Она проснулась за минуту до будильника — так часто бывает в дни, когда подсознание понимает важность момента раньше, чем разум успевает сформулировать мысль. Светлана лежала на спине, глядя в потолок, где утренний свет уже пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, и чувствовала, как где-то в глубине грудной клетки разрастается теплое, тревожное ожидание. Сорок два года. Сегодня ей исполнялось сорок два.

Она повернула голову на подушке. Муж спал на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и его мерное дыхание казалось ей почти демонстративно спокойным. Вчера вечером она снова, в который уже раз за последнюю неделю, попыталась заговорить о дне рождения — не прося ничего конкретного, просто осторожно нащупывая почву.

— Сереж, а что ты думаешь насчет вторника? — спросила она тогда, сидя перед телевизором с чашкой травяного чая.

— Во вторник? — Он даже не отвёл взгляд от экрана, где какой-то экспертный спор перетекал в привычную перепалку. — А что во вторник?

— Ну, у меня день рождения.

— А, да. — Пауза. Он почесал затылок. — Слушай, совсем из головы вылетело. Но у меня во вторник как раз поездка в Тверь, по этому дурацкому контракту с «Металлкомом». Ты же знаешь, они тянут до последнего, а тут самому нужно выехать, переговорить лично. Не могу перенести, честное слово.

Она тогда ничего не ответила. Просто кивнула, сделала глоток остывшего чая и продолжила смотреть в телевизор, хотя уже не видела ни лиц, ни смысла происходящего. Сергей, кажется, не заметил её молчания — или сделал вид, что не заметил. С ним это работало безотказно: делай вид, что всё нормально, и Света не будет устраивать сцен. Она никогда не устраивала сцен. В этом была её гордость и её проклятие одновременно.

И вот теперь наступил этот вторник. Она лежала в кровати, считая удары своего сердца, и вдруг с острой, почти физической болью поняла: он не вспомнил. Не купил цветы, не спрятал где-то коробку с подарком, не заказал столик в ресторане, к которому они так и не привыкли ходить после того, как дети выросли и перестали нуждаться в няньках. Он просто уснул вчера, как обычно, и проснется сейчас, как обычно, и уедет в свою Тверь, как обычно.

Светлана осторожно выскользнула из-под одеяла, стараясь не скрипеть пружинами. Босиком, в короткой ночной сорочке из тонкого хлопка, она прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть — долгий, дрожащий выдох, который почти перешёл во всхлип, но она сдержалась. Сорок два года — не возраст для слёз из-за забытого дня рождения. В конце концов, это всего лишь дата. Это ничего не меняет.

Но меняло. Меняло всё.

Она включила воду и, пока та нагревалась, посмотрела на себя в зеркало. Утреннее, заспанное лицо — без тонального крема, без туши, без того привычного защитного слоя, который она наносила каждое утро, словно доспехи перед выходом в мир. Кожа вокруг глаз уже не была прежней — тонкие морщинки расходились лучиками, когда она щурилась, и сейчас, в холодном свете ванной, они казались особенно заметными. Но Светлана давно научилась не видеть их. Или видеть, но не позволять им владеть собой.

Она сняла сорочку, оставшись совершенно обнажённой перед зеркалом, и замерла. Это был момент честности, который она позволяла себе редко. Сорок два года. Два взрослых ребёнка. Один муж, с которым она прожила почти двадцать три года. И тело, которое носило на себе следы всего этого — материнства, времени, привычек, радостей и разочарований.

Она была высокой — сто семьдесят четыре сантиметра — и в молодости казалась почти несуразной среди невысоких подруг. Длинноногая, широкобёдрая, с грудью, которая обозначилась рано и смущала её в старших классах. Сейчас эти пропорции обрели зрелую, тяжёлую красоту. Грудь — большая, полная, упругая, хотя и начавшая понемногу поддаваться времени. Она опустилась ровно настолько, чтобы придавать силуэту мягкость, но не потеряла формы, и Светлана знала, что мужчины по-прежнему задерживают на ней взгляды. Живот — не плоский, как у двадцатилетней, а с округлостью, которая делала её фигуру женственной, почти античной в своей полноте. Бёдра — мощные, мясистые, плавно переходящие в ляжки, которые она ещё в институте прозвала «кавалерийскими» и стеснялась их. Теперь не стеснялась. Но и не любила.

Самым тяжёлым было то, что она называла про себя «нижним этажом» — большие, сильные ягодицы, крутые и мягкие одновременно, с той приятной тяжестью, которую женщины обычно пытаются спрятать под длинными пиджаками или туниками. Светлана не прятала. Её секретарши в офисе иногда перешёптывались о том, как она выглядит в облегающих юбках, но она делала вид, что не слышит. В конце концов, она была их начальницей — не главной, конечно, но начальницей отдела, и имела право выглядеть так, как хотела.

И сегодня она хотела выглядеть особенно.

В душе она позволила себе долго стоять под горячей водой, пока пар не затянул зеркала и лицо в отражении не растворилось в белом тумане. Она мылила своё тело медленно, почти ритуально — скользя ладонями по шее, по ключицам, по груди, чувствуя под пальцами упругость плоти, которая, несмотря на годы, оставалась желанной, по крайней мере для неё самой. Она помнила руки Сергея на своей талии двадцать лет назад — горячие, уверенные, нетерпеливые. Теперь он касался её редко и как-то по-хозяйски, будто проверял, всё ли на месте, а не искал удовольствия.

Она отогнала эту мысль, выключила воду и начала собираться.

Волосы — крашеные, платиново-белокурые, с дорогим холодным отливом — она уложила феном и щипцами, потратив на это добрых сорок минут. Кудри должны были лежать крупными, мягкими волнами, обрамляя лицо и делая его моложе, мягче. Она знала этот трюк: чем пышнее причёска, тем меньше заметны морщины на лбу и у глаз. Старый, проверенный способ.

Макияж — тоже тщательный, но не вульгарный. Тональный крем, корректор под глаза, лёгкая скульптурирующая пудра, чтобы сгладить то, что время уже успело нарисовать на её лице. Тушь, подводка, тени цвета какао с лёгким мерцанием. Губы — помада цвета спелой вишни, который она считала своим талисманом. В этом цвете было что-то опасное, чувственное, несовместимое с образом «зрелой женщины, которая должна быть скромной». Светлана плюнула на образ. Сегодня ей хотелось быть опасной.

Дальше началось самое ответственное — одежда.

Она долго перебирала вещи в шкафу, отбрасывая слишком официальные, слишком повседневные, слишком молодёжные или слишком старомодные. Наконец рука наткнулась на тёмно-синее платье из плотного, но эластичного трикотажа, которое она купила месяц назад в порыве отчаянного желания нравиться себе. Оно было простого покроя — без рукавов, с круглым вырезом, длиной чуть выше колена — но сидело так, словно кто-то сшил его специально по её меркам. Или, точнее, словно кто-то сшил его специально для того, чтобы каждая линия её тела была выставлена напоказ.

Она надела платье, и зеркало в полный рост не солгало.

Ткань облепила бёдра, подчеркнув их мощную, тяжеловатую округлость, а на ягодицах натянулась так, что можно было различить линию трусов, которые она выбрала — кружевные, телесного цвета, почти невидимые под одеждой. Платье струилось по её фигуре, повторяя каждый изгиб, каждую выпуклость, и Светлана вдруг с удивлением поняла, что не чувствует привычной неловкости. Она чувствовала себя... красивой. Не по-девичьи хрупкой, а по-женски полновесной, настоящей, такой, какой её создала природа и какой её сделали годы.

Она повернулась, оглядывая себя сзади, и вздохнула. Да, задница была большой. Мясистой, упругой, с той прклятой красивой тяжестью, которую мужчины в интернете называют «pawg» — она случайно наткнулась на этот термин, когда дочь забыла выйти из своего аккаунта на семейном планшете, и тогда долго не могла понять, оскорблена она или польщена. Сейчас, глядя на себя в зеркале, она решила, что польщена. Пусть будет так.

Колготки — чёрные, 40 den, матовые — натянулись на её ногах ягодицах, создавая ощущение лёгкого давления, которое она почти любила. В этом было что-то дисциплинирующее, собранное, сексуальное. Она заправила платье, поправила вырез, придирчиво осмотрела себя ещё раз и надела туфли — лодочки на невысоком, но изящном каблуке, которые делали её походку мягче, женственнее.

Когда она вышла из спальни, Сергей уже сидел на кухне, пил кофе и читал новости в телефоне. Он поднял глаза — и Светлана замерла, ожидая. Ждала, что он заметит. Что скажет хоть слово. Что хотя бы сегодня, в этот день, он посмотрит на неё так, как смотрел когда-то — с жадностью, с желанием, с теплом.

— Ты это... — Он снова опустил глаза в экран. — Выглядишь хорошо.

Спасибо, великодушный супруг.

Она улыбнулась — той своей тренированной улыбкой, которая ничего не выражала ровно настолько, насколько это было необходимо для сохранения мира в семье — и налила себе кофе. Спиной чувствовала его присутствие, его рассеянное внимание, которое всё равно было направлено куда-то вовне, на работу, на контракты, на Тверь. Не на неё.

— Сегодня пораньше выеду, — сказал он, допивая кофе и поднимаясь. — Там пробки могут быть. Так что извини, Свет, не провожу даже. Ключи у тебя?

— На тумбочке.

Он чмокнул её в щёку — быстрым, механическим движением, к которому она давно привыкла, но который сегодня почему-то обжёг её, как пощёчина. И вышел из квартиры. Захлопнулась дверь. Шаги в подъезде стихли.

Светлана осталась одна с чашкой кофе в пустой кухне. Она смотрела в окно на утренний двор, где дворник методично сгребал прошлогоднюю листву, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое, похожее на обиду, но гуще, тяжелее. Она не позволила этому что-то сформироваться в мысль. Достала из холодильника йогурт, съела его стоя, у зеркала, глядя на своё отражение и думая о том, сколько ещё раз она сможет вот так наряжаться и чувствовать себя красивой, прежде чем зеркало начнёт говорить правду, которую нельзя будет игнорировать.

Офис встретил её привычным гулом — звонки, стук клавиатур, голоса коллег, обсуждающих утреннюю планерку. Светлана прошла к своему столу, кивнув секретарше Леночке, которая при виде неё расплылась в улыбке.

— Светлана Алексеевна! С днём рождения! — Леночка подскочила с места и протянула ей небольшой букет — скромные хризантемы в зелёной упаковке. — Это от всех нас, девчонок из отдела. Поздравляем!

Светлана взяла цветы, вдохнула их горьковато-свежий запах и улыбнулась — на этот раз искренне.

— Спасибо, Леночка. Очень приятно.

— А Сергей Владимирович просил зайти к нему, когда придёте. У него там для вас сюрприз.

Сергей Владимирович был начальником. Пятьдесят три года, высокий, плотный, с сединой на висках и тяжелым подбородком, который он имел привычку потирать, когда о чём-то задумывался. За глаза в отделе его называли «Царь» — и не только из-за имени, а из-за манеры держаться, говорить, распоряжаться. Он был из тех мужчин, которые воспринимают власть как естественную часть своего существа и не представляют, как можно жить иначе.

Светлана оставила сумку на своём стуле, поправила платье — ткань скользнула по бёдрам, напомнив о том, как плотно она облегает каждую линию её тела — и пошла к кабинету начальника. По дороге она поймала на себе несколько взглядов: мужчин из соседнего отдела, которые перестали разговаривать, когда она проходила мимо, и женщины-бухгалтерши, которая провела её оценивающим взглядом от причёски до каблуков.

Светлана знала этот взгляд. Одобрительно-завистливый. «Неплохо для её возраста», читалось в нём. Она научилась читать такие взгляды ещё лет десять назад и с тех пор уже не обращала на них внимания.

Кабинет начальника был угловым, с окнами на две стороны, и выглядел так, как и положено выглядеть кабинету важного человека: массивный дубовый стол, кожаные кресла, стеллажи с папками, на стене — дипломы и грамоты в рамках. Сам Сергей Владимирович стоял у окна, повернувшись к ней вполоборота. В руках у него был бокал с чем-то прозрачным — наверное, вода или сок, хотя Светлана подозревала, что в его столе всегда найдётся что-то покрепче.

— Светлана Алексеевна! — Он повернулся к ней и широко улыбнулся. — Заходи, заходи, именинница!

Она вошла, и дверь за ней закрылась автоматически — тяжёлая, звукоизолирующая дверь, которая всегда щёлкала с неприятной финальностью.

— Сергей Владимирович, здравствуйте. Спасибо за приглашение.

— Да брось ты эти формальности, — он махнул рукой и жестом указал на кресло. — Садись. Я тут подумал... мы в отделе, конечно, тебя поздравили, но это как-то казённо. А я хотел по-человечески.

Он подошёл к столу, взял откуда-то бутылку шампанского — настоящее, французское, с золотистой этикеткой — и наполнил два бокала. Светлана заметила, что он уже, кажется, приложился к своему — уровень жидкости в его бокале был значительно ниже, чем она ожидала от только что налитого напитка.

— За тебя, Света, — он поднял бокал, глядя ей прямо в глаза. — За твой профессионализм, за твою... женственность. Таких женщин, как ты, поискать.

Последняя фраза прозвучала чуть дольше, чем нужно для обычного тоста. Светлана улыбнулась, чокнулась и сделала глоток. Шампанское было сухим, терпким, с долгим послевкусием.

— Спасибо, Сергей Владимирович. Очень приятно.

Он поставил бокал на стол и вдруг шагнул к ней. Так близко, что она ощутила запах его одеколона — дорогого, резковатого, с нотами табака и дуба. Светлана инстинктивно втянула живот, но её спина уже упиралась в спинку кресла.

— А ну-ка, дай я тебя обниму, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта. — У нас так не принято, а зря. День рождения — это святое.

Он наклонился и обхватил её за плечи. Светлана почувствовала его руки на своей спине — сильные, широкие ладони, одна из которых вдруг скользнула вниз, по пояснице, и остановилась там, где платье натянулось на округлости её ягодиц.

На секунду она замерла. Не от страха — от неожиданности.

А потом его ладонь легла на её задницу. Открыто, уверенно, без тени сомнения. И не просто легла — его пальцы чуть сжали мягкую плоть, прощупывая, оценивая, почти собственнически. Через тонкую ткань платья и колготок она чувствовала жар его руки, и это прикосновение было таким неожиданным, таким запретным, что где-то внизу живота что-то сладко отозвалось.

Светлана не отстранилась. Она не могла. Её парализовало смесью ужаса и стыдливого возбуждения. А он тем временем обнимал её так, как будто имел на это полное право — как муж, как любовник, как тот, кому разрешено всё. Его рука лежала на её ягодице, сжимала её, мяла, и Светлана вдруг со всей отчётливостью осознала, как это платье облегает её, как ткань натягивается на её мощных, мясистых ляжках, как колготки скользят по коже, когда она невольно меняет позу.

— Красивое платье, — прошептал он ей в ухо, почти касаясь губами мочки. — Очень идёт твоей... фигуре.

Он сделал паузу перед словом «фигуре», и это пауза сказала больше, чем сам комплимент.

Наконец он отпустил её. Шагнул назад, улыбнулся, поднял свой бокал.

— Ну что, заходи к нам на огонёк после работы, девчонки говорят, в кафешке рядом посидим. Шампанское я оплачиваю, в честь такого дела.

Светлана выдохнула — долго, почти беззвучно — и кивнула.

— Спасибо, Сергей Владимирович. Я подумаю.

Она вышла из кабинета на ватных ногах. Прошла по коридору, не глядя по сторонам, села на своё место и уставилась в монитор, хотя видела только белый шум текста на экране. Внутри всё дрожало. Руки, которые минуту назад спокойно держали бокал, сейчас мелко тряслись. Где-то глубоко, там, где начиналось её тело и заканчивались приличия, пульсировало странное, почти забытое тепло.

Её муж не трогал её так уже много лет. Вообще не трогал. Не брал за талию, не гладил по спине, не сжимал ягодицы, как будто они всё ещё были молодыми любовниками, а не супругами с двадцатитрёхлетним стажем. А этот властный, тяжелый мужчина за пятьдесят только что сделал это — сделал так, словно это было самым естественным жестом в мире.

И она, чёрт возьми, не отстранилась.

Светлана закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Платье натянулось на груди, на животе, на бёдрах, и она чувствовала каждую точку соприкосновения ткани с кожей. Она чувствовала своё тело — тяжёлое, большое, зрелое — и впервые за долгое время не стеснялась его. Наоборот — ей вдруг захотелось, чтобы кто-то ещё увидел её такой. Чтобы кто-то ещё оценил.

Она открыла глаза и посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. От мужа — тишина. От дочери, которая училась в другом городе и всегда была слишком занята своей жизнью, чтобы помнить о материнских днях рождениях — тоже тишина. От сына, который работал в IT и существовал в параллельной реальности, — тишина.

Она взяла телефон, проверила ещё раз. Ничего.

День рабочий шёл своим чередом. Светлана отвечала на письма, подписывала документы, проводила плановое совещание. Коллеги заходили поздравить — кто с цветами, кто с конфетами, кто просто с добрыми словами. Она улыбалась, благодарила, шутила в ответ и каждые пятнадцать минут поглядывала на экран телефона.

В час дня она написала мужу сама — короткое, необязывающее: «Как дела? Доехал?». Через десять минут пришёл ответ: «Да, всё нормально. Завал». Без «как у тебя», без «с днём рождения», без смайлика, без ничего.

Она положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть.

К пяти часам, когда рабочий день подходил к концу, Светлана чувствовала себя выжатой, как лимон. Не от работы — от ожидания. От глупого, детского, унизительного ожидания, что кто-то вспомнит. Что муж вспомнит. Что дочь хотя бы смс-ку пришлёт. Что вообще кто-нибудь заметит, что на свете есть Светлана, которой сегодня исполнилось сорок два, и которая с утра надела красивое платье, сделала укладку, накрасилась, как на свидание, и ждала... Чего? Чуда? Признания? Обычного человеческого внимания?

Она поняла, что не хочет идти домой. Пустая квартира, холодный холодильник, телевизор, который будет бормотать что-то про политику, и тишина, в которой ей предстоит съесть свой день рождения в одиночестве, возможно, запивая его красным вином из горла.

— Светлана Алексеевна, вы с нами? — Леночка заглянула в дверь. — Мы в «Вишнёвый сад» собираемся, через дорогу. Сергей Владимирович уже заказал столик и шампанское. Ну пожалуйста, не отказывайтесь!

Она хотела отказаться. Хотела сказать, что устала, что хочет домой, что не настроена. Но потом подумала о пустой квартире, о молчащем телефоне, о том, как её муж, вероятно, прямо сейчас сидит в гостинице в Твери, смотрит телевизор и даже не вспоминает, какой сегодня день.

— Хорошо, — услышала она свой голос. — Только недолго. У меня голова болит.

В кафе было уютно — неброский интерьер в бежево-коричневых тонах, мягкий свет, приглушённая музыка. Их столик стоял в углу, у окна, с которого открывался вид на вечернюю улицу. Собралось человек семь — её отдел плюс Сергей Владимирович, который пришёл в расстёгнутом пиджаке и сразу же заказал ещё две бутылки шампанского, сверх тех, что уже стояли на столе.

Светлана пила. Не то чтобы много — но больше обычного. Бокал, второй, третий. Шампанское щипало язык и приятно туманило голову, разжижая тяжесть в груди, превращая её во что-то текучее и почти приятное. Коллеги говорили тосты, шутили, рассказывали смешные истории из офисной жизни, и Светлана смеялась — по-настоящему, впервые за сегодня. Но где-то на периферии сознания теплилась мысль: телефон молчит. Ни одного звонка. Ни одной смс. Ни от мужа, ни от детей.

Она достала телефон, положила его на стол перед собой, чтобы видеть экран. В «Вишнёвом саду» был хороший вайфай, и значок сети горел зелёным. Но сообщений не было.

— Светлана Алексеевна, да выпейте же! — Сергей Владимирович наклонился к ней, и она снова ощутила запах его одеколона. — За вас пьём, за именинницу!

Она выпила. Пустой бокал тут же наполнили снова.

Время тянулось медленно, но незаметно. Стрелки часов перевалили за восемь, потом за девять. Коллеги начали расходиться — кто-то спешил к семье, кто-то ссылался на усталость. Леночка ушла первой, её муж встретил у входа. Светлана смотрела, как они обнялись, и в груди кольнуло острой, почти физической завистью.

К девяти тридцати из всей компании остались только она и Сергей Владимирович. Он заказал коньяк, ей налил ещё шампанского.

— Не переживай ты так, — сказал он вдруг, глядя на неё поверх бокала. — Я вижу, что-то случилось. Муж опять?

Светлана удивлённо подняла бровь.

— Откуда вы...

— Света, я не слепой. И не дурак. Ты весь день как на иголках. То на телефон смотришь, то в окно. И платье надела... — Он сделал паузу и усмехнулся. — Не для работы такое платье надевают, я знаю. Для кого-то другого.

Она хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав.

— Он уехал в командировку, — сказала она тихо. — Сегодня утром.

— В твой день рождения? — Сергей Владимирович покачал головой. — Мужик — дурак. Прости, но это факт. Оставить такую женщину одну в её день... — Он отставил бокал и посмотрел на неё в упор. — Если бы ты была моей, я бы не уехал. Никуда.

Светлана почувствовала, как краснеет. Не от коньяка или шампанского — от его слов. От того, как он на неё смотрел. От того, как его взгляд скользнул по её груди, задержался на вырезе платья, потом опустился ниже, туда, где ткань обтягивала бёдра, где её мощные, мясистые ноги были видны через прозрачный столик.

— Мне, наверное, пора, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за вечер, Сергей Владимирович. За шампанское. За всё.

— Позволь, я провожу тебя до дома, — он тоже встал. — Негоже женщине одной по темноте ходить.

— Не надо, я...

— Я настаиваю.

В его голосе снова появилась та властная нотка, которая не терпела возражений. Светлана кивнула — скорее от усталости, чем от согласия — и они вышли на улицу.

Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Светлана сделала глубокий вдох и поняла, что пьяна не так сильно, как ей казалось в кафе. Просто устала. Просто опустошена.

— Я сам пойду, правда, — сказала она, останавливаясь у входа. — Тут недалеко. Дойду.

Сергей Владимирович на секунду замер, потом пожал плечами и вдруг снова шагнул к ней. Обнял — на этот раз не за плечи, а за талию, притянув к себе, так, что она почувствовала твёрдость его тела через тонкую ткань платья. И снова его рука скользнула вниз, легла на её ягодицу, сжала её с той же собственнической уверенностью, что и утром.

— С днём рождения, Света, — прошептал он ей в волосы. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили.

Он поцеловал её в висок — легко, почти невесомо — и отпустил. Развернулся и пошёл в сторону парковки, даже не оглянувшись.

Светлана стояла на тротуаре, чувствуя, как от его ладони всё ещё горит её ягодица. Как платье натянуто на бёдрах. Как колготки трутся о кожу, когда она переступает с ноги на ногу. И как где-то там, в глубине, пульсирует то самое забытое тепло, которое она пыталась игнорировать уже много лет.

Она пошла домой, но не по прямой, а через парк. Нужно было проветрить голову. Привести мысли в порядок. Перестать чувствовать его руку на своей заднице и одновременно — вспоминать это снова и снова, с ужасом и запретным удовольствием.

В парке было темно. Фонари горели через один, и длинные тени от деревьев ложились на дорожки, создавая причудливые узоры. Где-то вдалеке лаяла собака. Воздух пах прелыми листьями и приближающейся зимой — тем особенным запахом, когда осень уже сдала позиции, но снег ещё не выпал.

Светлана села на скамейку, достала телефон, и тут он завибрировал. Сообщение. От мужа.

«Уехал. Буду завтра».

Всё. Без «с днём рождения». Без «прости, что не поздравил». Без «люблю». Просто: уехал. Буду завтра.

Она смотрела на эти слова, и слёзы — нет, не слёзы, а что-то более горькое и солёное — подкатили к горлу. Она вспомнила, как утром стояла перед зеркалом, наряжалась для него, ждала его взгляда, его слов. Как надела это платье, которое подчёркивало каждый изгиб её большого, зрелого, всё ещё желанного тела. Как надеялась, что он заметит. Как надеялась, что он вспомнит. Как надеялась, что ей не придётся праздновать сорок второй день рождения в одиночестве.

Она убрала телефон в сумку и закрыла глаза. В голове шумело от шампанского, от мыслей, которые никак не хотели укладываться в стройный ряд. Рука Сергея Владимировича на её ягодице. Его слова: «Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили». И пустота в груди, которая никак не заполнялась.

— Женщина, с вами всё в порядке? — раздался вдруг молодой, чуть насмешливый голос.

Она открыла глаза и увидела двоих. Парни, лет по двадцать — двадцать два, не больше. Один светловолосый, в толстовке с капюшоном, второй — шатен, в кожаной куртке нараспашку. Студенты. Из соседнего универа, наверное.

— Всё хорошо, — ответила она, поправляя платье, которое за время сидения задралось выше колен. — Отдыхаю.

— Поздно уже для отдыха в парке, — сказал светловолосый и, не дожидаясь приглашения, сел рядом с ней на скамейку. Второй последовал его примеру, пристроившись с другой стороны.

Светлана вдруг остро ощутила своё тело между ними. Своё тяжёлое, большое тело в облегающем платье. Свои мощные бёдра, которые казались ещё шире на узкой скамейке. Свою грудь, которую не скрывал даже глубокий вырез. Два молодых парня по бокам, и она, сорокадвухлетняя женщина, между ними, чувствующая себя одновременно неуместно и почему-то — защищённо.

— А вы чей будете? — спросил шатен, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Светланы по спине побежали мурашки. Не от страха. От предчувствия.

Она не знала, что ответит. Не знала, встанет ли сейчас и уйдёт, или останется. Не знала, что произойдёт в следующую минуту.

Но почему-то, впервые за этот долгий, тяжёлый день, она не хотела быть одна.

Она повернулась к светловолосому, который сидел ближе, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую приберегала для опасных моментов.

— Ничья я сегодня, — сказала она. — Совсем ничья.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555