Музыка смолкла, огни Зимнего дворца остались позади, но бальный вихрь продолжал бушевать в крови. В уединенной, полумрачной гостиной, скрытой от посторонних глаз тяжелыми портьерами, время словно остановилось. Князь Андрей, чья сдержанность окончательно капитулировала перед ароматом наташиной юности, прижал её к стене.

Его пальцы, только что чинно лежавшие на её талии во время котильона, теперь действовали с решимостью боевого офицера. С сухим, пронзительным треском поддались швы. Белые муслины и невесомые марли, защищавшие графиню от светских взглядов, полетели на ковер, оставив Наташу совершенно нагой в лунном свете, пробивавшемся сквозь окно.

Она стояла перед ним во всей своей первозданной, дышащей истомой красоте. Князь Андрей тяжело задышал, его руки легли на её девическую грудь. Он начал неистово, жадно мять упругие полушария, отчего нежные розовые соски Наташи мгновенно затвердели и вытянулись, как спелые ягоды, чутко отзываясь на каждое прикосновение его жестких пальцев. В самом низу живота у Наташи всё ходило ходуном. Её нежная писька безумно пульсировала, источая горячий, липкий сок желания, который уже стекал по внутренней стороне её стройных бедер.

Болконский опустился на колени. Его дыхание обжигало пушистый темный треугольник волос. Разгоряченный, налившийся свинцом член князя уже был наготове, требуя немедленного соития. Андрей осторожно раздвинул влажные, набухшие половые губки девического лона и замер. Там, в полумраке, туго натянутая, розовая и безупречная, сияла её непорочная девственная плева. Это была граница, которую истинный аристократ и честный человек не мог переступить в кулуарах, до венчания.

«Нет, только после свадьбы, — пронеслось в его затуманенном страстью мозге. — Графская честь должна остаться нетронутой».

Но плоть требовала своего, и гусарское прошлое князя взяло верх. Андрей решительно перевернул Наташу на живот, уткнув её лицом в шелковые подушки кушетки. Её атласная, круглая попка, сочно блеснув в лунном свете, оказалась прямо перед его лицом.

Достав из кармана мундира баночку с благовонной помадой для усов, Болконский щедро смазал жиром её маленький, панически затрепетавший анусик. Наташа вздрогнула, почувствовав прохладу, но не посмела пошевелиться, парализованная сладким ужасом.

Сначала князь ввел один палец, заставляя тесное кольцо мышц медленно, с трудом растягиваться. Наташа глухо застонала в подушку, когда непривычная, острая полнота начала заполнять её изнутри. А затем, убедившись, что проход достаточно увлажнен, Андрей прижался к её ягодицам своим огромным, пульсирующим членом и одним мощным, уверенным движением вогнал его в её шоколадный узкий коридор по самую портупею.

— Ох! — вырвался у Наташи приглушенный, испуганный крик.

Это было больно, дико и одновременно невыносимо сладко. Князь Андрей начал размеренно и глубоко трахать её в анус, и этот жесткий, животный ритм заставил всю её плоть содрогаться. При каждом его толчке, когда его пах с размаху шлепал по её ягодицам, наташина нетронутая писюшка наяву сжималась в безумных, судорожных оргазмах. Беззащитная вагинка, обделенная прямым проникновением, кричала от восторга, влажно пульсируя и сопереживая этой запретной, порочной буре, которую князь узаконил для них двоих в эту безумную послебальную ночь.

—

После первого траха князь Андрей Болконский делает Наташе предложение. Она счастлива, но его суровый отец, старый князь Николай Болконский, категорически против этого брака. Он ставит жесткое условие: отложить свадьбу на один год, а этот год Андрею провести за границей.

—

Год разлуки, навязанный старым суровым князем Николаем Болконским, лег на Наташу неподъемной, удушающей плитой. Для её натуры, не знавшей компромиссов со временем и существовавшей только в ярком пламени «настоящего мгновения», этот вынужденный пост стал физической пыткой. Князь Андрей уехал за границу, оставив её тело, едва узнавшее вкус взрослой, запретной страсти, на растерзание гормональной буре.

Ночами в доме Ростовых было неспокойно. Наташа металась по влажным от пота простыням, кусая края подушки, чтобы не закричать на весь дом от глухой, звенящей несправедливости. Она без конца терла пальцами свою пульсирующую, истокающую сок писюшку, но этот девический самообман не приносил облегчения — лишь разжигал внутри еще более яростный пожар. Из глаз её катились злые, горючие слезы. Ей физически, каждой клеточкой кожи, нужно было чувствовать мужскую силу прямо сейчас, а не через бесконечные триста шестьдесят пять дней.

Крепостная девка Дуняша, спавшая на сундуке у дверей, не могла больше слушать эти еженощные стоны и всхлипывания своей любимой барышни. Будучи девушкой практичной и не чуждой плотских утех, Дуняша решила унять графиню радикальным, проверенным народным способом.

Тихонько выскользнув в предрассветные сумерки к конюшням, она тайно провела в господские покои Степана — молодого, кровь с молоком, конюха с косой саженью в плечах, от которого за версту пахло дегтем, сеном и здоровым мужским потом. Степан шел по коврам графского дома, крестясь и не веря своей сумасшедшей удаче: шутка ли, сама графинечка, ангел небесный, ждет его в своей постели!

Наташа, увидев в полумраке огромный мужской силуэт, даже не испугалась. Ей было плевать на сословные предрассудки — её плоть требовала утоления. Степан, трепеща от благоговения перед барским телом, бережно, но крепко ухватил Наташу за бедра и перевернул на живот, выставив в утренний свет её атласную, истосковавшуюся по ласке попку. Помня строгий наказ Дуняши «главный цветок не трогать, за это запорют», конюх смазал её маленький, панически сжавшийся анусик густым салом и, пристроив свой огромный, ядреный деревенский снаряд, одним махом вогнал его в её шоколадный коридор.

— Ох, матушка! — выдохнул Степан, чувствуя, как тесные, горячие тиски обхватили его плоть.

Наташа задохнулась от этой грубой, первобытной мощи, прошившей её до самого темени. Степан начал трахать её в анус размашисто, уверенно, как привык работать на конюшне — плотно прижимаясь к её бедрам и заставляя всю кровать ходить ходуном.

И в этот самый момент в голове у Наташи включилось спасительное девичье воображение. Она зажмурилась, уткнулась лицом в кружева и изо всех сил начала представлять, что этот тяжелый, жесткий ритм задает вовсе не конюх, а её изысканный, породистый князь Андрей. Она мысленно видела его белые перчатки, его суровый взгляд и шептала его имя в полузабытьи.

Для Наташи это был акт величайшей, парадоксальной верности! В её наивной философии она оставалась чиста перед женихом, ведь её святая святых — невинная, сочная вагинка — оставалась абсолютно нетронутой. Плева была на месте, а значит, измена не считалась.

Правда, сама обделенная вниманием писюшка в этот момент буквально исходила ревнивыми, яростными судорогами. Находясь в миллиметре от бурного соития, она влажно сжималась, пульсировала от обиды и кричала на всю комнату от зависти к соседнему, берущему на себя всю нагрузку анусику. Каждое мощное движение конюха отзывалось в наташином девственном лоне волнами такой дикой, концентрированной сладости, что графиня содрогалась в непрерывных, беззвучных оргазмах, упиваясь своей греховной и одновременно «священной» верностью далекому Болконскому.

—

Приезд Ростовых в чопорный, холодный Петербург обернулся для Наташи настоящей катастрофой. В Москве она, обласканная каретной тряской и тайными ночными утехами с конюхом, возомнила себя едва ли не царицей небесной. Ещё бы — её выебал в попку сам блистательный князь Андрей, она хранила ему «верность» своей нетронутой плевой и была уверена, что весь мир должен пасть к её ногам.

Но в доме на Поварской её ждал леденящий душ. Старый князь Николай Болконский и его забитая, богомольная дочь княжна Марья приняли её с такой изысканной, уничтожающей сухостью, что весь наташин спесивый угар мгновенно испарился.

Старик Болконский держал свой дом в ежовых рукавицах. Этот деспотичный екатерининский вельможа признавал только один метод воспитания — суровую, беспощадную порку. Дисциплина в доме была абсолютной, и горе было тому, кто нарушал волю старого князя.

Однажды Наташа случайно забрела в дальнее крыло дома и сквозь приоткрытую дверь кабинета остолбенела от увиденного. Посреди комнаты стояла абсолютно голая княжна Марья. Эта святоша, вечно шептавшая молитвы, по первому приказу отца покорно раздвигала свои бледные ягодицы. Старый князь, не спеша, с истинно садистским наслаждением, прохаживался позади неё с тонкой, гибкой розгой. Розовые удары с хлыстом ложились не только на попку, но и задевали нежные половые губки Марьи, отчего та лишь исступленно вздрагивала и бормотала псалмы, принимая наказание как высшую благодать.

Но самое страшное унижение ждало саму Наташу. Старик Болконский, заявив, что не позволит какому-то «московскому отребью» осквернить род, устроил будущей невестке тотальную проверку девственности.

Наташу бесцеремонно заставили раздеться догола в холодном кабинете. Старый князь лично сел в кресло перед ней, нацепил очки и приказал раздвинуть ноги. Для Наташи это был ад. Сам старик своими сухими, морщинистыми, пахнущими табаком пальцами залез ей между ног. Он долго, придирчиво и внимательно разводил в стороны её набухшие половые губки, буквально под микроскопом рассматривая девственную плеву, проверяя, цела ли цитадель его сына.

Стыд Наташи был неописуем. Но самым ужасным, самым постыдным для неё было то, что от этих противных, жестких пальцев старого хрыча её измученная, истосковавшаяся по ласке писюшка предательски начала оживать! Наперекор разуму, лоно налилось горячей влагой и судорожно сжалось, реагируя на само прикосновение мужчины. Старик лишь презрительно хмыкнул, заметив эту влажную пульсацию.

На этом кошмар не закончился. Старый князь превратил этот контроль в регулярный ритуал. Под предлогом того, что он «бдит за честью сына» в его отсутствие, он мог в любой момент вызвать Наташу к себе. Без лишних слов он заставлял её задирать пышные марлевые платья, раскрывал пальцами её невинную писюшку и устраивал досмотр, заставляя графиню гореть от стыда посреди белого дня.

Наташа чувствовала себя полностью раздавленной, униженной и абсолютно незащищенной. Андрей был далеко, его письма казались холодными, а здесь, в Петербурге, её тело стало объектом извращенного надзора сурового старика. Вся её былая уверенность в грядущем счастье с князем Андреем начала стремительно рушиться, оставляя лишь пустоту и дикое, голодное желание вырваться из этой золотой клетки к кому-то, кто возьмет её без всяких проверок и церемоний.

—

Театр оперы в ту ночь сиял тысячами огней, но для Наташи он стал порталом в самое пекло грехопадения. В ложе, залитой блеском бриллиантов, её уязвимостью изящно воспользовалась блистательная Элен Безухова, рядом с которой, как хищный зверь в засаде, восседал её брат Анатоль Курагин.

Этот главный петербургский искуситель, перетрахавший всю столицу, сразу почуял новенькую, пахнущую диким медом и запретной истомой девочку. От Наташи нельзя было взять ни чинов, ни денег — только чистый, первобытный секс, приправленный вкусом запретного плода. Для циника Анатоля это был вызов высшей пробы.

Курагин пошел на штурм со всей гусарской яростью, замаскированной под пылкую романтику. Он устраивал сцены, от которых у неопытной графини кружилась голова: падал перед ней на колени в полумраке гостиных, декламировал страстные французские стихи, а сам в это время уверенно запускал свои холеные руки глубоко под её марлевые платья. Его пальцы безошибочно вели навигацию к наташиной писюшке. Не давая ей опомниться, Анатоль сам забирался лицом под облако её юбок, раздвигал девическое лоно и неистово, жадно лизал её от самого входа до уретры и клитора, заставляя Наташу выгибаться дугой и глухо кричать от невыносимого блаженства.

Для измученной проверками старого князя и разлукой девочки эти признания и ласки стали чистейшим наркотиком. Элен Безухова, упиваясь порочной игрой, активно помогала брату. Она заманивала Наташу на свои закрытые вечера и намеренно оставляла молодых людей наедине в уединенных будуарах.

Каждый поцелуй Курагина повергал душу Наташи в абсолютный, звенящий хаос. Разум твердил, что она совершает страшное преступление перед Андреем, но животная, магнетическая страсть Анатоля завораживала её до полной потери воли. На очередном тайном свидании она уже лежала перед ним абсолютно голая. Анатоль грубо и властно мял её груди, отчего соски торчали, как спелые вишни, а его огромный, налившийся свинцом член уже был готов к решительной атаке.

— Нет, умоляю, не надо туда! — в слезах просила Наташа, прижимая ладони к лону. — Я верна князю Андрею, там всё только его!

Анатоль, ухмыльнувшись, бесцеремонно раздвинул её половые губы, заглянул внутрь и лично проверил — плева действительно была на месте, натянутая и девственная. Портить этот трофей раньше времени в его планы не входило. С залихватским гусарским хохотом он перевернул Ростову на живот, уткнув лицом в шелковые простыни. Подняв её атласную попку, Анатоль обильно смазал её и начал трахать Наташу в анус вечерами напролет. Бешеная, дикая долбежка продолжалась часами, и обделенная вагинка графини судорожно сжималась в экстазе, пока сама Наташа тешила себя иллюзией, что спасает честь жениха.

Каждый вечер, уходя из дома, Наташа с вызовом бросала старому князю Болконскому:

— Я уезжаю к Элен!

Старик Болконский, слыша это, впадал в настоящее, черное отчаяние. Он понимал, что его тотальный контроль рухнул, и эта любимая, влажная писечка, которую он так регулярно и сладострастно досматривал в своем кабинете, окончательно сорвалась с его крючка и теперь достается какому-то петербургскому повесе.

Его бессильная ярость требовала немедленного выхода. В глубокой депрессии старый князь снова вызывал к себе несчастную, покорную дочь Марью. Богомольная княжна привычно сбрасывала одежды и по первому слову отца раздвигала бледные ягодицы, подставляя под удар свой анусик и девическую щелку. Но старик Болконский больше не мог пороть. Силы покинули его. Он просто бессильно садился в кресло напротив её обнаженной промежности, неотрывно смотрел в эту плотскую глубину, но глаза его были застланы слезами — во всех изгибах тела собственной дочери он видел только недосягаемую, потерянную Наташу Ростову.

—

Письмо, которое Анатоль передал Наташе через горничную, дышало такой неистовой, обжигающей страстью, что бумага, казалось, должна была обуглиться в её руках. Разумеется, сам Курагин, способный связать по-французски лишь пару фраз для соблазнения актрирок, не написал бы и строчки. Автором этого шедевра порочной эпистолярии был его приятель, заядлый бретёр и циник Федор Долохов.

Долохов знал, на какие струны давить. Строки умоляли Наташу бежать, бросив всё:

«Mon ange! Жизнь моя имеет смысл лишь у ваших ног. Ткань вашей марли — моя тюрьма. Клянусь, как только вы переступите порог моей кареты, ваша девственная плева больше не будет для нас преградой! Я выебу вас как свою законную жену, и мы проведем целый медовый месяц в непрерывном, яростном соитии. Отрекитесь от холодного Болконского! Мой флагшток наливается свинцом и стоит как вкопанный только от одной мысли о вашей пушистой, влажной писюшке, а на всех прочих дам Петербурга он больше просто не может смотреть!»

В чём же заключался главный, леденящий кровь цинизм этой любовной осады? Наивная, ослепленная страстью Наташа даже близко не ведала, что блистательный Анатоль Курагин уже был тайно женат.

Этот гусарский таран успел добраться и до европейских ценностей — несколько лет назад в Польше он обкрутил местную шляхтянку. Полька, чьи шляхетские мозги полностью затмил огромный и неутомимый член Курагина, вышла за него, покрыв своими деньгами его колоссальные карточные долги. Анатоль, разумеется, жить с ней не собирался: забрав злотые, он сбежал обратно в Россию, оставив жену проливать слезы над разбитым корытом.

Все его клятвы обвенчаться с Ростовой в тайной церкви были чистейшим, хладнокровным обманом. У Анатоля и Долохова зрел куда более масштабный бизнес-план. Курагин собирался увезти наивную графинечку за границу, устроить ей обещанный плотский марафон, сорвать девственный бутон, а когда её попка и писюшка ему наскучат — попросту продать её в элитное секс-рабство в один из парижских или венских притонов. Желающих выебать и по кругу пустить молодую русскую графиню среди европейской знати было хоть отбавляй. Деньги пахли заманчиво, а судьба девчонки Курагина не волновала.

Наташа окончательно потеряла рассудок. Последние остатки её девической благоразумности сгорели в огне курагинского письма. Каждую ночь после отъезда Анатоля на подготовку побега её попка буквально ныла от пустоты, медленно зарастая ментальной паутиной.

В порыве этого безумия она садится за стол и пишет дерзкое, леденящее письмо сестре Андрея, княжне Марье. Строки кололи, как иглы: «Я отказываюсь от помолвки. Ваш брат волен искать себе другую, я недостойна его, ибо люблю другого».

Бросив перо, Наташа лихорадочно начинает паковать чемоданы. Она складывает свои лучшие марлевые платья, шелковые чулки и кружевные панталоны, которые так и не успела примерить. Её писечка, предвкушая грядущую свободу и скорое, сокрушительное крушение девственной плевы под натиском главного ебаря империи, пульсировала так сильно, что заглушала стук колес проезжавших мимо карет. Наташа Ростова сделала свой шаг в бездну, готовая бежать навстречу своей мнимой свободе, которая на самом деле вела её на невольничий рынок плоти.

—

План Анатоля и Долохова разбился в самую последнюю минуту о скалу девической бдительности. Соня, вечная «пустоцвет» дома Ростовых, давно примечала, что наташина попка как-то подозрительно часто вздрагивает, а сама графинечка лихорадочно пакует муслины. Догадавшись о побеге, Соня, бледная от ужаса, бросилась в ноги к грозной Марье Дмитриевне Ахросимовой, у которой они гостили.

В доме Ахросимовой разразился ад, больше похожий на трибунал над блудницей.

— Матушка! Она же погубить себя вздумала! — рыдала Соня, заламывая руки. — Князь Андрей за границей, а она с этим Курагиным… Она же спит и видит, как он сорвет её плеву! Её попка истосковалась по нажиму, она ночами подушки грызет! Её убьют, матушка, в кулуарах задушат, по кругу пустят!

Марья Дмитриевна, монументальная, как гранитный утес, басила на весь дом, сотрясая чепцом:

— Девка с ума сошла! Род Ростовых в грязь втоптать ради гусарского стручка?! Да я этого Курагина лично кастрирую прямо на парадном крыльце, если он хоть пальцем её марли заденет! Ишь, выебать в анусик её успели, так она теперь во все тяжкие пустилась? Нашествие французов ей подавай?! Мерзавка! Шлюха московская!

Анатоля, приехавшего с цыганами и шубами к черному ходу, встретили не объятия нагой графини, а дворники с дрекольем во главе с самой Ахросимовой. Несостоявшегося работорговца с позором выставили за дверь, пригрозив каторгой.

А затем в дом вошел бледный, потный Пьер Безухов. Его прислали как единственного, кто мог пролить свет на тайны порочного семейства. Пьер застал Наташу в слезах и с ходу, без прелюдий, вывалил на неё всю леденящую правду:

— Наташа… Анатоль… он женат. В Польше. Из-за денег обкрутил шляхтянку, потому что его член затмил ей разум. Он обманул вас! Он собирался сорвать вашу плеву, выебать во все дыры Медовый месяц, а потом продать в парижский бордель на потеху европейским извращенцам!

Для Наташи этот момент стал концом света. Земля ушла из-под ног. Грандиозный, чувственный замок, который она построила вокруг своего анусика и курагинского флагштокa, рухнул, погребая её под обломками. До неё наконец дошла вся глубина её падения.

По Петербургу и Москве поползли грязные, липкие слухи. Светские львицы упивались позором Ростовой. На балах офицерики, крутя усы, в открытую ржали и отпускали сальные шуточки: «Слыхали, господа? Ростова-то цитадель с фронта сберегла для Болконского, зато с тыла Курагин провел такую кавалерийскую атаку, что у бедняжки до сих пор булыжники в попке эхом отдаются!» Её клеймили грязной шлюхой, от которой отвернулся весь приличный свет.

Не вынеся этого позора и осознания того, что её использовали как кусок мяса, Наташа в угаре отчаяния наглоталась мышьяка. Её едва спасли, промыв желудок, но тело и душа были сожжены дотла.

Графиня тяжело, смертельно заболела. Неделями она лежала в полумраке комнаты, не в силах простить себе это дикое, животное предательство. Она сильно похудела, кожа стала бледной, прозрачной. Наташа лежала совершенно голая на влажных от пота и слез простынях, не заботясь о приличиях — ей было плевать на весь мир. Всё её существо выло от боли.

Пьер пришел навестить её. Он тихо вошел в комнату, пахнущую лекарствами и девичьим горем. Увидев её такой беззащитной, худой, разметавшейся по кровати, его огромное медвежье сердце сжалось от жалости. Но плоть… плоть Пьера жила своей, мазохистской и яростной жизнью.

Он сел на край постели, пытаясь подобрать слова утешения, но его близорукие глаза за потеющими очками предательски опустились вниз. Пьер замер. Перед ним лежала Наташа — та самая, что сводила его с ума. Простыня сползла, оголяя её исхудавшие, но всё еще атласные бедра. В самом центре этого девичьего страдания чернел тот самый, заветный пушистый треугольник.

Пьер физически не мог оторвать взгляд от её обнаженной, влажно поблескивающей промежности. Он смотрел на эту невинную вагинку, которая так ревностно хранила плеву для Болконского, и на её маленький анусик, переживший столько курагинских ночей. Внутри у жирного графа Безухова закипал неистовый, удушающий пожар: ему было до слез, до судорог жаль эту сломленную девочку, но его собственный снаряд под фраком наливался такой бешеной, животной силой, что Пьеру хотелось прямо здесь, среди этих мокрых простыней и лекарств, упасть на неё всей своей массой и зацеловать это измученное, грешное лоно.

—

Возвращение князя Андрея Болконского в Петербург было подобно явлению грозного судьи. Его сухая, гордая натура, воспитанная на строжайших понятиях о дворянской чести и воинской дисциплине, не знала компромиссов. Узнав о несостоявшемся побеге и о том, какими грязными слухами исходит весь столичный свет, он ощутил не просто личную обиду, а глубокое, неизлечимое осквернение своего имени.

Он явился к Наташе лишь для того, чтобы поставить финальную, безжалостную точку. С холодным лицом, не выражавшим ни единой эмоции, Болконский швырнул на стол пачку её амурных, безумных писем.

— Между нами всё кончено, графиня, — отчеканил он, и этот голос прозвучал как смертный приговор.

Наташа, еще не оправившаяся от болезни, бледная, с растрепанными волосами, в одном лишь тонком батистовом халате, который тут же распахнулся, упала перед ним на колени. Из её глаз хлынули горючие слезы, смывая остатки былой гордости.

— Андрей, умоляю! Пощадите! — рыдала она, ползая у его ног и хватаясь руками за сукно его кавалерийских панталон. — Я чиста перед вами! Моя плева… она цела, клянусь! Туда никто не смел войти, этот бутон принадлежит только вам! Анатоль был лишь в попку, только в анусик, чтобы сберечь мою верность вам!

В отчаянии, пытаясь вернуть его любым способом, Наташа судорожно рванула пуговицы его мундира, обнажая его огромный, налившейся жесткой злобой член. Она попыталась сделать ему минет, жадно хватая губами горячую плоть, надеясь, что мужская слабость растопит его ледяное сердце. Но Болконский остался непоколебим. С брезгливой миной он наотмашь ударил её, откинув нагую, рыдающую графиню на холодный паркет.

— Вы грязная шлюха, Ростова. Ваша верность пахнет курагинской помадой, — ледяным тоном произнес князь.

Чтобы нанести ей финальный, сокрушительный удар и растоптать её женское самолюбие, Андрей повернулся к дверям и распахнул их. В кабинет, шурша дорогими шелками и звеня бриллиантами, вошли две блистательные фрейлины императора, которые давно ждали знака от породистого князя. Это были те самые искушенные светские львицы, что трахались исключительно на государственном уровне ради чинов и орденов.

Прямо на глазах у нагой, распростертой на полу Наташи, Болконский сорвал с фрейлин их роскошные платья. Столичные красавицы с готовностью опустились на край дубового стола, широко раздвигая свои сочные, ухоженные, пахнущие дорогими французскими духами вагинки.

Князь Андрей, тяжело дыша от ярости, с ходу вогнал свой твердый снаряд в их разгоряченные, берущие со смаком лона. Он начал трахать фрейлин с жестоким, карающим ритмом, шлепая пахом по их пышным бедрам. По залу разнеслись сочные звуки плотских фрикций и стоны удовлетворения.

Фрейлины, принимая в себя мощные толчки князя, оборачивались к Наташе. Их лица кривились в презрительных, уничтожающих улыбках.

— Посмотри на эту московскую дурочку, Андрей! — громко, со смехом стонала одна из них, пока член Болконского пульсировал внутри её лона. — Возомнила себя царицей, берегла щелочку, а сама отдала задницу первому встречному гусару! Теперь ползай в грязи, шлюшка, пока породистые мужчины трахают настоящих женщин!

— Да уж, её писюшка теперь годна разве что для дворовых конюхов! — вторила другая, содрогаясь в оргазме под натиском князя.

Наташа закрывала уши руками, вжимаясь лицом в паркет, а её обделенная, несчастная вагинка судорожно сжималась от жгучего стыда и невыносимой боли, пока её разрушенное будущее уплывало в ритме этого безжалостного, карающего соития.

—

После жестокого разрыва с князем Андреем, который уехал на войну искать смерти под пулями, Наташа осталась наедине с выжженной пустыней своей души. Угрызения совести впивались в неё, как каленые клещи. Ей казалось, что вся её былая жизнь разрушена, а позор, о котором судачил весь Петербург, лег несмываемым пятном на седины её родителей.

Этот внутренний ад требовал немедленного искупления, физического наказания, которое смогло бы заглушить душевную боль.

В один из пасмурных дней Наташа, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, вошла в кабинет своего отца, графа Ильи Андреевича. Мать, графиня Ростова, сидела там же, перебирая счета. Без лишних слов, с пугающей решимостью, Наташа подошла к столу, рванула вверх слои своих марлевых юбок и, опершись на дубовую столешницу, бесцеремонно развела руками свои спелые, атласные ягодицы.

Перед лицом ошарашенных родителей предстало её созревшее, дышащее греховным прошлым тело. Это уже не были те детская розовая щелка и невинный анусик, которыми она сверкала, убегая от нянек в Отрадном. Это была промежность женщины, познавшей жесткий гусарский напор и каретную тряску столицы, — влажно пульсирующая писечка и темнеющий, повидавший виды шоколадный коридор.

— Выпорите меня, отец! Умоляю, побейте как сидорову козу! — исступленно зарыдала Наташа, втискивая лицо в ладони. — Мне легче станет на душе, пусть плоть горит за мой позор, за то, что я грязная шлюха, растоптавшая вашу честь!

Илья Андреевич и графиня замерли в глубочайшем, парализующем шоке. У доброго, мягкотелого графа, души не чаявшего в своей любимице, подкосились ноги, а из глаз покатились слезы. У родителей просто не поднималась рука на своего захлебывающегося слезами ребенка — они не могли ударить это обнаженное, страдающее тело.

Видя, что барская чета застыла в оцепенении, а графинечка исходит криком, практичная Дуняша, стоявшая у дверей, решилась на крайние меры. Она пулей выскочила во двор, добежала до конюшни и притащила в кабинет Степана. Могучий конюх, тяжело дыша и пахнучи дегтем, вошел в графские покои, сжимая в руке тяжелый кожаный хлыст для лошадей.

— Выпори её, Степка, баре не могут! Сними с неё грех! — скомандовала Дуняша.

Степан, перекрестившись на икону в углу, шагнул к кушетке. Подняв хлыст, он с размаху обрушил его на белые, округлые полушария графини. Сочный, резкий свист разорвал тишину кабинета. На атласной коже Наташи мгновенно вздулся багровый, горящий рубец.

— Ох-х-х-х! — истошно закричала Наташа, но в этом крике, наряду с дикой болью, послышался долгожданный, мазохистский выдох облегчения.

Конюх порол её честно, по-деревенски, вкладывая в каждый удар всю силу своих плеч. Розовые ягодицы Ростовой покрывались сеткой кровоподтеков, её нежная писюшка от каждого удара испуганно и сладко сжималась, выделяя горячий сок. Граф Илья Андреевич и графиня-мать, не в силах вынести этого жуткого, плотского зрелища, закрыли лица руками и, шатаясь от горя, выбежали из кабинета, громко рыдая.

Как только тяжелые двери за ними захлопнулись, характер экзекуции мгновенно изменился. Степан, тяжело дыша от вида избитой, но такой желанной барской попки, отбросил хлыст в сторону. Его огромный деревенский снаряд уже насквозь пробил сукно порток.

Не теряя ни секунды, конюх обильно смазал дегтярным салом истерзанный, горящий анусик Наташи и с глухим, плотным шлепком вогнал свой ядреный член в её узкий коридор по самые яйца. Наташа взвизгнула от новой, пронзительной вспышки боли и наслаждения. Степан начал яростно и размашисто трахать её в задницу прямо на графском столе, выколачивая из неё остатки петербургского сплина. Её обделенная вагинка, лишенная прямого контакта, ревниво пульсировала и исходила обильной влагой, содрогаясь в оргазмах от каждого мощного толчка конюха.

Эта суровая, очищающая процедура быстро превратилась в ежедневную практику. Каждую ночь Степан тайно пробирался в её комнату, чтобы через боль и грубый деревенский секс в анус приносить Наташе физическое искупление и плотское успокоение, пока её душа медленно затягивала раны, нанесенные войной и светом.

—

Великое и трагическое Бородинское сражение отгремело, оставив после себя лишь горы трупов и реки пролитой крови. По грязным, забитым беженцами дорогам из обреченной, горящей Москвы тянулись обозы Ростовых. И в одной из этих карет, среди тюков с графским добром, лежал он — смертельно раненный, бледный, как полотно, князь Андрей Болконский. Осколок французской гранаты разворотил ему живот, и жизнь медленно, капля за каплей, покидала его некогда безупречное, гордое тело.

Наташа, узнав, что её князь находится в их обозе, отринула все былые обиды, позор и светские условности. Она превратилась в преданного, неотлучного ангела-хранителя. Днями и ночами она сидела у его постели в полутемной избе на постоялом дворе, обмывая его раны, меняя повязки и ловя каждый его прерывистый вздох. Степан-конюх и петербургские грехи были забыты — сейчас существовала только эта великая, искупительная любовь на пороге вечности.

В одну из ночей, когда бред отступил, уступая место леденящей предсмертной ясности, князь Андрей открыл глаза и посмотрел на Наташу. В лунном свете её лицо казалось святым.

— Наташа… — едва слышно прошептал он, шевеля сухими губами. — Прости меня… Я был слеп. Мой гордый дух погубил нас обоих.

Он слабо протянул свою исхудавшую, дрожащую руку. Наташа, заливаясь слезами, скинула свой батистовый халат и поднялась на кровать, оставшись перед ним совершенно нагой, какой родилась, — худая, беззащитная, с растрепанными волосами и дышащим жаром телом.

Князь Андрей, собрав последние, тающие силы, опустил свои бледные пальцы вниз, туда, где под пушистым темным треугольником скрывалась её святая святых. Его пальцы, уже тронутые холодом близкой смерти, медленно, осторожно проникли между её влажных, набухших половых губок. Он вел ими бережно, как по тончайшему фарфору, и вдруг замер. Там, в самой глубине лона, туго натянутая, нетронутая и чистая, по-прежнему сияла её непорочная девственная плева.

Цитадель была цела. Она сберегла этот бутон для него через все унижения, проверки старого князя, конюхов и курагинские ночи. Главный цветок её женственности остался неоскверненным.

Из глаз сурового князя Андрея хлынули горячие, горькие слезы. Он плакал от осознания того, каким же он был дураком, поддавшись светской гордыне и циничным сплетням, когда перед ним стояла эта абсолютная, верная ему до гроба плоть. Наташа упала грудью на его плечо, содрогаясь в рыданиях, и их слезы смешались на его окровавленном мундире.

Болконский понимал, что его мужская сила угасла навсесь, осколок гранаты лишил его возможности сорвать этот заветный бутон, войти в неё и завершить то, что они начали на бальном паркете. Его снаряд больше никогда не нальется свинцом. Ему оставалось только лицезреть эту первозданную наготу.

— Стой так… умоляю… не одевайся… — бредил князь, неотрывно глядя на её раскрытую, влажно пульсирующую промежность.

Наташа выпрямилась на коленях, широко раздвинув бедра прямо перед его угасающим взором, подставляя свою невинную писюшку под его последний, благоговейный взгляд.

Сознание князя Андрея начало путаться, уплывая в черную бездну. В этом финальном полубреду границы реальности окончательно стерлись. Он смотрел вверх, и ему уже казалось, что над ним разверзлись небеса. Болконский не понимал, встречает ли его на пороге рая белокрылый Господень ангел, или это сияет перед ним вечная, чистая, девственная писюшка его Наташи, открывая ему вход в блаженную вечность. С этой мыслью, держа палец на её святом бутоне, князь Андрей испустил свой последний, глубокий вздох, обретя вечный покой у лона своей единственной любви.

—

Москва лежала в руинах, покрытая копотью и пеплом, но среди этого пепелища, где, казалось, умерло само время, они встретились вновь. Это были два абсолютно опустошенных потерями человека, чьи души прошли через горнило ада.

Пьер смотрел на Наташу и едва узнавал в ней прежнюю московскую графинечку. Она страшно похудела, лицо её осунулось, а в некогда сияющих глазах теперь застыла глубокая, немая скорбь по покойному князю Андрею. Но в этой её истощенности, в этой строгости линий Пьер увидел новую, зрелую и трагическую красоту. Наташа же смотрела на Пьера и видела перед собой совершенно другого человека — не того нелепого, жирного толстяка в запотевших очках, над которым подшучивал свет. Из французского плена, пережив расстрелы, холод и вшивые бараки, вернулся мудрец. Его массивные плечи осунулись, взгляд стал глубоким и спокойным, а прежние комплексы растворились в понимании истинной ценности жизни.

Их новая любовь рождалась не из бального угара, а из этой общей, выстраданной боли, из безусловной дружбы и абсолютного духовного понимания, равного которому не было на свете.

Сидя в полуразрушенной гостиной у камина, Пьер молча смотрел на Наташу, и в его памяти, как в калейдоскопе, проносилась вся её бурная, грешная и святая жизнь. Он вспоминал её совсем маленькой, дикой девчонкой, которая с визгом бегала по аллеям Отрадного с абсолютно гладкою, розовой писюшкою, не знавшей стыда. Он вспоминал тот роковой бал, где он сам, как истинный мазохист, отдал это сокровище на первый вальс Андрею, запуская хореографию их общего крушения. Он помнил, как порочный Анатоль Курагин долбил её в жопу вечерами напролет в темных кулуарах, пока её обделенная вагинка исходила ревнивым соком. И, наконец, Пьер знал о той святой ночи в Мытищах, когда угасающий Болконский держал палец на её девственной плеве, убеждаясь, что цитадель сбережена до самого гроба.

Весь свет презирал Наташу, клеймил её шлюхой и смеялся над её «атаками с тыла», но Пьер… Пьер единственный понимал всю сакральную, мученическую чистоту этой девочки. Для него её сбереженный бутон был ценнее всех сокровищ империи.

Наташа, не выдержав его пристального, полного слез взгляда, закрыла лицо руками. Плечи её судорожно задрожали.

— Пьер… — сквозь рыдания прошептала она, поднимая на него полные отчаяния глаза. — Скажите мне правду… Вы, видевший столько святых людей в плену… Сможет ли меня кто-нибудь когда-нибудь простить за весь этот позор? За конюхов, за Анатоля, за то, что я изгадила жизнь Андрею? Я ведь грязная…

И тут Пьер почувствовал, как внутри его огромной груди лопнула последняя плотина, сдерживавшая многолетнюю, удушающую страсть. Он больше не комплексовал из-за своего не кавалерийского вида. Он подошел к ней, тяжелый, могучий, и, сам от себя не ожидая, опустился перед ней на колени прямо на грязный, покрытый золой ковер. Он взял её худые, дрожащие ладони в свои огромные медвежьи руки и вывалил всё, что годами выжигало ему душу:

— Простить?! Наташа, да если бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен… я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей!

Тогда, в Москве, перед пожаром, когда он произносил эти слова в первый раз, он был связан узами брака с блудной Элен, а Наташа бредила Курагиным. Но теперь… Теперь всё было кончено. Порочная Элен сдохла в Петербурге от неправильного приема лекарств, оставив Пьеру колоссальное наследство. Князь Андрей обрел покой в сырой земле. Брак Пьера остался в прошлом, он был полностью свободен — и она, искупившая все свои грехи через боль, слезы и порку, была свободна тоже.

Пьер поднял голову, его очки запотели от жара камина и слез. Он смотрел на Наташу, и его верный, налившийся свинцом флагшток под суконными панталонами впервые за много лет встал не от похотливого угара, а от великого, священного триумфа. Он понимал, что этот исхудавший ангел с нетронутой плевой и истерзанной попкой теперь принадлежит ему одному. Они нашли друг друга на дне бездны, готовые начать новую, чистую жизнь, где прошлые грехи были лишь прелюдией к их главному, законному соитию.