Утро после триумфа было похоже на похмелье, но только похоже. Голова была ясной, тело — наполненным той странной, пьянящей энергией, которая появляется, когда понимаешь, что границы больше не существуют. Светлана сидела на кухне, пила кофе, смотрела на мужа, который молча жарил яичницу и не поднимал глаз. Он был бледен, осунулся, под глазами залегли тени — он не спал всю ночь, ворочался, иногда всхлипывал, но Светлана не обернулась. Ей было жаль его — ровно настолько, чтобы не выгнать, но недостаточно, чтобы почувствовать вину. Вина умерла в тот вечер, когда она стояла на коленях перед четверыми парнями в общаге. Теперь была только власть и жажда. Ненасытная, всё пожирающая жажда.

Она допила кофе, встала, прошла в спальню, чтобы одеться. Сегодня она хотела быть особенно доступной, и каждый элемент её облика кричал об этом намерении громче любых слов. Она натянула короткое платье из чёрного эластичного трикотажа — настолько тонкого и обтягивающего, что оно не скрывало ни единой складки на теле, облепляя её мощные бёдра и большую, мягкую задницу так плотно, будто было второй кожей, а тканью лишь по недоразумению. Под ним — ничего, ни трусов, ни бюстгальтера, только кружевной пояс с застёжками, держащий тонкие чёрные чулки, которые она надела для остроты ощущений. Высокие сапоги на тонкой шпильке делали её походку раскачивающейся, почти пародийно сексуальной, заставляя бёдра описывать широкие, завораживающие дуги при каждом шаге.

Она села перед зеркалом и занялась макияжем с той же тщательной, почти ритуальной жестокостью, с какой собиралась на первое свидание. Тональный крем лёг плотной матовой маской, стирая возраст и усталость, делая кожу фарфоровой. Скулы она подчеркнула бронзатором — резко, хищно, вылепливая новое, более опасное лицо. Глаза подвела жирной чёрной линией, выходящей далеко за внешний угол в агрессивной, кошачьей стрелке, а веки накрасила дымчатыми тенями цвета антрацита, от которых взгляд становился глубоким, манящим и порочным. Тушь легла в несколько слоёв, превратив ресницы в острые, зазубренные веера. Губы она накрасила в последнюю очередь, выбрав самую яркую, самую вызывающую алую помаду из своего арсенала — цвет спелой вишни, цвет порока, цвет открытого приглашения, который кричал громче любых слов о том, для чего создан этот рот.

Волосы, обычно собранные в строгий пучок, она распустила, но не оставила просто так, а взбила у корней, создавая объёмную, чуть небрежную волну, которая тяжёлым шёлковым водопадом спадала на плечи. Она закрепила причёску лаком, и теперь пряди блестели, переливались в утреннем свете, обрамляя её лицо ореолом зрелой, уверенной в своей власти женственности. Она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась — медленно, хищно. Женщина в отражении была богиней и шлюхой одновременно, и алый рот растянулся в усмешке, обнажая ровные белые зубы. Именно такой она хотела быть.

Она вышла в кухню, и воздух вокруг неё словно сгустился, наполнившись тяжёлым, пряным ароматом её духов. Муж поднял глаза от плиты — и остолбенел, замерев с лопаткой над сковородой. Перед ним стояла не его жена, не Света, которую он знал двадцать три года. Перед ним стояла незнакомка — хищная, яркая, опасная, источающая флюиды такой откровенной, животной сексуальности, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё и видел каждую деталь: как тонкий трикотаж платья обтягивает её большой, мягкий живот, как обозначаются под тканью тяжёлые полушария грудей, и — он сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком — ни намека на бретельки лифчика, только отчётливо, вызывающе проступившие сквозь ткань крупные соски, твёрдые бусины, упирающиеся в платье. Его взгляд скользнул ниже, по мощным бёдрам, по мягкой округлости задницы, обтянутой чёрным, — и ни полоски трусиков, ни линии шва, ничего. Она была голой под этим платьем, абсолютно голой и бесконечно чужой. От этого открытия, от этого наглого, молчаливого заявления о своей доступности, его бросило в жар, а затем в холод. Ладони вспотели, а в груди разлилась тупая, ноющая боль, смешанная с унизительным, непрошеным возбуждением.

— Я уезжаю, — сказала она, даже не взглянув на него, обронив эти слова куда-то в пространство, как бросают объедки собаке. — Вернусь вечером. Не жди.

В её голосе не было ни злости, ни сожаления — только ледяное, безразличное спокойствие, которое ранило больнее любого крика. Эти три слова ударили его как пощёчина. "Я уезжаю". Не "я на работу", не "у меня дела", а короткое, беспощадное "я уезжаю", которое означало: я еду к ним. К тем, кто может дать ей то, чего не мог дать он. Каждое слово впечатывалось в его сознание калёным железом, и он чувствовал, как внутри всё рушится, оседая грудой битого стекла. Ревность — жгучая, тошнотворная, первобытная — подкатила к горлу, смешиваясь с унижением. Он представил её там, с ними, делающей то, о чём она рассказывала ему по ночам, и его передёрнуло. Но ещё страшнее было другое — осознание собственного ничтожества. Она стояла перед ним, сияющая, накрашенная, одетая как богиня плодородия и порока, готовая к новым приключениям, а он — он был просто жалким мужчиной в застиранном домашнем халате, с лопаткой в руке, неспособным ни удержать её, ни удовлетворить. Пропасть между ними разверзлась в этот момент, и он увидел её дно — чёрное, холодное, бесконечное.

Он хотел что-то сказать — закричать, заплакать, упасть на колени, вцепиться в её сапоги, умолять остаться, спросить, за что она так с ним. Слова уже формировались где-то в груди, горькие и отчаянные, но застряли в горле. А что он мог сказать? Какой аргумент привести? Он знал правду. Она знала, что он знает. И он знал, что она всё равно уедет, что бы он ни сказал. Его мнение, его чувства, его боль — всё это больше не имело значения. Он больше не был мужчиной в её глазах, он был функцией, предметом обстановки, фоном, и это осознание парализовало волю.

Он промолчал. Только кивнул, чувствуя, как глаза начинает жечь предательская влага, и продолжил машинально помешивать яичницу, которая давно уже пригорела. Скворчание масла и запах гари смешались с её духами, создавая удушливый, тошнотворный коктейль — аромат его разрушенной жизни. Он слышал стук её каблуков по паркету в прихожей, щелчок замка, звук захлопнувшейся двери. И когда воцарилась тишина, он, наконец, выронил лопатку. Она звякнула о край сковороды, и этот звук прозвучал как пощёчина, как точка в конце приговора. Он остался один. Один в пропахшей её духами и горелым маслом кухне, наедине с пригоревшей яичницей и своим унижением. А её уже не было — она ехала туда, где была нужна по-настоящему. И он знал это.

Светлана вышла из дома, села в машину и поехала в общежитие. По дороге она написала Диме: «Выехала. Буду через полчаса. Скажи своим, пусть готовятся». Ответ пришёл почти мгновенно: «Ждём, тётя. Сегодня будет весело».

Общага встретила её запахом дешёвого табака, перегара и молодости. Светлана поднялась на пятый этаж, постучала в знакомую дверь — и та открылась сразу, будто её ждали. Дима стоял на пороге, ухмыляясь, в расстёгнутой рубашке, с голым торсом, на котором выделялись мышцы, ещё не успевшие заплыть жирком. За его спиной Светлана увидела Артёма, Пашу и Серёжу — всех, кто был в прошлый раз. И никого нового. Четверо. Четыре молодых, крепких парня, которые смотрели на неё как на кусок мяса. Как на то, чем она хотела быть.

— Заходи, именинница с опозданием, — Дима отступил, пропуская её. — Мы тут подумали: раз мы не отметили твой день рождения как следует, давай сегодня наверстаем.

Светлана вошла. Комната была такой же обшарпанной, как и в прошлый раз, но теперь на столе стояли бутылки — дешёвое шампанское, водка, пиво — и тарелка с печеньем. Пахло пиццей, хотя самой пиццы не было видно.

— Мы заказали, скоро привезут, — сказал Паша, потирая руки. — А пока... может, ты нас развлечёшь?

Она не стала ждать второго приглашения. Схватила Диму за рубашку, притянула к себе, впилась в его губы жадным, влажным поцелуем. Её язык проник в его рот, сплетаясь с его языком, и она почувствовала вкус сигарет и пива. Её рука скользнула вниз, на его джинсы, нащупала уже твёрдый член. Артём подошёл сзади, прижался к её спине, расстегнул молнию на платье, и оно упало на пол, оставляя её в одних чулках и сапогах. Четверо парней смотрели на её тело — большие, тяжёлые груди с твёрдыми сосками, мягкий живот, мощные ляжки, и, когда она повернулась, — огромную, сочную задницу, которая дрожала от каждого движения.

— На кровать, — скомандовал Серёжа, кивая на широкую, застеленную грязной простынёй кровать в углу.

Светлана повернулась и, покачивая бёдрами, прошла к кровати, чувствуя, как четыре пары глаз пожирают каждый её шаг. Она легла на спину, и пружины старой кровати жалобно скрипнули под её весом. Теперь она лежала перед ними — зрелая, роскошная женщина, на которой не было ничего, кроме тонких чёрных чулок на кружевном поясе и высоких сапог на шпильке. Именно так, как она хотела — доступная, открытая, готовая. Сапоги она надела не случайно: они не мешали раздвигать ноги, а наоборот, делали её позу ещё более развратной, фиксируя голени и заставляя колени задираться выше, открывая всё самое сокровенное для жадных взглядов.

Четверо парней замерли, разглядывая её тело, и в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, наполненная только их дыханием.

Первое, на что они смотрели — её груди. Огромные, тяжёлые, молочно-белые полушария, которые растекались по рёбрам под собственной тяжестью, стоило ей лечь на спину. Каждая грудь была размером с небольшую дыню, с широкими тёмно-розовыми ареолами, сморщенными сейчас от возбуждения, и крупными, набухшими сосками, которые торчали вверх, как две тугие ягоды, призывая к прикосновению. Кожа на груди была бледной, почти прозрачной, с тонкой голубоватой сеткой вен, проступающей под самой поверхностью. Когда она дышала — а дышала она сейчас часто и глубоко, — эти величественные холмы вздымались и опускались, завораживая, гипнотизируя.

Её живот — мягкий, округлый, с небольшой складкой, говорил о том, что она взрослая, зрелая женщина, а не девочка-подросток. Широкие, мощные бёдра раздвинулись, открывая взглядам самое сокровенное. Её влагалище было уже мокрым — от предвкушения, от запахов, от того, как они на неё смотрели. Густые тёмные волосы на лобке были аккуратно подстрижены, но не выбриты, обрамляя влажную, набухшую, истекающую соком плоть. Большие половые губы раскрылись, как лепестки хищного цветка, обнажая блестящую, ярко-розовую внутреннюю мякоть, трепещущую в такт сердцебиению. Клитор, крупный, величиной с горошину, выступил из-под капюшона, умоляя о прикосновении. Из входа во влагалище медленно вытекла прозрачная, тягучая капля, скатилась вниз по промежности и упала на грязную простыню. Она была готова. Готова так, как не была готова никогда в жизни.

Дима лёг на неё сверху, вошёл в пизду резко, без подготовки, и она застонала, вцепившись ногтями в его плечи.

Не успела она привыкнуть к наполненности, как с двух сторон к кровати подошли Паша и Серёжа. Они не стали ждать очереди, а просто опустились на колени рядом с её плечами и, переглянувшись, каждый взял в ладони по груди.

— Охренеть, — выдохнул Паша, сжимая её левую грудь обеими руками. Его пальцы утонули в мягкой, податливой плоти, не в силах охватить и половины. Он начал мять её, как тесто, грубо, по-хозяйски, перекатывая тяжёлое полушарие в ладонях. Сосок тёрся о его шершавые ладони, становясь ещё твёрже. — Ты глянь, какая... Как две подушки. Я такие только в порно видел.

Серёжа взялся за правую, сжал так, что Светлана застонала сквозь стиснутые зубы.

— Не меньше пятого размера, — авторитетно заявил он, подбрасывая грудь на ладони, заставляя её колыхаться волнами. — А может, и шестого. Натуральная, не силикон — вон как растекается. Знаешь, тётя, сколько баб за такие сиськи деньги платят? А у тебя свои, родные.

— Тяжёлые, зараза, — усмехнулся Паша, поднимая грудь снизу и отпуская, чтобы она с глухим шлепком упала обратно на грудную клетку. — Каждая килограмма по два, не меньше. Как два мешка с молоком. Давно хотел такие потискать.

Светлана стонала, извиваясь под ними. Их грубые, жадные прикосновения к её груди отдавались электрическими разрядами прямо в клитор. Она чувствовала, как Дима продолжает трахать её влагалище, а чужие пальцы терзают её соски — щипают, скручивают, оттягивают вверх, заставляя груди вытягиваться конусами.

— Смотри, как на них реагирует, — заметил Серёжа, кивая на её лицо. — На, пососи пока.

Он взял её за подбородок, развернул к себе и, не спрашивая, сунул два пальца ей в рот. Светлана послушно начала сосать, обводя языком его пальцы, глядя ему в глаза снизу вверх.

— Точно сучка, — резюмировал Паша, продолжая мять её левую грудь с таким усердием, что на белой коже оставались красные следы от его пальцев. — Сиськи — во, рот работает — во. Слушай, а может, между сисек ей засандалить? Как думаешь?

— Успеем ещё, — отозвался Серёжа, вынимая влажные пальцы из её рта. — Сначала пусть Артём её в жопу отжарит. Давай, Артём, не тормози. Мы тут с Пашей пока грудь помнём.

Они продолжали жадно мять и тискать её груди, по очереди наклоняясь, чтобы грубо пососать соски, пока их друзья набирали ритм.

Артём забрался сзади, плюнул на её анус и начал вставлять член в задницу. Двойное проникновение — то, от чего она сходила с ума. Её тело колыхалось между ними, мощные ляжки дрожали, большая жопа ходила ходуном, издавая влажные, хлюпающие звуки.

— Ох, бля, — выдохнул Дима, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг его члена. — Тётя, ты как мечта.

— Жёстче, — прошептала она. — Ебите меня жёстче.

И они её ебли. Дима в пизду, Артём в задницу — в такт, то одновременно, то по очереди, заставляя её кричать. Светлана забыла, где она, кто она, сколько ей лет. Остались только толчки, наполненность, и то сладкое, обжигающее чувство, когда два члена двигаются внутри неё, растягивая, раздвигая, заставляя её тело подчиняться. Паша и Серёжа стояли рядом, гладили себя, снимали на телефоны, комментировали.

— Смотри, как жопа трясётся, — сказал Паша. — Как студень на тарелке.

— А сиськи — во! — Серёжа показал большим пальцем. — Каждая по два кило, не меньше.

Светлана не обижалась. Она хотела слышать это. Хотела, чтобы её унижали, потому что унижение стало её наркотиком. Чем грязнее слова, тем сильнее она возбуждалась.

Дима кончил первым — с громким, животным рыком он вогнал член до самого основания и замер, пульсируя глубоко в её влагалище. Светлана почувствовала, как горячая, густая сперма толчками заливает её изнутри, наполняя низ живота обжигающим теплом. Он обмяк, тяжело дыша, и вынул член с влажным, хлюпающим звуком. Из растянутого влагалища тут же потекла белёсая, мутная жидкость, стекая по промежности на простыню.

— Следующий, — выдохнул Дима, отходя в сторону.

На его место, не теряя ни секунды, встал Паша. Он ухватил Светлану за бёдра, подтянул к себе и одним резким движением вошёл в уже заполненное спермой, скользкое влагалище. Новый толчок — и сперма Димы выдавилась наружу, растеклась по её лобку, смешиваясь с её собственными соками. Артём всё ещё долбил её в задницу с методичностью отбойного молотка, и теперь два члена снова двигались внутри неё — один в пизде, другой в анусе, разделённые лишь тонкой перегородкой. Светлана кричала, не закрывая рта, её тело сотрясалось между двумя трахающими её парнями, а большие груди мотались из стороны в сторону, задевая сосками скомканные простыни.

— Давай, Артём, кончай в неё! — подбадривал Дима, закуривая. — Залей ей жопу, пусть чувствует.

— Кончаю, бля... Кончаю! — простонал Артём сквозь зубы, и его движения стали резкими, рваными. Он вогнал член до упора, так глубоко, что его яйца шлёпнулись о её промежность, и замер, изливая горячую сперму прямо в глубину её прямой кишки. Светлана почувствовала, как внутри разливается новая волна жара, как его плоть пульсирует в ней, заполняя всё пространство.

Артём перевёл дух и медленно, с явной неохотой вытянул свой член из её задницы. Раздался громкий, непристойно влажный звук — такой громкий и непристойный, что парни на секунду замолкли, а потом разразились восхищённым хохотом. Потому что её анус не закрылся. Там, где только что был толстый член, теперь зияло отверстие — широкая, тёмная, пульсирующая дыра, растянутая настолько, что можно было заглянуть внутрь, увидеть красную, блестящую слизистую. Из этой дыры, сокращающейся в такт её сердцебиению, медленно, толчками начала вытекать белая, густая сперма, стекая вниз и смешиваясь с тем, что уже текло из влагалища.

— Охренеть! — выдохнул Паша, продолжая вколачиваться в её влагалище, но теперь глядя через её плечо на открывшийся вид. — Вы гляньте, какая дырища! У неё там целая пещера! Ты, Артём, её так раздолбил, что она не закрывается!

— Как ворота в ад, — философски заметил Дима, подходя ближе и приседая, чтобы рассмотреть лучше. Серёжа встал рядом с ним, тоже заглядывая в растянутое отверстие. — Смотри, стенки сокращаются. Живая прям. Тётя, у тебя там всё нормально вообще?

— Да... — простонала Светлана, чувствуя, как холодный воздух комнаты проникает в её развороченную задницу. Ощущение было сюрреалистичным, унизительным и невыразимо возбуждающим. Она знала, что они все смотрят туда, в самое потаённое, в то, что никогда не показывают даже врачам, и от этого стыда её клитор пульсировал как никогда.

— Дыра как дыра, — резюмировал Серёжа. — Но большая. Глубокая. Слышь, а плюнуть в неё можно?

— А давай, — разрешил Дима.

Серёжа наклонился, набрал полный рот слюны и с силой плюнул — прямо в центр раскрытого ануса. Светлана взвизгнула, почувствовав, как горячий, вязкий комок ударяет по самому краю растянутого сфинктера и медленно стекает внутрь, смешиваясь со спермой. Это было унизительно до дрожи, и от этого стыда её клитор запульсировал с новой силой.

— И я! — заржал Дима и тоже плюнул, целясь в ту же мишень. Плевок получился метким — слюна шлёпнулась прямо в зияющее отверстие и медленно стекла внутрь, смешиваясь со спермой.

— Дай-ка я, — Артём, всё ещё тяжело дышащий после оргазма, тоже подошёл и, прицелившись, харкнул в растянутый анус. — Вот так. На счастье, тётя.

— Ну-ка, ну-ка... — Паша, всё ещё находясь в ней спереди, замедлил темп, но не остановился. Он тоже повернул голову, чтобы увидеть, как три плевка исчезают в развороченной дыре. — Я отсюда не достану, но мысленно с вами. Тёть, а тебе нравится, когда тебе в жопу плюют?

— Да-а-а... — выдохнула Светлана, чувствуя, как чужая слюна стекает по стенкам в её прямую кишку. — Да, нравится... Это моё... моё место...

Дима переглянулся с парнями, и по комнате пробежал тот особый, предвкушающий смешок, который Светлана уже научилась распознавать — он означал, что сейчас придумают что-то новое, что-то, чего она ещё не пробовала.

— Место, говоришь? — Дима хлопнул её по багровой, пылающей ягодице, заставляя вздрогнуть. — А раз это твоё место, то мы его пометим. Как метят место для сучки. Парни, у кого есть чем?

— Да у всех есть, — осклабился Паша, берясь за ремень джинсов. — Я лично пиво уже в себя залил, а оно обратно просится. Пусть тётя принимает.

— На спину её переверните, — скомандовал Артём. — Чтобы видели всё.

Они грубо, без церемоний перевернули Светлану со спины на четвереньки, а потом уложили на лопатки, заставив подтянуть колени к груди и обхватить их руками. Она оказалась в унизительнейшей позе — раздвинутая, раскрытая, с задранными вверх бёдрами, между которых зиял её растянутый, пульсирующий анус, обрамлённый багровыми, распухшими складками. Её большие, тяжёлые груди растекались по рёбрам, живот колыхался от частого дыхания, а лицо — раскрасневшееся, с размазанным макияжем — смотрело снизу вверх на четверых парней, обступивших её со спущенными штанами.

— Держи себя, — велел Дима. — Сама. И смотри на нас.

Светлана послушно обхватила свои ляжки, разводя их ещё шире, и замерла. Первым подошёл Серёжа. Он взял член в руку, приставил головку прямо к растянутому, сочащемуся спермой отверстию, но не вошёл — а, усмехнувшись, расслабился. Первая струя мочи ударила в зияющую дыру — горячая, желтоватая, шипящая. Светлана вскрикнула от неожиданности, почувствовав, как жгучее тепло врывается внутрь, заполняя прямую кишку. Ощущение было невероятным — обжигающим, глубоким, наполняющим. Её кишечник, раздражённый грубым сексом и свечами, теперь затапливало чужой мочой, и от этого унижения её клитор запульсировал с новой силой. Она застонала, запрокинув голову, не в силах отвести взгляда от Серёжи, который с явным наслаждением опорожнялся прямо в её развороченную задницу.

— Принимай, сучка, — процедил он сквозь зубы, и последние капли упали в переполненное отверстие, выплеснувшись наружу, на простыню. — Ох, как хорошо пошло...

— Теперь я, — Паша оттолкнул его, занимая место. Его член тоже приставился к уже заполненному, хлюпающему анусу, и новая струя — более обильная, пенистая от выпитого пива — хлынула внутрь. Светлана закричала громче, чувствуя, как жидкость поднимается внутри, заполняя все изгибы её кишечника, как давление растёт, как тёплые струйки начинают вытекать обратно, стекая по промежности и копчику на грязную простыню.

— Не ссы мимо, тётя, — засмеялся Дима. — Всё в себя, до капли. Это наше, не разбазаривай.

— Стараюсь... — прошептала она, и это было правдой: она изо всех сил сжимала истерзанный сфинктер, пытаясь удержать внутри горячую, переливающуюся жидкость, но мышцы не слушались, и моча продолжала вытекать при каждом сокращении.

— Моя очередь, — Артём встал на место Паши, и его струя была самой сильной и долгой. Он мочился в неё методично, водя головкой по краям растянутого отверстия, орошая его изнутри, а потом направил струю прямо на её промежность, на распухшие половые губы, на клитор, заставляя Светлану вздрагивать и стонать от смеси унижения и острого, почти электрического удовольствия.

— А ты, сучка, кончаешь от этого, да? — спросил он, заметив, как она дёргается. — От того, что в тебя ссут, как в сортир?

— Да... — выдохнула она. — Да... Я ваш сортир... ваша дыра...

Последним подошёл Дима. Он смотрел на неё сверху вниз, на её раскрытое, залитое мочой и спермой тело, на её лицо — заплаканное, размазанное, сияющее животным, извращённым восторгом, — и медлил.

— Ты знаешь, что будет дальше? — спросил он тихо, и в комнате вдруг стало слышно только её хриплое дыхание.

— Да, — ответила Светлана, глядя ему прямо в глаза. — Знаю. И хочу этого.

Дима кивнул. Его струя ударила прямо в центр растянутого ануса — последняя, завершающая, смешивающаяся внутри неё со всем, что уже было. Светлана чувствовала, как её кишечник наполняется до предела, как давление становится почти болезненным, как жидкость колышется внутри при каждом её движении. Её живот, и без того мягкий, теперь, казалось, слегка округлился от наполнявшей его влаги.

— Всё, — объявил Дима, отходя. — А теперь — смотрите.

Он подошёл к шкафу, порылся на полках и достал старую, но чистую пластиковую миску — большую, глубокую, в каких обычно подают салат на студенческих застольях. Поставил её на пол, прямо под край стола.

— Слезай, — приказал он Светлане. — И садись над миской. Будешь возвращать, что взяла.

Она сползла со стола — ноги не держали, колени дрожали, — и, повинуясь грубым рукам, присела над миской на корточки, широко раздвинув бёдра. Её растянутый, наполненный до краёв анус навис над белым пластиком, сокращаясь и подрагивая.

— Давай, — скомандовал Серёжа. — Выпускай.

Светлана надавила. Сначала ничего не происходило — сфинктер, растянутый и уставший, не слушался. Но потом, с тихим, булькающим звуком, из её ануса хлынула струя. Густая, желтовато-белёсая жидкость — смесь мочи, спермы, воска и слизи — выплеснулась в миску с отвратительным журчанием. Она текла и текла, наполняя ёмкость, и вместе с ней выходили последние остатки стыда. Светлана стонала, выталкивая из себя всё, и звук падающей в миску жидкости был для неё слаще любой музыки.

Когда поток иссяк, миска была полна почти наполовину. Мутная, пахнущая аммиаком и секретом жидкость колыхалась в пластике, и парни смотрели на это с брезгливым восхищением.

— Ну, — сказал Дима, беря миску и ставя её перед Светланой, которая так и осталась на корточках. — А теперь пей.

— До дна, — добавил Паша. — Это твой коктейль. Праздничный.

Светлана взяла миску дрожащими руками. Поднесла к губам. Запах ударил в нос — резкий, химический, смешанный с мускусом и воском. На секунду её замутило — где-то глубоко внутри, в том месте, которое ещё помнило, что она была уважаемой женщиной, начальницей, женой, что-то сжалось от омерзения. Руки дрогнули, и миска с глухим стуком опустилась на пол, немного мутной жидкости выплеснулось на её пальцы.

— Нет, — выдохнула она, мотая головой. — Я не могу... Пожалуйста, не надо...

Дима, уже было предвкушавший зрелище, нахмурился. Он присел перед ней на корточки, заглянул в лицо с выражением наигранного сочувствия, каким уговаривают капризного ребёнка.

— Тётя, ты чего? Сама же говорила — это твоё место. Ты хозяйка, а мы, можно сказать, гости. Принесли тебе подарок, наполнили, согрели, а ты отказываешься. Нехорошо.

— Это же моча, — прошептала она, и её голос дрогнул от стыда и подступающих слёз. — Я не могу...

— А что моча? — подал голос Серёжа, закуривая очередную сигарету. Он говорил спокойно, рассудительно, как университетский лектор. — Ты зря думаешь, что моча — это что-то грязное. В ней, между прочим, куча полезного. Аминокислоты, ферменты... Уринотерапия — наука древняя. Индийские йоги по утрам свою мочу пьют и до ста лет живут. А тут не просто моча, а мужская, да ещё со спермой. Это вообще эликсир. Концентрат мужской силы. Для женского организма — первое дело.

Светлана слушала этот бред, но слова почему-то проникали в затуманенное сознание, находя там благодатную почву. Она подняла глаза на Серёжу, и в них читалось колебание.

— Вот-вот, — подхватил Паша, заходя с другой стороны. — Ты женщина взрослая, должна за здоровьем следить. У тебя возраст, гормоны... А это натуральный продукт. Будешь регулярно принимать — морщины разгладятся, сиськи упругими останутся, и задница ещё крепче станет. Я где-то читал. Научный факт, зуб даю.

— Да не читал ты нигде, — фыркнул Артём. — Но по сути верно. Света, ты пойми: мы в тебя всё это залили от чистого сердца. Можно сказать, от себя оторвали. А ты — в унитаз? Это всё равно что нас в унитаз спустить. Мы ж твои парни. Мы для тебя стараемся, а ты нос воротишь.

Он наклонился и легонько, но обидно шлёпнул её по и без того багровой, пылающей ягодице. Звук вышел сочный, звонкий. Светлана вздрогнула, всхлипнула, но не от боли — от новой волны жара, прокатившейся по телу.

— Если не выпьешь, — продолжал Артём, — мы решим, что ты нас не уважаешь. Что ты не наша сучка, а просто так... притворялась. А ты ведь не хочешь нас расстраивать, правда?

— Я не хочу... — прошептала она, глядя на миску. Отвращение боролось с чем-то тёмным, что уже начинало пульсировать внизу живота. — Но это же унизительно...

— Унизительно? — Дима рассмеялся, но смех был тёплым, почти отеческим. — Тётя, ты только что стояла раком, принимала в свою дыру наши хуи, сперму и мочу, и сама назвалась нашим сортиром. Какое теперь унижение? Ты уже за гранью. А это просто завершающий аккорд. Ты же сама хотела быть нашей дырой. Дыра должна принимать всё, что в неё льют, и ничего не возвращать. А ты что делаешь? Возвращаешь. Беспорядок получается.

Он взял миску, поднял её и снова вложил в ладони Светланы. Его пальцы легли поверх её, заставляя крепко держать пластиковые края.

— Давай так, — сказал он мягко, но с металлом в голосе. — Ты сейчас выпьешь это до дна, и мы будем знать, что ты наша до конца. Что в тебе нет ничего своего. Что ты даже брезгливость нам отдала. А если нет — мы, конечно, не обидимся, но осадок останется. Понимаешь?

— Да, — кивнул Паша и, встав сбоку, с силой шлёпнул её по левой ягодице. Огромное, багровое полушарие заколыхалось, и на нём проступил новый, белый след, который тут же начал наливаться алым. — Это, тётя, для стимуляции аппетита. Давай, за наше здоровье.

— За твою дыру, — добавил Серёжа, тоже отвешивая ей звонкий шлепок по правой ягодице. Светлана вскрикнула, но в этом крике было больше стона, чем боли. Каждый удар отзывался электрическим разрядом в клиторе, и она чувствовала, как по бёдрам снова начинает течь — её собственный сок, смешанный с остатками того, что в неё вылили.

— Я... — она поднесла миску к губам и снова остановилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Света, — голос Димы вдруг стал тихим, интимным, и он наклонился к самому её уху, почти касаясь губами, — посмотри на меня.

Она повернула голову, встретившись с его глазами.

— Ты уже выпила нас всех, — прошептал он. — Наши хуи, нашу сперму, наши плевки. Ты глотала всё, что мы тебе давали. А это — просто другая форма. Жидкая. Более концентрированная. Ты не брезговала сосать мои пальцы, когда они были у тебя в заднице. А теперь брезгуешь? Это непоследовательно, тётя. Логика должна быть железной.

Логика хромала на обе ноги, вопила, рассыпалась в пыль от любого прикосновения разума, но в воспалённом, пьяном от унижения мозгу Светланы она звучала убедительнее любой проповеди. Она посмотрела на парней, на их лица — насмешливые, но в то же время почти любовные. Они не презирали её. Они принимали её. Такой, какой она хотела быть. И эта мутная жидкость в миске была символом этого принятия — самым грязным, самым последним, самым честным.

— Я поняла, — сказала она, и голос её окреп. — Я выпью. Потому что я ваша.

— Вот это наша девочка, — просиял Дима. — Давай, до дна. Мы верим в тебя.

Светлана зажмурилась, из уголков глаз выкатились две слезинки, и, больше не раздумывая, она поднесла миску к губам.

Она сделала первый глоток. Жидкость была тёплой, солоновато-едкой, с вязкостью от спермы. Второй глоток. Третий. Она пила, захлёбываясь, чувствуя, как чужая моча и сперма скользят по горлу, как капли текут по подбородку, и это было самое унизительное, самое грязное, самое животное, что она когда-либо делала. И от этого её тело снова забилось в судорогах наслаждения — сухого, болезненного оргазма, который скрутил её пополам прямо над миской.

Она допила всё до последней капли и, тяжело дыша, поставила миску на пол. Подняла глаза на парней. По её подбородку текла мутная струйка. Она облизала губы.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что пометили... за то, что напоили...

— Место для плевков и хуёв, — констатировал Дима. — Ладно, хватит пока. Давай её на стол, парни. Будем свечки имениннице ставить.

— Вставай на стол, — приказал Серёжа, показывая на деревянный обеденный стол в углу. — Жопой вверх. Мы хотим тебя украсить.

Она встала, шатаясь. Её ноги дрожали, из обоих отверстий текло, но она забралась на стол, встала на колени, опустила голову вниз, выставив задницу — большую, красную от шлепков, мокрую от спермы. Парни окружили её. Дима достал из ящика три толстые свечи — церковные, жёлтые, широкие, какие продают в палатках у метро. Зажёг их от зажигалки.

— А теперь, — сказал он, — мы тебя украсим. День рождения всё-таки. Именинница должна стоять со свечками.

Он вставил первую свечу в её растянутый анус — медленно, осторожно, но Светлана всё равно зашипела. Воск был тёплым, но не горячим, а сам анус, уже привыкший к толстым членам, принял свечу легко. Потом вторую — рядом с первой, растягивая отверстие ещё шире. Потом третью — три свечи, толстые, жёлтые, торчали из её задницы, как три столба.

— Зажигай, — сказал Артём.

Дима поднёс зажигалку к фитилям. Свечи загорелись — три маленьких, дрожащих огонька, которые отбрасывали тени на её ягодицы. Светлана чувствовала тепло — приятное, не обжигающее, но странное. Воск начал плавиться, капать на её ягодицы, застывать мелкими жёлтыми каплями. Это было больно и приятно одновременно.

— А теперь, — сказал Паша, — пока свечи горят, ты будешь работать ртом. По очереди. Без остановки.

Он встал перед ней, взял её за волосы, направил голову к своему члену. Светлана открыла рот, взяла его в рот, начала сосать — жадно, глубоко, заглатывая почти до основания. Из её глаз потекли слёзы — от напряжения, от воска, который капал на ягодицы, от унижения, которое почему-то было слаще любого оргазма.

— С днём рождения, тётя, — сказал Дима, снимая на телефон. — Смотрите, какая взрослая женщина превратилась в свечную подставку.

— Жри хуи, именинница, — добавил Серёжа, подходя с другой стороны и засовывая свой член ей в рот, когда она вынула член Паши, чтобы перевести дыхание. — Твой праздник — наш праздник.

Они менялись. Дима, Артём, Паша, Серёжа — по очереди, иногда по два сразу, заставляя её брать в рот то один член, то два. Светлана смотрела на них снизу вверх, слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами и каплями воска, которые продолжали падать на её ягодицы. Огоньки свечей мерцали, освещая комнату призрачным, жёлтым светом. В её заднице, растянутой тремя свечами, пульсировало — больно и сладко.

— Хорошая тётя, — сказал Артём, доставая из кармана собачий поводок — чёрный, кожаный, с металлическим карабином. Он надел его ей на шею, застегнул. — Теперь ты наша сучка. И мы тебя будем водить.

Он дёрнул за поводок, заставляя её поднять голову, и направил к члену Димы. Светлана послушно взяла его в рот, чувствуя, как кожа поводка впивается в шею. Парни смеялись, хлопали друг друга по ладоням, пили пиво, пока она стояла на коленях на столе, с горящими свечами в заднице, с поводком на шее, и сосала член за членом.

— Шлёпай её, — предложил Паша. — Чтобы помнила, чья она. А то она, судя по дому и тачке, привыкла командовать. Пора напомнить ей, кто тут главный.

— И то верно, — согласился Дима, обходя стол и вставая у неё за спиной. Он посмотрел на её зад — огромный, белый, колышущийся, с тремя горящими свечами в растянутом анусе, — усмехнулся и закатал рукав рубашки, как будто собирался делать тяжёлую работу.

— Смотрите, парни, — сказал он, обращаясь к остальным. — Сейчас эта большая, мягкая жопа станет красной, как помидор. Тётя, ты готова? Будешь считать?

— Да, — прошептала она, не выпуская член Серёжи изо рта. — Бей... Я заслужила...

— Ещё как заслужила, — кивнул Дима.

Он размахнулся и с силой обрушил ладонь на её правую ягодицу. Удар получился оглушительно громким, звук шлепка разнёсся по комнате, как пистолетный выстрел. Светлана взвизгнула, её тело дёрнулось вперёд, но Серёжа удержал её голову за волосы, не давая выпустить член. На белой коже мгновенно проступил ярко-розовый отпечаток его ладони — пять пальцев, как клеймо.

— Один! — выкрикнул Паша, начиная отсчёт.

— Хорошо пошла, — оценил Артём. — Давай ещё, по второй.

Дима замахнулся снова и хлёстко ударил по левой ягодице. Кожа заалела, по ней пошла волна, и Светлана снова застонала, не выпуская член изо рта.

— Два! — продолжил Паша. — Добавь жару!

— Ты смотри, как колышется, — заметил Серёжа, глядя поверх её спины на вибрирующие после каждого удара ягодицы. — Как холодец на блюде. Жирная, мягкая — одно удовольствие такую шлёпать.

Дима бил методично, с расстановкой, чередуя ягодицы. Третий удар — правую, четвёртый — левую. К пятому удару кожа стала пунцовой, отпечатки ладоней наслаивались друг на друга, сливаясь в сплошное багровое пятно. Светлана плакала и стонала одновременно, слёзы текли по её щекам, смешиваясь со слюной и спермой на подбородке, но она не просила остановиться. Каждый шлепок отдавался острой болью, которая почти мгновенно превращалась в жар, а жар растекался по всему телу, концентрируясь в клиторе. Её зад горел, пылал, но внутри, в самой глубине, пульсировало удовольствие — тёмное, животное, сильнее любой боли.

— Десять! — отсчитал Паша. — Давай ещё десятку, для ровного счёта!

— Да! — крикнула Светлана, вынув член изо рта на секунду. — Ещё!

— Ого, тётя, у тебя запросы, — усмехнулся Дима, разминая ладонь. — Ладно, ты сама попросила.

Второй десяток он начал с ещё большей силой. Двенадцатый удар. Пятнадцатый. Восемнадцатый. Её задница уже напоминала два перезрелых, багровых плода, готовых лопнуть. Кожа лоснилась, натянутая до предела. Свечи в анусе дрожали и качались с каждым ударом, воск продолжал капать, но теперь падал не на бледную, а на пылающую, истерзанную кожу, застывая причудливыми жёлтыми узорами на багровом фоне.

— Двадцать! — объявил Паша. — Ровно двадцать. Смотри, Дима, у тебя ладонь красная, как её задница.

— Не то слово, — Дима потряс рукой в воздухе. — Но она того стоила. Тётя, ты как?

— Ещё... — прошептала она, и это был даже не голос, а хриплое, животное рычание. — Ещё... Я хочу, еще...

— Всё, хватит, — решил Артём, видя, что она уже на грани потери сознания от боли и наслаждения. — А то перевозбудится и отключится. А у нас ещё пицца не доставлена и программа не закончена. Пусть теперь работает ртом. Давай, сучка, работай.

— Плюй в неё, — сказал Серёжа, и когда Светлана вынула член изо рта, чтобы глотнуть воздуха, Дима плюнул ей прямо в открытый рот. Она сглотнула. Артём плюнул следом. Паша. Серёжа. Светлана глотала их слюни, чувствуя солоноватый привкус, и молила глазами о большем.

— Нравится, сучка? — спросил Дима, дёргая за поводок. — Нравится быть нашей праздничной шлюхой?

— Да, — прошептала она хрипло. — Да, нравится. Я ваша шлюха. Я ваша именинница. Делайте со мной что хотите.

Они засмеялись, довольные. Артём взял бутылку шампанского, откупорил — пробка вылетела с громким хлопком — и налил в пластиковый стаканчик.

— За тебя, тётя! — провозгласил он. — За самую грязную, самую анальную, самую послушную шлюху в нашем районе!

— За твою жопу, которая никогда не закроется! — добавил Паша.

— За свечки! — крикнул Серёжа.

Они выпили. Светлана стояла на коленях, с горящими свечами в заднице, с поводком на шее, и чувствовала, как воск продолжает капать на её ягодицы, как сперма течёт по ногам, как внутри, где-то в самом тёмном месте, разгорается новый, ещё более сильный огонь.

В этот момент раздался стук в дверь.

Три удара — громких, настойчивых. Парни переглянулись.

— Пицца, наверное, — сказал Дима, глянув на часы. — Вовремя. Тётя, не двигайся. Сиди смирно, как сучка.

Он подошёл к двери, открыл. На пороге стоял молодой парень — лет двадцати двух, невысокий, в форменной куртке с логотипом пиццерии, с рюкзаком за спиной и коробкой пиццы в руках. Его лицо было усталым, равнодушным — обычный курьер, который за день объехал полгорода и мечтал только о том, чтобы доставить последний заказ и поехать домой.

— Ваша пицца, — сказал он, протягивая коробку.

— Заходи, — сказал Дима, отступая в сторону. — Не бойся. Мы не кусаемся. Ну, почти.

Курьер шагнул внутрь — и замер. Его глаза расширились, лицо сначала побледнело, а потом залилось густым румянцем. Он смотрел на стол, на голую женщину, стоящую на четвереньках, с тремя горящими свечами в заднице, с собачьим поводком на шее, с членом во рту — Светлана как раз успела взять в рот член Серёжи, когда вошёл курьер. Она подняла глаза — и узнала его.

Это был тот самый парень. Тот, который привозил им пиццу, когда муж был в командировке, а она сидела дома одна, раздражённая, голодная, злая. Она часто срывалась на нём — говорила, что пицца холодная, что он опоздал на десять минут, что у неё нет мелочи на чаевые, и захлопывала дверь перед его усталым, виноватым лицом. Она была высокомерной, капризной, невозможной клиенткой, которую он ненавидел в душе — и она знала это. Он никогда не грубил, но в его глазах читалось: «Да пошла ты, старая дура».

И теперь эта старая дура стояла перед ним голая, с горящими свечами в заднице, с поводком на шее, и жадно сосала член двадцатидвухлетнего парня.

Светлана попыталась вынуть член изо рта, чтобы что-то сказать, но Серёжа схватил её за волосы и не отпустил. Она замычала, глядя на курьера широко раскрытыми глазами, и слюна потекла по подбородку, смешиваясь с чужой спермой, которая осталась на губах от предыдущего раза. Её лицо пылало — от стыда, от унижения, от неожиданного, острого, почти болезненного возбуждения, которое пронзило её всё тело, когда она поняла, кто стоит перед ней. Тот самый парень. Тот, который видел её с холодным, равнодушным лицом, с требовательным голосом, с презрительным взглядом. Который ненавидел её. И теперь видел её настоящую — распятую, униженную, растёкшуюся по столу, как дешёвая шлюха.

Курьер смотрел. Его глаза перебегали с её лица на тело — большие, тяжёлые груди, на которых застыли капли воска, мягкий живот, мощные бёдра, залитые спермой, и задницу — багровую, растянутую, с тремя горящими свечами, которые торчали из ануса, как три белых столба. Он смотрел на поводок, на её позу, на член во рту. И его лицо медленно менялось — от шока к отвращению, от отвращения к чему-то более сложному, чему-то, что Светлана не могла прочитать. Ирония? Злорадство? Или даже — возбуждение?

— Пиццу на стол, — сказал Дима, забирая коробку и кивая на освободившееся место. — А можешь задержаться, если хочешь. Место есть.

Курьер покачал головой. Он уже пятился к двери, не в силах оторвать взгляд от женщины, которая ещё минуту назад была для него просто капризной клиенткой, а теперь стояла перед ним в самом унизительном виде, какой только можно вообразить.

— Мне... мне нужно ехать, — пробормотал он. — Следующий заказ.

Он развернулся и вышел, почти выбежал в коридор. Дверь закрылась за ним со стуком.

Парни заржали. Паша схватился за живот, Серёжа закашлялся от смеха, Дима утирал слёзы.

— Ты видела его лицо? — спросил Артём, дёргая за поводок. — Тётя, да ты звезда! Он тебя, кажется, узнал. Прикинь, теперь он знает, какая ты на самом деле.

Светлана не ответила. Она всё ещё смотрела на закрытую дверь, и в её голове крутилось только одно: он видел. Он видел её. Тот самый парень, перед которым она всегда хотела казаться лучше — богаче, успешнее, выше. А теперь он знает правду. Знает, что она — шлюха. Анальная шлюха, которая стоит на четвереньках с горящими свечами в заднице и сосёт член.

И это знание — чужое, постыдное, разоблачающее — ударило её как электрошок. Её тело свело судорогой, мышцы ануса сжались вокруг свечей, и оргазм накрыл её — внезапный, сильный, пугающий. Она закричала, не в силах сдерживаться, и слёзы хлынули из глаз — от стыда, от унижения, от того, что это унижение оказалось самым сильным возбудителем в её жизни.

— Она кончает! — закричал Паша. — Смотрите, она кончает от того, что её увидел курьер!

— Какая же ты сучка, тётя, — покачал головой Дима, но в его голосе было восхищение. — Настоящая сучка. Тебе лишь бы кто смотрел.

Он вынул свечи из её задницы — одну за другой, мокрые, покрытые воском и слизью. Поставил на стол, задул фитили. Светлана упала лицом вниз, на холодную столешницу, и её тело ещё долго била мелкая дрожь. Свечи оставили после себя пустоту — зияющую, горячую, из которой вытекало всё, что было внутри: сперма, воск, остатки достоинства.

Дима, всё ещё держа в руке три тёплых, липких от воска и слизи свечи, небрежно отбросил их на стол и наклонился ниже, жадно вглядываясь в дело рук своих. Остальные парни столпились вокруг, отпихивая друг друга плечами, чтобы лучше видеть. На столе, лицом вниз, распласталась их «тётя», и её зад — багровый, распухший, блестящий от пота и воска — был выставлен напоказ, как анатомический экспонат. В центре этого пылающего полушария зияло отверстие. Оно больше не походило на тугую, стянутую точку — теперь это была настоящая воронка, тёмная, влажная, ритмично сокращающаяся в такт её прерывистому дыханию. Края ануса, обычно бледные и плотно сомкнутые, сейчас вывернулись наружу, обнажая сантиметр ярко-красной, блестящей слизистой, похожей на внутренность экзотического цветка. Из глубины этой бездны медленно, толчками вытекала густая белая жидкость — смесь спермы Артёма, остатков воска и её собственной слизи. Капли собирались на нижнем краю отверстия, набухали и срывались вниз, на стол.

— Ну и дырища, — протянул Серёжа с почтительным удивлением. — Как в космос заглянуть можно. Тётя, ты там как, живая? Ау?

Светлана только простонала в ответ, даже не пытаясь поднять голову. Её тело всё ещё била крупная дрожь, а разум плавал где-то в мутном, тёплом мареве боли и наслаждения.

— Слушайте, — Артём потёр подбородок, не отрывая взгляда от пульсирующего отверстия, — а давайте проверим, насколько она теперь вместительная. После трёх свечей-то. По-моему, туда много чего влезет.

— Точно! — поддержал Паша, вытирая руки о джинсы. — Давай пальцы засунем. На спор, сколько войдёт?

Дима, как признанный лидер, взял на себя инициативу. Он подошёл к столу, встал так, чтобы свет из окна падал прямо на растянутый анус, и, нисколько не церемонясь, сложил три пальца правой руки — указательный, средний и безымянный — в щепоть. Поднёс их к отверстию, и Светлана, даже не видя, что происходит, инстинктивно напряглась.

— Расслабься, тётя, — скомандовал Дима. — Мы просто изучаем анатомию.

Он приставил кончики пальцев к влажному, горячему входу и начал медленно, но уверенно вводить их внутрь. Три пальца вошли сразу — без малейшего сопротивления, просто скользнули в растянутую, скользкую глубь, как в тёплое масло. Светлана тихо охнула, её ягодицы дрогнули, но она не отстранилась. Наоборот — чуть подалась назад, инстинктивно насаживаясь на руку.

— Ого! Три — вообще без проблем! — восхитился Дима, вращая запястьем внутри неё. Пальцы ворочались в горячей, влажной тесноте, нащупывая гладкие стенки, всё ещё покрытые остатками спермы. — Тут как в пещере. Давай четыре.

Он вынул пальцы — с тем же громким, непристойным хлюпаньем — и на этот раз сложил вместе уже четыре: все, кроме большого. Его рука стала похожа на короткое, тупое копьё. Светлана застонала громче, когда он снова приставил пальцы к её анусу и начал вдавливать их внутрь. На этот раз сопротивление было — плотное кольцо сфинктера всё ещё пыталось сжаться, но многократно растянутое отверстие поддалось. Медленно, по миллиметру, четыре пальца Диминой ладони погрузились внутрь по самые костяшки, дальше уже начиналась широкая ладонь, которая не проходила.

— Четыре! — выдохнул он победно. — Вы гляньте! Четыре пальца в жопе у сорокапятилетней тётки! Да она уникум!

Светлана, которая до этого лишь стонала, теперь издала долгий, вибрирующий крик — в нём смешались боль, наслаждение и что-то, похожее на гордость. Она чувствовала, как её растягивают изнутри шире, чем когда-либо, как стенки кишечника обхватывают чужую руку, и это ощущение было настолько интенсивным, что она едва не теряла сознание.

— Ставлю сотку, что кулак войдёт! — внезапно заявил Паша, сверкая глазами.

— Не, ты чего, какой кулак? — засомневался Серёжа. — У неё и так уже четыре пальца еле-еле. А кулак — это в два раза толще. Порвётся же.

— А я говорю — войдёт! — настаивал Паша. — Ты посмотри, какая она растянутая. Да она сейчас как резиновая. Давай, Дим, попробуй!

Дима вытащил четыре пальца из ануса — теперь отверстие зияло ещё шире, и из него прямо на стол вылилась новая порция жидкости. Светлана дрожала как в лихорадке, но из её горла вырывались только хриплые, довольные звуки. Ей было всё равно, что они делают — она хотела только, чтобы они продолжали. Чтобы её растягивали, испытывали на прочность, восхищались её бездонностью.

— Ладно, — Дима ухмыльнулся, складывая пальцы в кулак. — Давай попробуем. Но смотри у меня, если начнёт рваться — сразу остановимся. Мы тебя покалечить не хотим. Тётя, скажи, если будет слишком больно

Он приставил кулак к раскрытому анусу. Кончики пальцев упёрлись в горячий, влажный вход. Светлана затаила дыхание, чувствуя, как широкая, твёрдая масса давит на её сфинктер. Дима начал давить — медленно, но неумолимо. Отверстие растянулось, пытаясь принять невозможное, края ануса побелели от напряжения. Ещё миллиметр, ещё... Ткани натянулись до предела, и Светлана закричала — теперь уже по-настоящему, от резкой, разрывающей боли.

— Не идёт, — процедил Дима сквозь зубы, продолжая давить. — Узкая ещё, зараза. Кости шире дырки.

— Давай сильней! — азартно крикнул Паша. — Войдёт! Она просто боится!

Дима попытался увеличить нажим, но кулак упёрся в непреодолимое сопротивление. Сфинктер, растянутый почти до разрыва, отказывался пропускать дальше. Кожа вокруг ануса натянулась до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнет. Светлана рыдала в стол, но не говорила «нет» — она и сама отчаянно хотела, чтобы кулак вошёл, чтобы её растянули ещё больше, чтобы она стала абсолютным пределом, но тело не слушалось.

— Нет. Не лезет, бля, — признал Дима, убирая кулак. Из ануса с громким, мокрым звуком вырвался воздух, и отверстие снова раскрылось, пульсируя и сочась соками.

— Я же говорил! — торжествующе заявил Серёжа. — Рано ей. Тренироваться надо.

— Ах ты ж, сука, — Паша со злости замахнулся и с силой шлёпнул Светлану по и без того багровой, ноющей ягодице. Звук пощёчины разнёсся по комнате, и на коже остался новый, белый след, который через секунду налился алым. — Чего ж ты, тётя, такая нерастянутая?! Обещала быть анальной шлюхой, а кулак не берёшь! Обманщица!

Он шлёпнул её снова, по другой ягодице. Светлана вскрикнула, но её крик был больше похож на стон возбуждения, чем на протест.

— Жопу тренировать надо! — поддержал Артём, тоже влепляя ей шлепок, но уже не так сильно, скорее издевательски. — Каждый день, поняла? Кулак — это база. Если кулак не берёшь — какая ты анальная шлюха? Так, погулять вышла.

— Реально, — Дима кивнул с притворной строгостью. — Будешь каждый вечер дома упражняться. Мужу своему скажи, пусть он тебе кулак разрабатывает. А то пришла к нам такая королева, а базу не сдала. Стыдно, тётя.

Светлана, захлёбываясь слезами и стонами, пробормотала в столешницу что-то неразборчивое — то ли извинение, то ли обещание исправиться.

— Ладно, — Серёжа сжалился. — На первый раз прощаем. Но давайте хоть плюнем на прощание. Чтобы помнила, что тренироваться надо.

— Точно, — Дима набрал полный рот слюны и, не целясь, потому что промахнуться в такую мишень было невозможно, смачно плюнул прямо в зияющий, пульсирующий анус. Тёплая, вязкая слюна шлёпнулась в центр отверстия и медленно стекла вглубь, смешиваясь с тем, что ещё оставалось внутри.

— И от меня, — Артём последовал его примеру, и второй плевок последовал за первым, исчезая в растянутой дыре.

— Это тебе аванс, — Паша тоже плюнул, целясь так, чтобы попасть точно в раскрытые края. — В следующий раз чтобы кулак вошёл. Или мы тебя накажем. Поняла, тётя?

— Да-а... — простонала Светлана, чувствуя, как три плевка, горячие и унизительные, стекают по стенкам её развороченной задницы. — Я... я буду тренироваться... обещаю...

— Вот и славно, — подвёл итог Серёжа, вытирая губы. — А теперь — пицца. Я жрать хочу.

Парни отрезали пиццу, съели, запивая пивом. Светлана осталась лежать на столе, и никто не обращал на неё внимания. Она была вещью, которую использовали и отложили в сторону. И это было именно то, что она хотела.

Через час, когда пицца была съедена, а пиво допито, парни наконец позволили ей подняться. Светлана сползла со стола — её ноги дрожали, колени подгибались, и ей пришлось опереться руками о столешницу, чтобы не упасть. Тело болело, каждая мышца ныла, низ живота налился тяжёлой, тупой пульсацией, а растянутый анус саднил так, будто там всё ещё что-то было. Она стояла, пошатываясь, и чувствовала, как по внутренней стороне бёдер медленно стекает густая, тёплая жидкость — сперма, смешанная с остатками воска и её собственными соками, оставляя блестящие дорожки на коже чулок.

— Ладно, тётя, давай одеваться, — скомандовал Дима, бросая ей платье. Чёрный комок трикотажа шлёпнулся на пол у её ног. — Хватит голышом сверкать. А то привыкнешь.

Светлана наклонилась — движение отозвалось резкой болью в пояснице и в заднице, — подняла платье и начала одеваться. Это было почти невозможно. Ткань, которая ещё утром скользила по телу как шёлк, теперь прилипала к коже, покрытой липкой смесью пота, спермы и застывающего воска. Она натягивала платье медленно, с усилием, продевая руки в рукава и чувствуя, как эластичный трикотаж растягивается с тихим треском. Когда она дёрнула подол вниз, чтобы прикрыть бёдра, ткань натянулась на её большой, мягкой заднице — багровой, горячей, со следами ладоней — так плотно, что каждое полушарие обрисовалось с неприличной откровенностью. Платье прилипло к влажной коже, и на нём сразу проступили тёмные пятна в тех местах, где из неё продолжало сочиться.

— Красота, — прокомментировал Паша, глядя, как она возится с одеждой. — Модель от кутюр. «После оргии», весенняя коллекция.

— Иди сюда, — Артём подошёл к ней, взялся за ошейник, всё ещё застёгнутый на её шее. — Поводок мы снимем, а это оставим. На память.

Его пальцы ловко отстегнули карабин поводка, и чёрная кожаная полоска упала на пол, свернувшись змеёй у её сапог. Но сам ошейник остался — широкая полоса чёрной кожи плотно обхватывала её горло, с металлическим кольцом спереди, которое теперь тихо позвякивало при каждом её движении.

— Снимите... — прошептала она, поднося руку к горлу. — Мне домой в этом... Муж увидит...

— Вот и пусть видит, — отрезал Дима. — Будет знать, что его жена чья-то сучка. А если спросит — скажешь, что это новый аксессуар. Последний писк моды.

Светлана опустила руку. Возражать не было сил — да и, если честно перед собой, желания. Ошейник сидел на шее плотно, но не душил, и металлическое кольцо холодило кожу в ямке между ключицами. Он был как клеймо, как знак собственности, и это чувство — чувство принадлежности кому-то — странным образом успокаивало.

— Ладно, иди, — Серёжа хлопнул её по заднице — не сильно, но по всё ещё горящей коже шлепок пронёсся вспышкой боли. — Давай, тётя, топай. Завтра ждём. И помни: жопу тренируй.

Она пошла к выходу, пошатываясь на высоких каблуках. Каждый шаг отдавался в теле: мышцы влагалища, натёртые и опухшие, тёрлись друг о друга при ходьбе, а растянутый анус пульсировал в такт сердцебиению. Внутри всё ещё было мокро, и она чувствовала, как при каждом шаге новая порция жидкости вытекает из неё, пропитывая чулки и оставляя влажный след на внутренней стороне бёдер. Запах секса — тяжёлый, мускусный, с нотками воска и пива — пропитал её кожу насквозь, и никакие духи не могли его перебить.

В коридоре, у лестницы, она остановилась, прислонилась спиной к холодной, обшарпанной стене. Ноги не держали. В ушах звенело, лицо горело, а сердце колотилось где-то в горле, прямо под ошейником. Из неё всё ещё текло — она чувствовала, как тёплая струйка спермы медленно ползёт вниз, к колену, и ничего не могла с этим поделать.

Она повернула голову и увидела своё отражение в грязном, мутном зеркале, висевшем на стене возле лестницы. Замерла, вглядываясь в женщину напротив.

Отражение было почти незнакомым. Из зеркала на неё смотрела растрёпанная, размазанная баба с красными пятнами на щеках и шее. Макияж, старательно нанесённый утром, превратился в руины: тени растеклись по векам чёрными разводами, тушь осыпалась, оставляя под глазами синеватые тени, а алая помада, такая вызывающая и яркая всего несколько часов назад, теперь размазалась по подбородку и щекам, смешавшись со слюной и спермой. Волосы, уложенные в пышную волну, превратились в спутанную, влажную гриву, кое-где слипшуюся в сосульки. На шее — чёрный кожаный ошейник с металлическим кольцом, поблёскивающим в тусклом свете лампочки.

Но глаза — её глаза на этом разбитом, грязном лице — сияли. В них стояли слёзы, да, но за слезами, в самой глубине, горел огонь. Дикий, сумасшедший, торжествующий огонь. Она смотрела на себя — изнасилованную четырьмя парнями, оплёванную, избитую, растянутую до предела, с чужой спермой, вытекающей из обоих отверстий, — и чувствовала не стыд. Она чувствовала триумф. Потому что впервые в жизни это отражение было по-настоящему честным. Никакой маски начальницы, никакой личины добропорядочной жены, никакого притворства. Только голая, неприкрытая правда — потасканная шлюха с ошейником на шее.

«Вот ты какая, — подумала она, глядя в глаза своему отражению. — Вот ты какая на самом деле. И это... прекрасно».

Она улыбнулась — медленно, устало, разбитыми, опухшими губами, на которых всё ещё оставался привкус спермы и алой помады. Отражение улыбнулось в ответ. Две шлюхи — в зеркале и перед ним — узнали друг друга.

Светлана оттолкнулась от стены, провела ладонью по лицу, стирая пот и слёзы, размазывая косметику ещё сильнее, и, пошатываясь, начала спускаться по лестнице. Ошейник тихо звякал в такт шагам. Из неё текло. Задница горела. Внутри пело.

Курьер запомнит её. Он расскажет кому-нибудь? Или сохранит это воспоминание в себе — как самое странное, самое шокирующее, что он видел в своей жизни? Светлана не знала. Но она знала другое: когда он увидел её, когда его глаза расширились от шока, когда он смотрел на её тело — в этот момент она почувствовала себя более живой, чем когда-либо. Более желанной. Более настоящей.

Она вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Свежий воздух был как пощёчина — отрезвляющий, жестокий. Светлана вдохнула полной грудью, чувствуя, как внутри, в растянутой, заполненной чужой спермой заднице, пульсирует удовольствие. Она была грязной. Она была шлюхой. Она была анальной свечной подставкой, которая сосала член при курьере.

И это было прекрасно.

Сев в машину, она посмотрела на телефон. Муж написал: «Ужин готов. Жду». Светлана усмехнулась, удалила сообщение и поехала домой — с текущей по ногам спермой, с багровой задницей, с горящими щеками. Дома её ждал мужчина, который стоял на коленях и вылизывал её после других. И она, возможно, сегодня заставит его сделать это снова. Или заставит ждать. Или накажет. Власть пьянила не меньше, чем унижение.

Она въехала во двор, припарковалась, и уже открывая дверь, увидела, как из подъезда выходит соседка — та самая, которая всегда косилась на её короткие юбки. Соседка посмотрела на Светлану, на её растрёпанный вид, на мокрые пятна на платье — и отвернулась, сделав вид, что не заметила. Светлана улыбнулась. Ей было всё равно. Она была выше этого. Выше всех этих мелких сплетен, косых взглядов, приличий.

Она поднялась в квартиру. Ключ провернулся в замке, и тяжёлая дверь отворилась, впуская её в тёплый, пахнущий домашней едой полумрак. Светлана шагнула в прихожую и, не тратя времени, стащила с себя платье — мокрое, липкое, пропитанное чужими запахами, — и бросила его прямо на пол, у порога, как змеиную кожу, которую она сбросила за ненадобностью. Чулки на поясе она оставила, как и сапоги. Как и ошейник. Она прошла из прихожей в гостиную босиком, но всё ещё в сапогах, чьи каблуки глухо стучали по паркету, и её тело — голое, влажное, пахнущее спермой, потом и воском, с красными пятнами на коже и тёмными разводами растёкшейся косметики на лице, — было телом женщины, вернувшейся с войны.

Муж сидел за накрытым столом. Он ждал. Когда она вошла, он поднял голову, и его лицо — бледное, осунувшееся после бессонной ночи, — сначала осветилось надеждой. «Вернулась. Живая. Здесь». Но это длилось лишь долю секунды. Потому что он увидел её.

Он увидел всё. Её распухшие, алые губы, размазанные так, будто она целовалась с десятком ртов. Её шею, на которой красовался чёрный кожаный ошейник с металлическим кольцом — чуждый, грубый предмет на её благородной, зрелой плоти. Её груди — большие, тяжёлые, со следами чьих-то пальцев, красными отпечатками, которые ещё не успели сойти с белой кожи. Её живот, лоснящийся от пота. Её бёдра — те, что ещё утром были обтянуты платьем, а теперь блестели от влаги, с потёками чего-то густого и белёсого на внутренней стороне. И запах. Запах ударил в него, когда она подошла ближе, — тяжёлый, животный, чужой, запах мужской спермы, смешанный с дешёвым воском и молодым потом. Запах оргии. Запах того, что его жена была использована. Грубо. Много раз.

Он замер, вцепившись пальцами в край стола. Внутри что-то рухнуло — глухо, беззвучно, как падает в пропасть камень. Первой пришла боль — острая, тошнотворная, пронзившая грудь от одного вида этого ошейника, этого знака принадлежности другим. «Они надели на неё ошейник. На мою жену. Как на собаку». Потом пришёл стыд — жгучий, липкий, от того, что он сидит здесь, за накрытым столом, как дурак, и ждёт, пока она возвращается с чужими метками на теле. А потом — самое страшное, самое постыдное, в чём он боялся признаться даже себе, — пришло возбуждение. Потому что она стояла перед ним такая грязная, такая порочная, такая откровенно чужая, и от этого зрелища его член, предатель, начал твердеть, натягивая ткань домашних брюк.

— Света... — прошептал он, и его голос сорвался на полуслове. Он не знал, что спросить. «Что они с тобой сделали?» — глупо, он и так видел. «Тебе не стыдно?» — бесполезно, она давно забыла это слово. «Ты хоть понимаешь, на что ты себя обрекла?» — а имеет ли он право спрашивать, если сам стоит на коленях и вылизывает её после них?

Он просто смотрел. Смотрел на её тело — тело женщины, которую он любил двадцать три года, тело, которое он знал до каждой родинки, до каждой складочки, — и не узнавал его. Это было чужое тело. Тело шлюхи. Тело богини. Тело, которое ему больше не принадлежало.

— Света... — повторил он, и слёзы — против воли, сами собой — навернулись на глаза. — Ты... ты в ошейнике. Они надели на тебя ошейник...

— Да, — сказала она, и её голос прозвучал устало, но с ноткой гордости. — Надели. И оставили. На память.

— Сними его, — попросил он шёпотом. — Пожалуйста. Хотя бы дома. Хотя бы при мне.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — и отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Это теперь моё. Как кольцо, которое ты мне когда-то надел. Только это кольцо — на шее. И оно значит больше.

Он вздрогнул как от удара. Кольцо. Обручальное кольцо на её пальце, которое она так и не сняла, но которое больше ничего не значило. Она носила его по привычке, как носят старые, ненужные украшения. А ошейник — чёрный, кожаный, с чужим карабином — носила с гордостью.

— Я голодна, — сказала она, прерывая затянувшееся молчание. Она стояла перед ним, голая, мокрая, пахнущая чужими мужчинами, и говорила о еде. — Я очень голодна. Они меня вытрахали так, что я съела бы целого быка. Накорми меня. А потом... — она сделала паузу, окинув его взглядом с головы до ног, задержавшись на предательском бугре в его штанах, —. ..потом будешь вылизывать. Там всё ещё течёт. Я хочу быть чистой перед сном.

Он сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. Каждое её слово вбивало его в землю всё глубже, но он не мог, не умел сопротивляться. Что-то внутри сломалось окончательно — может быть, ещё вчера, когда он вылизывал её после первого раза. Может быть, ещё раньше. И теперь это «что-то» тихо лежало на дне души, не подавая признаков жизни.

— Хорошо, — сказал он. И это было даже не согласие. Это была капитуляция. Полная. Безоговорочная.

Он встал из-за стола, отодвинул для неё стул. Она села — голая, в одних чулках и сапогах, с ошейником на шее — за накрытый белой скатертью стол, как королева на трон. Муж засуетился, накладывая ей ужин: оливье, запечённое мясо, нарезанные овощи. Его руки дрожали, когда он ставил перед ней тарелку. Он старался не смотреть на неё, но взгляд сам собой возвращался к ошейнику, к красным пятнам на бёдрах, к белёсым разводам на внутренней стороне.

Светлана ела медленно, с аппетитом, смакуя каждый кусок. А сама думала о курьере. О том, как его глаза расширились, когда он увидел её на столе, с горящими свечами в заднице и членом во рту. О том, как его лицо менялось — от шока к отвращению, а потом к чему-то более сложному, что она не успела разглядеть. О том, как её тело отреагировало на этот взгляд — оргазмом, острым, болезненным, неожиданным.

«Он видел меня. Тот самый парень, которого я гоняла за холодную пиццу, перед которым я строила из себя важную даму. Теперь он знает правду. Знает, что я — шлюха. Анальная шлюха, которая стоит на четвереньках со свечами в заднице и сосёт член».

От этой мысли её низ живота снова свело сладкой судорогой. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возникло лицо курьера — его расширенные глаза, его открытый рот, его побледневшие щёки. Она представила, что будет в следующий раз. Она закажет пиццу. Он приедет. И он снова увидит её — может быть, в ещё более унизительной позе, может быть, с ещё большим количеством парней. А может, он сам захочет присоединиться? Может, он тоже захочет трахнуть её, эту «старую дуру», которую он так ненавидел? И она ему даст. Обязательно даст. Потому что теперь она даёт всем.

— Ты чего улыбаешься? — тихо спросил муж, заметив, как уголки её губ поползли вверх.

— Вспомнила кое-что, — ответила она, не открывая глаз. — Приятное. Не бери в голову.

Он не стал переспрашивать. Просто продолжил накладывать ей салат, стараясь, чтобы его руки не дрожали.

А Светлана улыбалась. Потому что знала — она сделает всё, чтобы курьер увидел её снова. Чтобы этот стыд, это унижение, этот восторг повторились. Чтобы каждый мужчина в этом городе знал, какая она на самом деле.

Внутри неё горели свечи. И никто не мог их задуть.

Она сидела за столом голая, и это было правильно. Не потому, что было жарко или потому, что платье мешало — просто ей хотелось чувствовать холодок воздуха на коже, на сосках, которые всё ещё были твёрдыми после всего, что случилось сегодня. Муж суетился вокруг, раскладывая тарелки, и старался не смотреть на неё. Но Светлана видела, как его взгляд скользил по её телу — по большим, тяжёлым грудям, по мягкому животу, по мощным бёдрам, которые она демонстративно раздвинула, когда села на стул. Её влагалище и задница всё ещё были влажными — от спермы, от воска, от пота, от того количества удовольствия, которое она получила сегодня. Из ануса, растянутого свечами, медленно вытекала белая, густая жидкость, смешанная с остатками расплавленного воска. Светлана чувствовала, как она стекает по промежности, и не вытирала. Пусть течёт. Пусть муж видит.

— Подай мне салат, — приказала она, и Сергей поспешно подвинул тарелку.

Она начала есть — медленно, смакуя каждый кусок. Оливье, её любимый, который он приготовил специально, зная, что она сегодня вернётся голодной. Светлана жевала, чувствуя, как внутри, в растянутых, опухших отверстиях, пульсирует приятная боль. Каждый раз, когда она проглатывала пищу, мышцы таза непроизвольно сокращались, напоминая ей о том, что сегодня было. Четыре члена. Три свечи. Плевки в рот. Пощёчины. Собачий поводок. И курьер.

Мысль о курьере заставила её низ живота сжаться в сладком спазме. Тот парень — молодой, невысокий, с усталыми глазами, который так долго возил ей пиццу и которого она так часто унижала своим высокомерным тоном. Он видел её. Видел голой, на четвереньках, с горящими свечами в заднице, с членом во рту. Видел её настоящую — не респектабельную начальницу отдела, не заботливую мать, не жену с двадцатитрёхлетним стажем. А шлюху. Грязную, похотливую, анальную шлюху, которая стоит на столе и сосёт член, пока свечи горят у неё в жопе.

Светлана закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло лицо курьера — шок, отвращение, и что-то ещё, что она не успела разглядеть. Может быть, возбуждение? Может быть, он тоже захотел её? Ведь она стояла там, вся на виду — её большое, зрелое тело, её мягкие формы, её соски, которые торчали как два пальца. Мужчины не могут оставаться равнодушными к такому зрелищу. Даже если им противно, даже если они шокированы — их тела реагируют. Она была уверена, что у курьера встал, когда он смотрел на неё.

Эта мысль вызвала новую волну жара между ног. Светлана открыла глаза, посмотрела на мужа, который стоял у плиты, делая вид, что моет посуду.

— Серёжа, иди сюда, — позвала она.

Он подошёл. Встал рядом, не зная, куда деть руки.

— Опустись на колени, — сказала она, и он подчинился. Медленно, с трудом сгибая колени, опустился на пол перед её стулом.

Светлана раздвинула ноги шире, открывая ему вид на своё влагалище и задницу — красные, опухшие, мокрые, с вытекающей из обоих отверстий спермой. Из ануса медленно, капля за каплей, сочилась белая жидкость, смешанная с жёлтыми крупицами застывшего воска.

— Вылижи меня, — приказала она. — Тщательно. Чисто. Чтобы ни одной капли чужой спермы не осталось.

Он колебался секунду. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Но он знал — ослушаться нельзя. Наклонился, и его язык коснулся её влагалища — осторожно, почти невесомо. Светлана вздохнула.

— Глубже, — сказала она. — Не бойся. Ты лижешь не чужую жену. Ты лижешь свою жену, которая вернулась к тебе после того, как её использовали другие мужчины. Это твоя обязанность — привести меня в порядок.

Он задвигал языком — медленно, старательно, облизывая каждую складку, каждую морщинку. Светлана чувствовала его язык внутри себя — тёплый, влажный, старательный. Он собирал чужую сперму, проглатывал её, и от этого унижения его член, который она видела краем глаза, начал твердеть. Ей нравилось это. Нравилось, что он возбуждается от того, что вылизывает её после других мужчин. Что его унижение становится его возбуждением.

— Теперь задницу, — сказала она, отодвигаясь на край стула и наклоняясь вперёд, чтобы он мог добраться.

Он переполз на коленях, устроился у неё за спиной. Его язык коснулся её ануса — растянутого, опухшего, ещё горячего после свечей. Светлана застонала, когда он начал лизать — медленно, осторожно, вбирая в рот сперму, воск, всё, что осталось внутри. Она чувствовала, как его язык проникает внутрь, вычищает, массирует. Это было не так интенсивно, как члены парней, не так жёстко, как хотелось бы ей сейчас, но было в этом что-то своё — интимное, почти нежное, хотя и унизительное для него.

— Сегодня меня хорошо использовали, — сказала она, откидываясь на спинку стула и глядя в потолок. — Четверо парней. Молодых, сильных. Они трахали меня в пизду и в жопу. По очереди и одновременно. А потом вставили в мою задницу три толстые свечи и зажгли их. Я стояла на столе раком, с горящими свечами в жопе, и сосала их члены. По очереди. Всех четырёх. Они называли меня анальной шлюхой, плевали в меня, шлёпали по заднице. А потом пришёл курьер с пиццей. И он тоже меня видел.

Муж замер на секунду, его язык остановился. Светлана почувствовала, как он напрягся. Она знала, что это тяжело для него — слышать такие детали, представлять её с другими мужчинами. Но ей нужно было, чтобы он это слышал. Чтобы он понимал, какая она. Чтобы он принимал её целиком, со всей её грязью.

— Продолжай, — сказала она. — Я не сказала, что можно останавливаться.

Он снова начал лизать. Его язык двигался быстрее, глубже, будто он хотел вычистить не только физические следы, но и память о том, что произошло. Светлана закрыла глаза, позволяя себе наслаждаться.

Внутри неё шла сложная работа. Не только физическая — психологическая. Она анализировала то, что с ней происходило в последние дни, и не узнавала себя. Та Светлана, которая месяц назад боялась раздеться при муже при свете, которая стеснялась своих бёдер и задницы, которая считала себя старой и некрасивой — куда она делась? Её больше не было. Вместо неё родилась другая женщина — та, которая требовала, чтобы её называли шлюхой, которая просила трахать её в жопу, которая кончала от унижения и от того, что её снимают на видео.

«Я стала той, кем всегда была внутри, — думала она, чувствуя язык мужа в своей заднице. — Просто раньше я боялась это признать. А теперь — нет. Теперь мне нравится. Мне нравится быть грязной, нравится, когда меня используют, нравится власть над теми, кто слабее».

Она посмотрела на мужа. Он стоял на коленях, его лицо было мокрым от её соков и чужой спермы, его член торчал из штанов — твёрдый, пульсирующий. Он возбуждался от того, что делал. И это было одновременно жалко и приятно. Жалко — потому что он опустился до такого. Приятно — потому что она заставила его опуститься.

— Хватит, — сказала она, когда почувствовала, что внутри стало чисто. — Вставай.

Он поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Иди сюда, — она похлопала по столу рядом с собой. — Ложись.

Он лёг на стол — на спину, глядя на неё снизу вверх. Светлана встала, подошла к нему и, не спрашивая разрешения, опустилась сверху — прямо на его лицо. Её влагалище и задница закрыли ему рот и нос, и он замычал, но не оттолкнул. Его руки легли на её бёдра, удерживая, помогая ей устроиться удобнее.

— Теперь ты моё кресло, — сказала она, устраиваясь поудобнее. — А я буду смотреть телевизор.

Она взяла пульт, включила какой-то канал — не важно какой, она не собиралась смотреть. Ей нужно было чувствовать его язык, который продолжал лизать, теперь уже без приказа, по собственной инициативе. Она чувствовала, как его нос упирается в её анус, как его язык входит во влагалище, как он дышит — прерывисто, горячо, отчаянно. Ей нравилось сидеть на его лице. Нравилось чувствовать себя королевой, богиней, хозяйкой, которая использует мужа как мебель.

Она взяла телефон, открыла галерею. Там было несколько новых видео — Дима скинул ей сегодняшние записи. Светлана выбрала одно, нажала play. На экране появилась она — на четвереньках, с поводком на шее, с горящими свечами в заднице. Дима дёргал за поводок, заставляя её поднимать голову, а Артём стоял перед ней с членом у губ. «Соси, тётя», — сказал он на видео, и Светлана на экране послушно открыла рот.

Она повернула телефон так, чтобы муж видел. Он замер на секунду, его язык остановился. Потом продолжил — но теперь быстрее, возбуждённее. Светлана чувствовала, как его дыхание участилось, как его руки сильнее сжали её бёдра.

— Нравится смотреть, как твою жену трахают другие? — спросила она, не отрывая глаз от экрана. На видео Паша шлёпал её по заднице, и её большая, мясистая жопа колыхалась от каждого удара.

Он замычал что-то неразборчивое — не то «да», не то «нет». Его член, который она видела краем глаза, был твёрдым, почти синим от напряжения. Светлана усмехнулась.

— Возбудился? — спросила она. — Тебе нравится, что твоя жена — шлюха? Нравится, что её трахают в жопу прилюдно? Нравится вылизывать чужую сперму?

Он не ответил. Но его язык двигался всё быстрее, и его стоны становились громче. Светлана чувствовала, как его нос упирается в её анус, как его слюна смешивается с остатками того, что было внутри неё. Она смотрела видео — как она сосёт, как её трахают, как кончают в неё — и чувствовала, как внутри снова разгорается возбуждение.

На видео Дима кончал ей в рот, и она глотала, глядя в камеру. Потом Артём кончал в её задницу, и сперма потекла по её ягодицам. Светлана на экране улыбалась — устало, но довольно. «С днём рождения, тётя», — сказал кто-то из парней, и все засмеялись.

Светлана выключила видео, отложила телефон. Почувствовала, что её тело снова стало влажным — не от спермы, которой уже почти не осталось, а от собственного возбуждения. Она отодвинулась, сползла с лица мужа, встала.

— А теперь, — сказала она, глядя на него сверху вниз, — я хочу посмотреть, как ты дрочишь.

Он сел на стуле, тяжело дыша. Его лицо было мокрым, красным, с размазанной по щекам спермой и её соками. Губы припухли. Глаза блестели — от возбуждения, от стыда, от унижения.

— Дрочи на меня, — приказала Светлана, садясь в кресло напротив и раздвигая ноги. — Смотри на мою пизду, на мою задницу, и дрочи. Я хочу видеть, как ты кончаешь.

Он взял свой член в руку — твёрдый, горячий, с блестящей головкой. Начал двигать рукой вверх-вниз, глядя на неё. Светлана смотрела в ответ — без стеснения, без жалости, только с любопытством и лёгким презрением. Его член был меньше, чем у Димы или Артёма. Тоньше, короче. Он никогда не мог доставить ей удовольствия, которого она хотела. Только сейчас она понимала это по-настоящему.

— Быстрее, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты кончил на пол. На ковёр. Чтобы завтра утром ты убирал это, стоя на коленях.

Он задвигался быстрее. Его дыхание стало прерывистым, стоны — громче. Он смотрел на её тело — на груди, на живот, на бёдра, на то, как из её задницы всё ещё сочится сперма, смешанная с воском. И Светлана видела, как его глаза расширяются, как зрачки темнеют, как его лицо искажается в предоргазменной гримасе.

— Смотри на моё лицо, — приказала она. — Смотри в глаза той, кто теперь главная в этом доме.

Он посмотрел. И кончил. Горячая, густая сперма вырвалась из него и упала на ковёр — белёсыми, мутными лужицами. Светлана смотрела, как его тело сотрясают судороги, как его член дёргается в руке, выбрасывая последние капли. И улыбнулась.

— Молодец, — сказала она, вставая. — Теперь убери за собой. Я устала, иду спать.

Она прошла мимо него, даже не взглянув на его униженную, мокрую фигуру, которая сидела на стуле и тяжело дышала. Прошла в спальню, легла на кровать, раскинув руки и ноги. Тело болело — каждый мускул, каждая связка напоминала о сегодняшнем марафоне. Но боль была приятной, сладкой, желанной.

Она закрыла глаза и снова увидела лицо курьера. Его широко открытые глаза, его побелевшие щёки, его открытый рот. Он видел её. Он знает. И теперь, когда они снова встретятся — а они обязательно встретятся, ведь она не перестала заказывать пиццу, — он будет смотреть на неё иначе. Он будет знать, какая она на самом деле. И это знание будет связывать их — странной, грязной, но прочной связью.

«Что, если в следующий раз я закажу пиццу, когда у меня будут парни? — подумала Светлана, чувствуя, как внутри пульсирует возбуждение. — Что, если я попрошу его зайти, и он увидит меня снова? А может, он захочет присоединиться?»

Эта мысль заставила её низ живота сжаться. Она провела рукой по влагалищу — оно было чувствительным, почти болезненным после всего, но всё равно требовало продолжения. Светлана убрала руку. Нет, сегодня хватит. Сегодня она получила достаточно. Но завтра... завтра новый день.

Она повернулась на бок, подтянула колени к животу, как делала в детстве, когда хотела спрятаться от всего мира. Сейчас она пряталась не от мира — она пряталась от себя. Но было поздно. Та, другая Светлана — та, что любила быть униженной, та, что кончала от пощёчин и плевков, та, что стояла на четвереньках с горящими свечами в заднице — была сильнее. Она уже не уйдёт.

Светлана закрыла глаза. В темноте перед внутренним взором кружились образы: члены, свечи, сперма, смех парней, шок курьера, униженное лицо мужа. И она улыбалась, глядя на эту карусель. Потому что всё это было её жизнью. Её настоящей жизнью.

— Больше никаких масок, — прошептала она в подушку. — Я — это я. Анальная шлюха, офисная сучка, жена-изменница, именинница со свечками в жопе. И мне это нравится.

Она заснула почти мгновенно, и спала без сновидений — первый раз за много дней. Потому что внутри неё наконец-то воцарился покой. Странный, грязный, извращённый — но покой.

Утром она проснётся начальницей, которая будет править офисом и своей семьёй. Которая будет заказывать пиццу и ждать, что тот самый курьер снова увидит её голой. Которая будет использовать мужа как мебель и отдаваться студентам, как последняя шлюха. И ей будет мало. Всегда будет мало.

Но это будет завтра. А сегодня — спать. Сладко, глубоко, удовлетворённо. С чужой спермой внутри, с воском в волосах, с красной, ноющей задницей. И с улыбкой на губах. Потому что она наконец-то стала собой.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555