. Чтобы утром она проснулась там, а не здесь.

Но сил не было.

Совсем.

Я подумал: «Сейчас... минутку отдохну... и сделаю...»

Мир поплыл. Краски потускнели, звуки исчезли. Я закрыл глаза — и провалился в темноту.

Рука так и осталась лежать на её бедре. А член — у неё во рту.

Мы уснули вместе. В одной позе. На мокрой простыне. Она — с моим членом в губах. Я — с мыслью, что переборщил.

Утро будет тяжёлым. Но это будет уже утром.

П.С. От Автора.

Пока у вас есть интерес, я буду стараться выкладывать каждый день. Так получилось что история в моей голове не умещается в несколько страниц, постоянно хочется что то добавить, улучшить детали, обратить ваше внимание на какие то мелочи. Посмотрим что из этого выйдет.

Оставляйте комментарии, пишите в личку, я открыт к общению и особенно к новым идеям, честно скажу что я не все идеи буду вписывать, но буду прислушиваться и возможно моя картина этой истории сложится так, что бы была интересной и возбуждающей одновременно. :)