Кухня была пропитана запахом остывшего кофе, чуть подгоревшего масла от яичницы, которую Дима доел, не поднимая глаз от тарелки, и тонким, резким ароматом моего тела — смесью дешёвого геля для душа и чего-то более глубокого, животного, что осталось после Паши в ванной. Я стояла у стола, сжимая кружку, её шершавый край впивался в ладони, холодил пальцы, но внутри меня всё пылало — от утреннего секса под струями воды, от взгляда Джорджа, который только что ушёл, оставив за собой этот шепот — «Скоро вернусь за большим» — и лёгкое, почти незаметное касание его пальцев по моей талии, где кожа под полотенцем ещё хранила тепло его широкой, шершавой ладони. Полотенце, влажное и тяжёлое, липло к бёдрам, обтягивало грудь, обрисовывая соски — твёрдые, чувствительные, с лёгкой краснотой вокруг после того, как Паша сжимал их утром, оставив жгучие следы своих пальцев.

Дима сидел напротив, в одних трусах, с растрёпанными волосами, лениво тыкал вилкой в пустую тарелку, бормоча что-то про пиво и матч, не замечая ни моего молчания, ни того, как Паша, сидящий сбоку, пожирал меня взглядом. Его глаза — тёмные, почти чёрные, с этим острым, хищным блеском — цеплялись за каждый мой жест, и я чувствовала их, как прикосновение, горячее, липкое, пробирающее до костей. Он видел, как Джордж наклонился ко мне, как его рука скользнула по моей талии, чуть сжала, как я замерла, не отстраняясь, а только глубже вдохнула, выдав себя этим коротким, прерывистым вздохом, который он уловил, как зверь — запах добычи. Телефон лежал на столе, экран ещё светился от сообщения Миши: «Труба опять течёт. Зайду завтра». Завтра — это слово звенело в голове, как далёкий набат, но сейчас я была здесь, в этой кухне, где воздух между мной и Пашей дрожал от напряжения, от его злости, от его голода, который я знала слишком хорошо.

Дима встал, потянулся, его спина хрустнула, и он бросил: «Пойду в душ, воняю, как после пивнухи», — шлёпая босыми ногами по линолеуму, оставляя за собой слабый запах пота и вчерашнего пива. Дверь ванной хлопнула, вода зашумела, и его шаги затихли, оставив нас с Пашей в этой тишине, которая была густой, как туман, и острой, как лезвие. Я повернулась к раковине, чтобы занять руки — бросила кружку в мойку, схватила губку, включила воду, но пальцы дрожали, и струя брызнула мне на грудь, холодная, резкая, пробежала по коже под полотенцем, заставив соски ещё сильнее напрячься, проступить сквозь ткань, как два тёмных пятна. Я услышала скрип стула, его шаги — быстрые, мягкие, почти неуловимые, — и вот он уже за мной, его тепло обрушилось на меня, как горячий ветер, его дыхание — тяжёлое, с лёгким свистом — коснулось моего уха, шеи, затылка.

— Что он тебе шептал? — спросил он, и его голос был низким, с хрипотцой, как утренний рык, когда он шептал мне в ванной, вбиваясь в меня под струями воды. Его рука легла мне на бедро, чуть ниже края полотенца, пальцы сжали кожу, скользнули под ткань, задев внутреннюю сторону, где ещё оставалась лёгкая влага от душа — смесь воды и его спермы, которая стекала по моим ногам, когда я выходила из ванной. Я вздрогнула, губка выскользнула из рук, шлёпнулась в раковину, и вода брызнула на пол, оставив тёмное пятно на линолеуме. Его ногти слегка царапнули кожу, оставляя тонкие, розовые полоски, и я уловила его запах — мыло с дешёвым ароматом цитруса, пот, лёгкий мускус, который исходил от него после того, как он кончил в меня утром, заливая меня горячей, густой струёй.

— Джордж... он просто... про миску, — соврала я, и голос дрогнул, сорвался на последнем слоге, выдал меня — этот страх, эту похоть, эту слабость, которую он всегда чуял, как собака чует кровь. Его ладонь поднялась выше, к талии, сжала сильнее, пальцы впились в кожу, смяли полотенце, и я ахнула, чувствуя, как его тепло растекается по телу, вниз, туда, где всё ещё было липко от него, где его сперма оставила свой след, смешиваясь с моей влагой.

— Про миску? — хмыкнул он, и в его тоне была злость, горькая, как кофе, который я пролила, и насмешка, острая, как лезвие, которым он резал меня этими словами. Его другая рука легла мне на шею, пальцы прошлись по багровым пятнам от его укусов в душе — чуть ниже уха, на изгибе плеча, — надавили, и я ахнула снова, чувствуя лёгкий укол боли, от которого жар между ног вспыхнул ярче, как спичка, брошенная в сухую траву. — А почему он тебя лапал, мам? Почему ты стояла, как шлюха, и дышала на него, вместо того чтобы оттолкнуть?

Его слова ударили, как хлыст, грубые, грязные, и я задохнулась, чувствуя, как лицо горит, как кровь бросилась в шею, в грудь, вниз, туда, где всё сжалось от этого его голоса, от этой его злости, смешанной с желанием, которое я чувствовала кожей. Он рванул полотенце вверх, оголяя меня до живота, ткань зашуршала, смялась в его кулаке, и я застонала, когда его ладонь скользнула между бёдер, нашла мою киску — горячую, влажную, с лёгкой липкостью от него, от того, как он трахал меня утром под шум воды. Он провёл пальцами по губам, раздвинул их, чуть надавил на клитор большим пальцем, потёр его, и я задрожала, вцепившись в край раковины, чувствуя, как влага стекает по его руке, как она капает на пол, оставляя маленькие, блестящие лужицы у моих ног.

— Ааах... Паша... — вырвалось у меня, и он ввёл два пальца внутрь, глубоко, до костяшек, растягивая меня, выбивая из меня влажные, чавкающие звуки, которые отдавались в кухне, смешиваясь с далёким шумом душа, где Дима мылся, ничего не слыша. Его пальцы двигались быстро, грубо, задевая чувствительные точки внутри, и я выгнулась, прижимаясь попой к его паху, где уже чувствовалась твёрдость через шорты — горячая, напряжённая, готовая. Его другая рука сжала мне грудь через полотенце, нашла сосок, сжала его между большим и указательным пальцами, потянула, и я застонала громче, чувствуя, как боль смешивается с кайфом, как она пробегает по телу, от сосков вниз, к клитору, который он тёр всё сильнее.

— Ты моя, — прорычал он, наклоняясь ближе, его губы нашли мою шею, чуть ниже уха, впились в неё, горячие, влажные, с лёгким привкусом соли от его пота, и я почувствовала, как его зубы прикусили кожу, оставляя новый багровый след поверх тех, что уже были. — Скажи это, мам. Скажи, что ты моя, а не этого Джорджа, не кого-то ещё.

— Ооох... Я твоя... Паша... — шепнула я, и это было как падение, как признание, которого он добивался, как шаг в эту пропасть, из которой я не могла выбраться. Мой голос сорвался, стал хриплым, почти чужим, но он услышал, и это было всё, что ему нужно. Он вытащил пальцы, липкие, блестящие от меня, и я услышала, как он рвёт шорты вниз — ткань шлёпнулась на пол с влажным звуком, и его член — горячий, твёрдый, чуть липкий от утреннего секса — упёрся мне в попу, скользнул ниже, между бёдер, нашёл вход, ещё влажный, ещё готовый. Он схватил меня за волосы, потянул назад, выгибая шею, заставляя грудь выгнуться вперёд, и вошёл — резко, одним толчком, до упора, растягивая меня так, что я закричала, громко, хрипло, чувствуя, как он заполняет меня полностью, как его головка бьёт в глубину, выбивая из меня воздух.

— Аааах! Паша! — вырвалось у меня, и он начал двигаться, вбиваясь в меня сзади, каждый толчок был быстрым, грубым, его пах шлёпал о мои ягодицы, оставляя влажные, громкие звуки, которые смешивались с моими стонами, с его хриплым рычанием. Его рука сжала мне бедро, приподняла ногу, поставила её на край стула рядом, открывая меня шире, и он вошёл глубже, до самого основания, задевая точку внутри, от которой я задохнулась, чувствуя, как всё тело напрягается, как кайф пробегает по нервам, от промежности до кончиков пальцев. Его другая рука рванула полотенце вниз, оголяя грудь полностью, и он сжал сосок, потянул его, крутнул между пальцами, пока я не застонала ещё громче, пока вода из крана не брызнула мне на лицо, смешиваясь с потом, стекая по подбородку.

— Ты моя, мам, — рычал он, наклоняясь, его губы нашли моё плечо, впились в него, оставляя горячий, влажный след, и он прикусил кожу, чуть сильнее, чем нужно, вытягивая из меня новый крик, который я не могла сдержать. — Пусть этот Джордж знает, пусть все знают — ты только моя.

Его член растягивал меня, тёрся о стенки, горячий, толстый, и я чувствовала каждый его изгиб, каждую вену, как он бьёт по самым чувствительным точкам, выбивая из меня крики, стоны, которые я не могла остановить. Его рука скользнула мне на живот, надавила, и я почувствовала его ещё глубже, ещё сильнее, пока оргазм не накатил — быстрый, неумолимый, как удар молнии. Я кончила — резко, сильно, сжимаясь вокруг него, крича его имя — «Паша! Аааах!» — пока волны кайфа били по мне, заставляя тело дрожать, пальцы скользить по мокрой раковине, колени подгибаться. Он не остановился, ускорил темп, его дыхание стало рваным, почти звериным, и я почувствовала, как второй оргазм подступает, ещё быстрее, ещё острее. Его рука сжала мне горло, чуть надавила, не перекрывая дыхание, но давая почувствовать его власть, и он наклонился, прикусил мне ухо, шепнув:

— Ещё раз, мам. Кончи для меня ещё раз.

И я кончила снова — громче, хрипло, содрогаясь под ним, крича, пока голос не сорвался, пока всё тело не стало одним комком кайфа, сжимаясь вокруг него, выжимая его. Он зарычал, вжал меня в раковину сильнее, его пах ударил по моим ягодицам с такой силой, что я ахнула, и он кончил — горячая струя ударила внутрь, заливая меня, выплескиваясь наружу, стекая по моим бёдрам на пол, оставляя липкие пятна на линолеуме, смешиваясь с водой из-под крана. Он замер, тяжело дыша мне в шею, его член пульсировал внутри, выплёскивая последние капли, и я чувствовала их, горячие, густые, пока он не отпустил меня, не вытащил его, оставив меня дрожать у раковины, голую, с полотенцем у ног, с его спермой, стекающей по внутренней стороне бёдер.

— Ты моя, — шепнул он ещё раз, его голос был хриплым, сорванным, и он наклонился, лизнул мне шею, оставив влажный след, прежде чем отстраниться, натянуть шорты и уйти наверх, бросив мне взгляд — тёмный, довольный, но всё ещё голодный, как будто этого было мало, как будто он хотел ещё. Я осталась стоять, дрожа, чувствуя, как его сперма течёт по ногам, как всё тело ноет от этого грубого, жёсткого секса, как воздух в кухне пропитан этим запахом — секс, пот, его мускус, мой стыд. Я подобрала полотенце, завернулась в него, чувствуя, как ткань липнет к коже, как она цепляется за липкость на бёдрах, и рухнула на стул, глядя на пустую кружку, на пятна на полу, которые он оставил, на телефон, где светилось сообщение от Миши — завтра, ещё один день, ещё одна ловушка.

Дима вышел из душа через полчаса, свежий, в чистой футболке, с мокрыми волосами, пахнущий дешёвым шампунем, ничего не подозревающий. Он прошёл мимо, буркнул: «Где вода, Лен? Жрать охота», — и сел за стол, не замечая ни моего красного лица, ни багровых пятен на шее, ни запаха секса, который я пыталась заглушить, открыв окно, но который всё равно витал в воздухе, густой, резкий, непристойный. Я встала, дрожащими руками налила ему воды, чувствуя, как его взгляд скользит по мне, но не видит ничего — ни того, как я дрожу, ни того, как его сын только что трахал меня у этой раковины, оставив меня мокрой, липкой, сломленной. Он выпил, пробормотал что-то про телевизор и ушёл в гостиную, оставив меня одну.

Я сидела на диване, теребя край полотенца, чувствуя, как оно цепляется за кожу, как всё тело ноет от Паши — его рук, его члена, его зубов, которые оставили следы на моей шее, на плечах, на груди. День тянулся медленно, солнце лениво ползло по небу, бросая длинные тени через шторы, и я пыталась собрать себя в кучу, встать, переодеться, смыть это всё, но каждый шаг отдавался болью в бёдрах, жаром между ног, где его сперма всё ещё оставалась, липкая, горячая, как напоминание. Паша был наверху, я слышала, как скрипят половицы под его шагами, как он ходит по комнате, и знала — он не отпустит, не остановится, будет ждать нового шанса, новой минуты, чтобы взять меня снова.

Раздался стук в дверь — тихий, но настойчивый, и я вздрогнула, чуть не уронив пульт, который лежал рядом. Дима крикнул из гостиной: «Лен, открой, я пива налил, лень вставать!» — и я встала, чувствуя, как сердце колотится, как полотенце цепляется за кожу, липкую от пота и его спермы, как ноги дрожат с каждым шагом. На пороге стояла Эмма — соседка, с её булочками и этим взглядом, который знал слишком много. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, на ней была тонкая кофта, обтягивающая грудь, и джинсы, которые подчёркивали бёдра, и она улыбнулась, протягивая мне тарелку с выпечкой.

— Привет, Лена, — сказала она, и её голос был мягким, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что смеялась. — Принесла булочки, вчера не доели. Дима дома?

Её взгляд скользнул по мне — от растрёпанных волос, всё ещё влажных, до голых ног, задержался на шее, где краснели пятна от Паши, на груди, где полотенце обтянуло соски, и я почувствовала, как она видит — не просто смотрит, а видит, чует, как собака чует след. Она знала — может, не всё, но достаточно, и эта её улыбка, тёплая, но с лёгким намёком, говорила, что она не просто соседка, а часть этого круга, который сжимался вокруг меня.

— Дома, в гостиной, — буркнула я, беря тарелку, и её пальцы коснулись моих — лёгкое, почти случайное касание, но её кожа была тёплой, чуть влажной от жары на улице, и я вздрогнула, чувствуя, как этот контакт пробивает меня, как жар от него растекается по руке, вниз, туда, где всё ещё было липко от Паши. Она наклонилась чуть ближе, её волосы упали на лицо, и я уловила её запах — ваниль от булочек, лёгкий цветочный парфюм, что-то сладкое, от чего у меня закружилась голова.

— Ты выглядишь... уставшей, — сказала она тихо, и её взгляд задержался на моей шее, на пятнах, которые я не могла спрятать, и уголок её рта дрогнул, как будто она сдерживала улыбку. — Если что, заходи ко мне. Поболтаем... или ещё что.

Она ушла, оставив меня с тарелкой в руках, с этим её взглядом, который обещал больше, чем слова, и с этим чувством, что она — ещё одна нить в этой паутине, из которой я не могла вырваться. Я закрыла дверь, чувствуя, как сердце колотится, как жар от её слов, от её касания смешивается с тем, что оставил Паша, и поняла — завтра придёт Миша, потом Джордж, и теперь Эмма, и я не знала, как это остановить, но часть меня — большая, тёмная часть — не хотела останавливаться.

Дверь за Эммой закрылась с лёгким скрипом, её шаги растворились в утреннем шуме улицы, и я осталась в прихожей, держа в руках тарелку с булочками, которые она принесла. Её пальцы — тёплые, чуть липкие от летней духоты — скользнули по моим, когда она передавала мне эту выпечку, и это касание, короткое, почти случайное, оставило во мне странное эхо, как будто кто-то провёл пером по коже, оставив лёгкий зуд, который не унять.

Запах её духов — тонкий, цветочный, с ноткой ванили от булочек — задержался в воздухе, смешался с моим — резким, солоноватым от пота, с дешёвым мылом из душа и чем-то ещё, что я не могла смыть: Паша, его следы, липкие и тёплые между бёдрами, как отпечаток, который он оставил утром. Я смотрела на тарелку — булочки лежали аккуратно, румяные, с тонкой коркой, посыпанной сахарной пудрой, — и ощущала, как пальцы дрожат, как ладони становятся влажными, оставляя на керамике бледные разводы.

Из гостиной доносился голос Димы — он ворчал что-то про судью, стукнул бутылкой пива о стол, и звук этот, глухой и резкий, отозвался в моих висках, как далёкий набат. Я слышала его шаги по ковру, ленивые, чуть шаркающие, но он был там, в своём углу, погружённый в футбол, не замечая ничего вокруг — ни того, как я стою здесь, ни шагов Паши наверху, тяжёлых, отрывистых, словно он метался по комнате, не находя покоя.

Я поставила тарелку на полку у входа, рядом с потёртым кошельком Димы и связкой ключей, которые он вечно забывал, и прислонилась к стене, чувствуя, как прохлада штукатурки пробивается сквозь полотенце, касается спины, но не гасит этот жар, что тлел внутри, разгораясь всё сильнее с каждым вдохом. Полотенце, ещё сырое от душа, облепило тело, прилипло к груди, обрисовывая соски, которые ныли после утренних рук Паши, и я сцепила руки на животе, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась, как будто что-то внутри меня рвалось наружу.

Я закрыла глаза, и тишина прихожей обрушилась на меня, густая, липкая, пропитанная этими звуками — телевизор, шаги, моё собственное дыхание, быстрое, неровное, как у загнанного зверя. Что я делаю? Мысль вспыхнула в голове, яркая, как лампочка, и тут же погасла, оставив после себя тень, которая растекалась по сознанию, тяжёлая, как сырой песок.

Ещё недавно я была просто собой — Леной, которая встаёт в шесть, варит кофе, идёт в больницу, возвращается домой, чтобы накормить Диму, уложить Пашу спать, посмотреть сериал, пока муж храпит рядом. А теперь я стояла здесь, в этом доме, который стал чужим, с его спермой, всё ещё тёплой между ног, с этими пятнами на шее, которые я видела в зеркале утром — багровые, неровные, как метки, которые он оставил зубами, с этим чувством, что я не знаю, кто я, и не знаю, как вернуться назад. Паша — мой сын, мой мальчик, который когда-то лепил мне фигурки из пластилина, а теперь смотрит на меня, как на добычу, шепчет мне в ухо, хватает меня, как будто я принадлежу ему, и я... я не сопротивляюсь, я падаю под ним, растворяюсь в этом грехе, в этом кайфе, который я не могу остановить, потому что он стал частью меня, как дыхание, как сердцебиение.

И не только он.

Миша — с его грубыми руками, пропахшими маслом и табаком, с его взглядом, который раздевал меня в подвале позавчера, с его членом, который вбивался в меня, оставляя свою сперму, как ещё одну метку, и его обещанием прийти завтра, которое я читала в телефоне, зная, что он придёт не за трубой, а за мной, и я не откажу, потому что не могу, потому что хочу этого, хочу его грубости, его власти, этого чувства, когда я теряю себя под ним.

Джордж — с его низким голосом, с этим шепотом «скоро вернусь за большим», который звенит в ушах, как эхо, и я знаю, он вернётся, и я буду ждать, дрожать, сдаваться, как сдавалась всем остальным, потому что это уже не остановить, это уже во мне, как болезнь.

И Эмма — с её мягкой улыбкой, с её пальцами, которые задели мои, с её взглядом, который видел больше, чем я хотела, и я не понимала, что это было — дружба, намёк, или что-то ещё, но я чувствовала её тепло, её близость, и это пугало меня, потому что она другая, потому что я никогда не думала о женщинах так, или думала, но прятала это где-то глубоко, где оно не могло меня достать.

Я открыла глаза, и свет в прихожей показался тусклым, серым, как будто солнце за окном решило спрятаться за облаками. Мои руки — дрожащие, с тонкими следами от ногтей, которые я впивала в ладони, — лежали на животе, и я смотрела на них, как на чужие, как будто они принадлежали кому-то другому, не мне.

Кто я теперь?

Этот вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка, и я не находила ответа, только тени — шлюха, жена, мать, докторша, всё смешалось в одну мутную кашу, которую я не могла распутать. Я сжала полотенце, ощущая, как оно липнет к коже, как его сперма всё ещё там, между бёдер, тёплая, густая, и подумала о Диме — он там, в гостиной, пьёт своё пиво, смотрит свой футбол, ничего не знает, или знает? Иногда он молчит дольше, чем обычно, смотрит на меня, как будто что-то ищет, и я боюсь, что он видит эти пятна, которые я прячу под шарфом, слышит эту дрожь в моём голосе, чует этот запах, который я не могу смыть, даже если буду тереть кожу до крови. А если он узнает? Что тогда? Разведётся? Ударит? Или просто отвернётся, как отворачивается от всего, что ему не нравится, и будет пить дальше, пока я разваливаюсь на куски?

Шаги Паши наверху стихли, и я напряглась, ожидая, что он спустится, что снова начнётся этот водоворот, от которого я не могла убежать, но он не пришёл, и тишина стала плотнее, обволакивающей, как туман. Я отошла от стены, чувствуя, как холодный пол кусает босые ступни, и побрела в гостиную, не зная, зачем, просто чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте, как статуя, готовая треснуть.

Дима сидел на диване, растянувшись, в одной футболке и штанах, бутылка пива в руке, телевизор гудел про какой-то матч, но он не смотрел на экран — он смотрел на меня, и я замерла в дверях, ощущая, как его взгляд — мутный от пива, но цепкий, как крючок — скользит по моему лицу, по шее, по полотенцу, которое я сжимала у груди, как щит.

— Ты чё такая? — бросил он, и голос его был низким, с лёгким хрипом от пива, но в нём проскользнуло что-то острое, как будто он проснулся от своей обычной лени. Он поставил бутылку на стол, с лёгким звяканьем, и выпрямился, глядя на меня, и я почувствовала, как холод пробегает по спине, как будто он видел что-то, чего я не хотела показывать.

— Какая? — переспросила я, стараясь звучать ровно, но голос дрогнул, выдал меня, и я сцепила руки сильнее, чувствуя, как полотенце липнет к коже, как его сперма всё ещё там, скрытая тканью, но я боялась, что он уловит этот запах, этот след, который я не могла стереть.

Он прищурился, его взгляд прошёлся по мне — от лица к шее, задержался на багровых пятнах, которые я не успела прикрыть, и я сжала губы, ощущая, как они дрожат, как этот взгляд цепляется за меня, как будто он ищет что-то, что я не могла спрятать. Он встал, медленно, чуть пошатнувшись от пива, и подошёл ко мне, остановившись в шаге, и я уловила его запах — пиво, сигареты, лёгкий пот, который всегда был с ним, но теперь он казался гуще, резче, как будто он тоже чувствовал эту тень между нами.

— Бледная какая-то, — сказал он, и его голос стал тише, но в нём появилась нота, которую я не могла распознать — не злость, не лень, а что-то среднее, как будто он пробовал воду перед тем, как нырнуть. — И шея... это чё за пятна, Лен? Паша опять с тобой ругался, или что-то другое?

Вопрос повис в воздухе, лёгкий, но острый, как игла, и я замерла, ощущая, как тепло заливает щёки, как этот жар смешивается с холодом, который пробежал по спине, как будто он знал, но не хотел говорить прямо. Его рука поднялась, медленно, коснулась моей шеи, пальцы — тёплые, чуть липкие от пива — прошлись по пятнам, и я вздрогнула, чувствуя, как этот контакт оставляет след, как будто он проверяет, ищет правду в моей коже.

— Дима... это ерунда, — выдавила я, и голос был слабым, почти шепотом, но он не убрал руку, его пальцы задержались, чуть надавили, и я ощутила, как он смотрит мне в глаза, как будто ждёт, что я скажу больше, что я расколюсь. — Просто... жарко было. И Паша... он спорил, да.

Он кивнул, коротко, его рука опустилась, но взгляд остался — тяжёлый, мутный, но с этой искрой, которая пугала меня больше, чем его крик. Он отступил, взял бутылку, сделал глоток, и пиво стекло по подбородку, оставив влажный след на футболке, но он не вытер его, просто смотрел на меня, и я чувствовала, как этот взгляд оседает в груди, как камень, который я не могла сдвинуть.

— Странная ты, Лен, — сказал он наконец, и голос его был мягким, почти ленивым, но в нём проскользнула тень, как облако, закрывающее солнце. — Последние дни всё молчишь, бегаешь, как будто за тобой гонятся. Это Паша, да? Или кто ещё тебя так вымотал?

Он сел обратно на диван, бутылка звякнула о стол, и телевизор загудел громче, но его глаза не отрывались от меня, и я стояла, дрожа, чувствуя, как холодный пол жжёт ступни, как его сперма всё ещё там, под полотенцем, как этот дом становится всё теснее, всё страшнее, и я не знала, что ответить, не знала, как уйти от этого взгляда, который видел больше, чем я могла вынести. Я повернулась, ушла в спальню, чувствуя, как его глаза провожают меня, как они остаются в спине, как заноза, и рухнула на кровать, глядя в потолок, слыша, как футбол гудит внизу, как Паша ходит наверху, и зная, что завтра придёт Миша, а я не готова ни к чему из этого, но не могу остановиться.

Утро следующего дня пришло с серым небом и мелким дождём, который барабанил по окнам, оставляя размытые полосы на стёклах, как следы от пальцев. Я проснулась поздно, в спальне было тихо, только тикали часы на тумбочке, отмеряя время, которое, казалось, ускользало из-под контроля. Дима ушёл на работу — его ботинки пропали из прихожей, а на кухне осталась пустая бутылка пива и записка: «Вернусь вечером, не жди». Паша тоже исчез — его комната наверху была пуста, кровать смята, окно приоткрыто, впуская влажный воздух, и я не знала, где он, но его отсутствие давало мне короткий миг покоя, хотя и оставляло странное чувство пустоты, как будто его тёмные глаза всё ещё следили за мной из теней. Тело ныло — от вчерашнего утра, от его рук, которые сжимали мои бёдра, от его зубов, которые оставили багровые пятна на шее, от его спермы, которая всё ещё ощущалась между ног, даже после душа, как призрак, который я не могла смыть.

Я спустилась в кухню, босые ноги шлёпали по холодному линолеуму, и включила кофеварку, её шипение разрезало тишину, как нож. Кофе пах горько, но этот запах не мог перебить другой — ваниль от булочек Эммы, которые всё ещё лежали на столе, чуть подсохшие, с осыпавшейся сахарной пудрой, и мой собственный — пот, мыло, эта липкость, которая, казалось, пропитала меня до костей. Я взяла кружку, но пальцы дрожали, и кофе плеснулся на стол, оставив тёмное пятно, которое я не стала вытирать — слишком устала, слишком погружена в мысли, которые крутились в голове, как мутная вода в стоке. Вчерашний разговор с Димой — его взгляд, его слова, этот намёк, что он что-то чует, — не выходил из головы, и я боялась, что он знает, что он видел эти пятна, слышал мою дрожь, и этот страх смешивался с другим — с ожиданием, с этим странным, больным желанием, которое росло внутри, как сорняк, которого я не могла выдернуть.

Звонок в дверь прозвучал резко, как выстрел, и я вздрогнула, кружка чуть не выскользнула из рук, кофе брызнул на пол, оставив тёмные капли у моих ног. Я поставила её на стол, вытерла руки о футболку — старую, растянутую, едва прикрывающую шорты, — и пошла открывать, чувствуя, как сердце колотится в груди, как этот ритм отдаётся в висках, внизу живота, где всё ещё было тепло от вчера, от Паши, от этого бесконечного круга, в котором я крутилась. На пороге стоял Миша — в рабочей куртке, с сумкой инструментов через плечо, его тёмные волосы были мокрыми от дождя, капли стекали по вискам, по шее, оставляя блестящие дорожки на загорелой коже, пропитанной запахом сигарет, машинного масла и чего-то терпкого, мужского, от чего у меня внутри всё сжалось, как будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Его улыбка — спокойная, с лёгким намёком на насмешку — скользнула по мне, как луч фонарика, осветивший всё, что я пыталась спрятать.

— Привет, Лена, — сказал он, кивая, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как тогда в подвале, когда он шептал мне в ухо, вбиваясь в меня у стены. — Дима просил трубу глянуть. Течёт опять. Ты одна?

Его взгляд прошёлся по мне — от растрёпанных волос, которые я не успела собрать, до босых ног, задержался на футболке, где она обтянула грудь, на шортах, которые едва прикрывали бёдра, оставляя открытой кожу, ещё липкую от вчера. Он знал — знал, что я не просто хозяйка дома, а та, кого он трахал позавчера, чьи стоны он слышал, чьё тело он пометил своей спермой, и этот его вопрос — «Ты одна?» — был не про Диму, а про меня, про то, что он хотел, и про то, что я не могла ему отказать, даже если бы хотела.

— Да, одна, — ответила я, и голос дрогнул, выдал меня — этот страх, это предвкушение, эту слабость, которую он уловил, как зверь улавливает запах крови. Я отступила, пропуская его, и он прошёл мимо, задев меня плечом — не случайно, его рука скользнула по моему бедру, чуть сжала через шорты, и я ахнула тихо, ощущая, как его пальцы, холодные от дождя, оставляют горячий след на коже, как этот след тянется вниз, к промежности, где всё уже было мокро — не от дождя, а от него, от этого его взгляда, от этого его запаха, который ударил в нос, как выстрел. Дверь закрылась, и я повела его в подвал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся дрожью в коленях, как футболка липнет к спине, пропитываясь потом, как шорты трутся о кожу, напоминая о Паше, о том, что было вчера.

Подвал был холодным, сырым, с запахом плесени и мокрого бетона, как позавчера, но теперь к этому примешивался лёгкий металлический привкус от трубы, которая текла всё сильнее. Лампочка под потолком мигала, бросая рваные тени на стены, на ящики в углу, на лужу под трубой, которая блестела, отражая свет, капли падали с тихим «плок», разбиваясь о грязную воду. Я ткнула пальцем в сторону трубы, стараясь держать голос ровным, деловитым, как будто это всё ещё про ремонт, а не про нас:

— Вот, опять течёт. Посмотри, что можно сделать.

Он кивнул, бросил сумку на пол с глухим стуком, присел на корточки, и я увидела, как его плечи напряглись под курткой, как капли дождя скатились с воротника, упали на бетон, оставив тёмные пятна. Его руки — грубые, с чёрными следами масла под ногтями — потянулись к трубе, пальцы крутили гаечный ключ, но движения были медленными, почти ленивыми, и я знала — это игра, маска, под которой он прятал то, зачем пришёл. Его взгляд скользнул ко мне, задержался на моих ногах, на шортах, которые чуть приподнялись, когда я отступила к стене, на футболке, где она обтянула грудь, и я почувствовала этот взгляд, как прикосновение, горячее, настойчивое, пробирающее до костей.

Он встал, отряхнул ладони о штаны, и шагнул ко мне, его тень упала на стену, длинная, угловатая, как силуэт, который я не могла разглядеть до конца. Куртка шуршала, мокрая ткань липла к плечам, и я уловила лёгкий скрип его ботинок на бетоне, когда он остановился в шаге от меня. Его глаза — тёмные, с голодным блеском — поймали мой взгляд, и я сглотнула, ощущая, как горло сжимается, как жар от его присутствия растекается по телу, вниз, туда, где всё уже было готово, несмотря на вчера, несмотря на всё.

— Лена, — сказал он тихо, и его голос был низким, хриплым, с этим подтекстом, который я не могла не уловить. — Ты такая же горячая, как тогда. Помнишь, как ты кричала в этом подвале? Хочу услышать это снова.

Я задрожала, ощущая, как его слова обволакивают меня, как они цепляются за что-то внутри, что я пыталась спрятать, но не могла. Его рука легла мне на талию, сжала через футболку, пальцы скользнули под ткань, нашли голую кожу, горячую, чуть влажную от пота, и я ахнула, когда он рванул футболку вверх, одним движением, оголяя грудь, живот, оставляя её смятой у шеи. Я стояла перед ним, дрожа, соски торчали, твёрдые, чувствительные, с лёгкими следами Пашиных пальцев, и он улыбнулся шире, его взгляд прошёлся по мне, задержался на груди, на бёдрах, где шорты едва держались.

— Миша... Дима может вернуться... — шепнула я, но голос был слабым, почти мольба, и он только хмыкнул, прижимая меня к стене, его грудь вдавила меня в холодный бетон, куртка царапнула мне кожу, оставив лёгкие красные полоски. Его руки нашли мою грудь, сжали её, пальцы прошлись по соскам, теребя их, крутя, пока я не застонала, выгибаясь под ним, ощущая, как они твердеют ещё сильнее, как лёгкая боль смешивается с наслаждением, пробегает по телу, от сосков вниз, к промежности, где шорты уже промокли.

— Дима на работе, — прохрипел он, его губы нашли мои, врезались в них, жадно, с привкусом никотина и дождя, и я ответила, не в силах сдержаться, мои руки вцепились в его куртку, пальцы впились в мокрую ткань, чувствуя твёрдость его плеч под ней. Его язык ворвался мне в рот, исследуя, кусая, и я застонала ему в губы, ощущая, как его щетина царапает мне подбородок, оставляя лёгкое жжение. Его рука рванула шорты вниз, они упали к щиколоткам, и я осталась голой снизу, мокрая, раскрытая, с липкостью от Паши, которая всё ещё была там, и он улыбнулся шире, расстёгивая штаны, роняя их вниз, и я уловила запах его тела — резкий, мужской, с лёгкой кислинкой пота, с влажностью от дождя.

Его член — твёрдый, горячий, с влажной головкой — упёрся мне в живот, скользнул ниже, к промежности, и он схватил меня за бедро, приподнял ногу, закинул её себе на талию, прижал меня к стене сильнее, заставляя бетон царапнуть мне спину. Его другая рука легла мне на затылок, вцепилась в волосы, потянула назад, выгибая шею, и он наклонился, лизнул кожу чуть ниже уха, оставив горячий, влажный след. — Хочу тебя, Лена, — шепнул он, проводя членом по моим губам, дразня, размазывая мою влагу, Пашины остатки, свои собственные капли. — Проси меня.

— Да... Миша... Возьми меня... — выдохнула я, и голос был хриплым, сорванным, но он услышал, рыкнул, довольный, и вошёл — резко, до упора, растягивая мою киску так, что я закричала, громко, хрипло, ощущая, как он заполняет меня полностью, как его головка бьёт в глубину, как он растягивает меня до предела, до сладкой, почти болезненной полноты. — Аааах! Миша!

Он начал двигаться, вбиваясь в меня, каждый толчок был быстрым, жёстким, его пах шлёпал о мои бёдра, оставляя влажные звуки, которые эхом отлетали от стен подвала, смешиваясь с моими стонами, с его хриплым дыханием. Его руки сжали мне ягодицы, пальцы впились в кожу, оставляя красные пятна, и он трахал меня, наклоняя меня к стене, так, что мои груди тёрлись о его куртку, соски цеплялись за молнию, добавляя остроты в этот кайф. Его член был толстым, горячим, и я чувствовала каждый его изгиб, каждую вену, как он трётся о мои стенки, как он бьёт по самым чувствительным точкам, выбивая из меня крики.

— Хорошая девочка, Лена, — рычал он, его язык прошёлся по моей шее, оставив горячий след, и он прикусил кожу, чуть сильнее, вытягивая из меня новый крик, который я не могла сдержать. Его рука скользнула между нами, нашла клитор, сжала его, потёрла грубыми пальцами, и я застонала громче, ощущая, как оргазм подступает, быстрый, неумолимый, как волна, готовая меня накрыть. — Кричи для меня, Лена.

Я кричала, стонала, толкаясь навстречу, ощущая, как его член растягивает меня, как он бьёт по самым чувствительным точкам, как его пальцы на клиторе ускоряют ритм, надавливают сильнее, и я кончила — резко, сильно, сжимаясь вокруг него, крича его имя — «Миша! Ооох!» — пока волны наслаждения били по мне, заставляя тело дрожать, пальцы впиваться в его куртку, колени подгибаться, пока он не прижал меня к стене ещё сильнее, удерживая меня своим весом.

Он замедлил темп, но не остановился, его дыхание стало рваным, и я почувствовала, как его рука с ягодиц скользнула ниже, к ложбинке между ними, пальцы прошлись по коже, нашли узкое колечко ануса, и я напряглась, ощущая, как он касается его, лёгким, почти невесомым движением. — Хочу попробовать тут, Лена, — шепнул он, его голос был низким, с лёгкой насмешкой, и его палец надавил сильнее, чуть раздвигая, пока он продолжал двигаться во мне, его член всё ещё тёрся о мои стенки, горячий, твёрдый.

— Нет... Миша... не надо... — выдохнула я, и голос был слабым, дрожащим, я сжалась, пытаясь отстраниться, но стена не пускала, его тело держало меня, и я почувствовала, как его палец надавил ещё сильнее, вошёл чуть глубже, растягивая тугую плоть. Я ахнула, ощущая лёгкую боль, смешанную с чем-то странным, новым, что я не могла назвать, и попыталась вывернуться, но он только прижал меня сильнее, его другая рука сжала моё бедро, удерживая ногу на его талии.

— Расслабься, Лена, — прохрипел он, его палец двинулся глубже, медленно, с лёгким скольжением, и я застонала, чувствуя, как он растягивает меня, как это ощущение — боль, давление, что-то запретное — смешивается с кайфом от его члена, который продолжал вбиваться в мою киску, каждый толчок усиливал этот странный, двойной ритм. — Тебе понравится, поверь.

— Миша... не хочу... — шепнула я, но голос был слабым, почти мольба, и он только хмыкнул, его палец двинулся быстрее, вошёл глубже, растягивая меня, и я задрожала, ощущая, как боль уступает место чему-то другому — тёплому, пульсирующему, что смешивалось с кайфом от его члена, от его движений, которые становились резче, глубже. Я застонала громче, не в силах сдержаться, и он улыбнулся, его губы нашли мою шею, лизнули кожу, оставив влажный след, пока его палец — теперь два — двигался в моём анусе, растягивая, заполняя, добавляя новый слой ощущений, который я не могла понять, но который пробивал меня, как ток.

— Вот так, Лена, — шепнул он, его голос был хриплым, почти звериным, и он ускорил темп, его член вбивался в мою киску, его пальцы двигались в попке, синхронно, грубо, и я задохнулась, ощущая, как второй оргазм подступает, ещё быстрее, ещё острее, усиленный этим новым, странным чувством, которое я не хотела, но не могла остановить. — Кончай для меня, сладкая.

Я закричала, содрогаясь под ним, оргазм накрыл меня, как буря, сжимая меня вокруг его члена, вокруг его пальцев, и я кончила — громче, хрипло, крича его имя — «Миша! Аааах!» — пока волны наслаждения били по мне, заставляя тело дрожать, пальцы впиваться в его куртку, колени подгибаться, пока он не вжал меня в стену ещё сильнее. Он зарычал, его движения стали резкими, почти отчаянными, и он кончил — горячая струя ударила в мою киску, заливая меня, выплескиваясь наружу, стекая по бёдрам на бетон, смешиваясь с грязной водой из лужи под трубой. Его пальцы вышли из моей попки, оставив лёгкую боль, смешанную с пустотой, и он замер, тяжело дыша мне в шею, придавливая меня своим весом к стене.

— Хорошая девочка, — шепнул он, отстраняясь, его член выскользнул из меня, и я ахнула, ощущая, как его сперма течёт по ногам, горячая, густая, капает на пол. Он застегнул штаны, бросил мне эту свою улыбку — спокойную, чуть насмешливую — и сказал: — Трубу потом починю. Зови, если ещё захочешь... туда.

Он взял сумку и ушёл, оставив меня одну в подвале, дрожащую, голую снизу, с задранной футболкой, с его спермой, текущей по бёдрам, с этой новой, странной болью в попке, с чувством, что я снова потеряла кусок себя, но не могла не хотеть этого ещё. Я натянула шорты, чувствуя, как они липнут к коже, и поднялась наверх, слыша, как дождь стучит по окнам, и зная, что этот день, этот дом, эта жизнь не отпустят меня, пока я не растворюсь в них полностью.

Всем спасибо за то, что прочитали мой рассказ. Буду рада вашим комментариям и оценкам. Это поможет мне понять, что рассказ вам интересен и вы хотите продолжения. Чем больше будет оценок, тем скорее будет доступна следующая часть.

____________________

Продолжение этого рассказа вы можете прочитать на Boosty (до 57 части): https://boosty.to/erotales/posts/4f74830c-445c-4771-a74f-8c44ba5cad74

Если вам нравятся мои рассказы, вы можете поддержать меня на Boosty: https://boosty.to/erotales

Также, на Boosty доступны рассказы, которые еще нигде не были опубликованы, а также новые части уже опубликованных рассказов. Там же вы можете заказать рассказ по вашим фетишами и интересам. Ограничений почти нет ;)

Всем хорошего дня и приятного чтения.