С Георгием Степановичем, или просто Степанычем, как он сразу потребовал себя называть, я познакомился в Сталекамске. Отменился междугородний автобус, а Степаныч ехал домой, в Ягодки — небольшую деревушку в тридцати километрах — и предложил меня подвезти хоть до Воронова, откуда ходили автобусы в райцентр, да и попутку поймать проще.

Пока тряслись по избитой трассе в бобике Степаныча, разговорились. Узнав, что я странствующий писатель, он сразу загорелся.

«У меня ж дед писатель был! Куча записей осталась, а уж куда пристроить не знаю. Мож, посмотришь, есть там че ценное или так, на растопку?»

Одним из правил моего путешествия было говорить «да» любому зову приключения, и я, конечно, согласился, тем более, что Степаныч мне показался весьма колоритным мужиком типичного русско-деревенского толка: морщинистый, худенький, натруженный. Тогда я еще не понимал по-настоящему, что за человек был Степаныч.

В Ягодки приехали к закату. Дышалось в деревне свободнее смесью пахучих луговых трав, летнего зноя и озерной прохлады. Степаныч остановил бобик у реденького частокола, за которым скрывалось все его небогатое хозяйство в две коровы, с десяток кур и целый огород.

— Эт когой это ты привез, Степаныч? — послышался голос с противоположной стороны улицы. Там у калитки стояла женщина — нет, баба — дородная, задастая — и, прикрывая глаза ладонью от последних лучей золотистого солнца, наблюдала за новичком.

— Городской чтоль? — спросила она, когда Степаныч соизволил, наконец, обратить на нее внимание.

— Городской, городской. Писатель. Да не по твою душу, Ленка.

— А зовут тебя как, писатель?

— Коля. Эм, Николай, — я, признаться, растерялся. Одного взгляда, одной фразы этой полногрудой, пышной женщины с массивной, гордо выпирающей грудью под сарафаном, было достаточно, чтобы понять: она явно привыкла брать то, на что положила глаз.

— Угухм, понятненько. Надолго к нам, Коленька?

— Так, Ленка! Не докучай человеку. Иди, вон, у тебя ребятенок на крышу щас залезет.

И правда, по приставленной к облезлой стене дома стремянке карабкался малыш лет восьми. Ленка бросилась за калитку спасать юного искателя приключений, успев перед этим, однако, бросить на меня еще один совершенно разоружающий взгляд.

— Ты с ней осторожно, —сказал Степаныч, пока мы разгружали бобик. — У нее муж вахтовик, подолгу дома не бывает, вот она и вешается на всех подряд. Блядунья и есть.

Дом у Степаныча был хоть и скромный, но больше привычных комнат да гостиниц, в которых я обычно останавливался. Мы прошли вдоль крашеной стены — за домом ухаживали — вышли к крыльцу, где нас ждала Маша.

Маша была дочерью Степаныча. Жена его умерла при родах девятнадцать лет назад, оставив ему, горемыке, Машу. Еще по пути, в машине, Степаныч про нее выразился так: «Она у меня необычная. Умом квелая. Уж не знаю, как там по-научному».

Завидев отца, Маша сбежала с крыльца, обняла его, будто годами не видела, и не сразу заметила меня.

Это было видно сразу. В манере держаться, в неестественно выверенных движениях, в чуть потерянном, но вечно задумчивом выражении лица, будто она все время подбирает слова. Я не решусь ставить диагноз, но Степаныч явно не соврал. Умом квелая.

— Ты кто? — спросила она.

— Николай.

— А я Мария Степанна.

— Очень приятно.

Я протянул ей руку, но Маша боязливо отшатнулась.

Должен признать, она была красива, при том юной, деревенской красотой, которую еще не успели обезобразить тяжелая работа, алкоголь, деторождение и другие тягости провинциальной жизни. Русые волосы обрамляли курносое загорелое личико и падали на тонкие плечи; из-за тонкой, хрупкой фигурки под солнечно-желтым платьем в горошек Маша казалась невинной, почти игрушечной.

— Не боись, Машуня, Коля мужик хороший! Писатель! — отец погладил ее по спине, и Маша робко положила свою маленькую ладошку в мою.

— Ну вот и познакомились. А знач что? Знач выпить можно за знакомство!

В доме было намыто, начищено, наваристо пахло рассольником.

— Я сама! — сказала Маша, когда Степаныч начал выставлять тарелки и стаканы, и, прелестно хмурясь от напряжения, принялась накрывать на стол.

Мы отужинали, выпили крепкой клюквенной настойки. Пока Степаныч рассказывал про Ягодки, Маша сидела рядом, качалась на стуле и украдкой поглядывала на меня, хитро улыбалась и тут же отворачивалась, плохо притворяясь, что рассматривает уснувшего на карнизе за окном черного кота. Я улыбался в ответ.

— А ты че, книжки пишешь? — спросила Маша, перебив отца.

— Пока еще ни одной не написал. Вот, собираю материал, — честно ответил я.

— Пап! Так он не писатель! Писатели книжки пишут, а этот...

— Машка! А ну не груби гостям! — Степаныч нахмурился.

— Пф! Тоже мне. А спать где будет этот черт?

— Так, все! Вон, в свою комнату! Наказана.

Насупившись, Маша встала со стула и собралась уже уходить.

— Погоди, Георгий Степанович, не надо девушку наказывать, — мне и правда стало ее жаль, — она права. Какой из меня писатель, раз я ни одной книжки не написал.

— Я же говорила!

— Ты права, Маша. Но я вот за тем к вам в Ягодки и приехал, чтобы было, о чем писать. Поможешь мне материал собрать?

Маша перевела сердитый взгляд с меня на отца, потом снова на меня.

— Ладно, помогу. Можно еще тогда посидеть?

— Нет, я же сказал... — начал Степаныч, но я его перебил.

— Пусть посидит, Георгий Степанович? Время еще детское. К чему прогонять, тем более она меня нисколько не обидела. Налей нам лучше еще настоечки.

Степаныч махнул рукой, и Маша, усевшись обратно за стол, встретилась со мной благодарным взглядом. Я ей подмигнул.

Положили меня в гостиной, на пропахшей старостью тахте. Я быстро уснул, но проснулся посреди ночи от жалобного мяучинья черного кота, который сидел прямо надо мной на спинке тахты и во все горло орал голодным ором. Согнав зверя, я понял, что хочу в туалет. Который был снаружи.

Ночная прохлада слегка освежила тяжелую от настойки голову, я посмотрел наверх, в ночное небо, полное звезд. Подул ветер, пахнуло лесом, откуда-то издали донесся собачий лай. Совсем как в детстве, у бабушки на даче. Обязательно нужно запомнить момент, пригодится для моих писательских заметок.

Вернувшись в дом, я обнаружил Машу сидящей на моей тахте. На ней была старенькая хлопковая ночнушка с рюшами, короткая, из-под нее торчали худые коленки, загорелые голени, переходящие в бледные тонкие бедра.

— Привет, — нашелся я.

— Ты че, сбежать хотел?

— Нет. Я в туалет ходил.

— Понятно.

Маша рассматривала меня, откровенно, шаря глазами, чуть наклонив голову, и только сейчас я понял, что стою в одних трусах и майке.

— А ты как думаешь, я красивая?

Я не сразу понял, что она спросила — сказался выпитый алкоголь и неловкость ситуации — но, собравшись с мыслями, кивнул, облизал пересохшие губы.

— Хочешь на меня еще посмотреть?

Не поверив своим ушам, я, однако, снова кивнул. Маша взялась за края ночнушки, стала поднимать, но остановилась на полпути, зыркнула на меня:

— Но только смотреть, не трогать! Трогать девушку неприлично.

Собирался ли я воспользоваться положением? Понимала ли она, что делала? Расскажет ли утром об этом отцу? Правильно было отправить ее спать. «Не надо, Маша, иди спи», — так было правильно. Но я, как возбужденный мальчишка, ничего не сказал, только кивнул — и ночнушка поползла вверх, оголяя бедра.

— Папа говорит, нельзя мужикам сиси голые показывать...

Она потянула ночнушку выше — показались белые трусики с сердечком.

—. ..а то им больно нравится...

Ткань скользнула дальше, открывая плоский животик.

—. ..так нравится, что плохое могут сделать.

Последний рывок через голову — и волосы рассыпались по плечам.

— Но ты ведь не сделаешь?

В ночной синеве она казалась призраком. Ее голые груди, маленькие, с темными бусинками сосков, вздымались медленно на вдохе, опускались на выдохе. Она чуть раздвинула ноги, провела ладонью по животу — не сексуально, а как-то по-хозяйски, улыбнулась... кокетливо? Мне сделалось жарко, несмотря на ночную прохладцу, ком подступил к горлу, в висках застучал пульс. Я сделал было шаг к ней, но тут же вспомнил про ее наказ: «Неприлично». Потому замер, стараясь запечатлеть в голове этот момент, каждую деталь, от того, как она поправляет волосы, до точного оттенка ее кожи, родинки под правой грудью, поджатых пальчиков ног, тугих напряженных от холода сосочков. Ну точно — игрушка, куколка. Понимала ли она, насколько меня возбуждала?

— Нет, — прохрипел я пересохшим горлом, — не сделаю, конечно.

— Я знала, — довольная собой, без тени стыда на лице, сказала Маша и, улыбнувшись, надела ночнушку. — Ладно, я спать.

Она проворно юркнула за дверь своей спальни, а я остался стоять, с напряженным членом и зреющим в груди запретным предвкушением.