Покер на Рождество

Елизавета поставила бутылку пива перед мужем с такой силой, что тяжелое стекло глухо стукнуло о полированную поверхность стола. Внутри нее клокотала ярость — густая, горькая, почти осязаемая. Это было Рождество, праздник, который должен был дарить тепло домашнего очага, нежность и близость, а вместо этого она чувствовала лишь глубокую, жгучую обиду.

Лучшим подарком от Дмитрия оказалось это откровенное, кружевное белье — красное, прозрачное, с белым мехом по краю, словно дешевая пародия на наряд Снегурочки. Она ненавидела его всей душой, потому что оно превращало женщину в объект желания, лишенный воли и личности. И все же она неохотно пообещала примерить его сегодня вечером, надеясь хотя бы на мгновение настоящей близости вдвоем. Но сейчас Дмитрий даже не смотрел на нее. Он был полностью поглощен покерной партией со своим старшим братом, и это игнорирование ранило ее сильнее любого слова.

Она была в ярости еще и от того, что Дмитрий, выпив лишнего, в азарте поставил на кон часть их денег за квартиру — деньги, которых им и так не хватало в праздничные дни. Но больше всего ее бесило присутствие Степана. Уже целый месяц он жил в их доме, не платя ни копейки, и вел себя так, будто она обязана прислуживать ему: приносить пиво, пока он смотрит футбол, стирать его грязные вещи, выполнять всю «женскую работу», которую он считал ниже своего достоинства. Елизавета всегда отказывала ему в этом — твердо, с холодной вежливостью, — и это, казалось, искренне шокировало и злило шурина.

В их с Дмитрием браке все было иначе. Они делили домашние обязанности поровну, как равные партнеры, уважающие друг друга. Елизавета гордилась своей независимостью, своим образованием, своей феминистской позицией. И именно поэтому она ненавидела Степана с такой страстью, которая пугала ее саму. Он воплощал все, что она презирала в мужчинах: грубый шовинизм, животную уверенность в своем превосходстве, презрение к женщине как к равному существу.

Дмитрий и Елизавета были женаты уже два года. Познакомились они благодаря родителям — в церкви, на одном из тех тихих вечеров, когда судьба иногда делает неожиданный подарок. С первого взгляда Дмитрий был поражен ее красотой. Длинные, мягкие каштановые локоны ниспадали на ее плечи, обрамляя полную, высокую, тяжелую грудь, которая казалась почти нереальной для ее двадцати пяти лет — упругую, с высокими сосками, которые даже под скромной одеждой намекали на скрытую чувственность. Тонкая, изящная талия плавно переходила в широкие, округлые бедра и высокий, упругий, крутой зад, создавая совершенный, классический силуэт песочных часов. В тот день она была в сдержанном, элегантном синем платье до лодыжек, но даже эта скромная ткань не могла скрыть природной грации и притягательности ее тела. Платье натягивалось на ее формах, как будто умоляя о свободе, о том, чтобы ее увидели, оценили, коснулись.

В глубине души Елизавета оставалась интеллектуалкой, феминисткой, ценящей разум, равенство и внутреннюю свободу. Но ее тело таило в себе нечто совсем иное — дикую, страстную, почти животную сущность, которая ждала своего часа под слоем консервативной одежды. Дмитрий чувствовал это интуитивно, с первого дня. Он долго и терпеливо добивался ее, и она наконец согласилась. Они встречались почти год, пока она училась на факультете гендерных исследований, видя его только по выходным. Когда она узнала, что у Дмитрия есть старший брат, мать Дмитрия только закатила глаза и тихо сказала: «Степан всегда был черной овцой в семье». После службы в торговом флоте он путешествовал по стране на своем мотоцикле, брался за случайные работы, никогда не задерживаясь подолгу на одном месте — вольный дух, вечный странник, человек, который не умел и не хотел жить по правилам.

На их свадьбе Степан появился неожиданно, словно порыв ветра. Огромный, мускулистый, с загорелой кожей и грубоватой, почти первобытной харизмой. Он возвышался над всеми гостями, и когда Дмитрий познакомил их, Степан откровенно, жадно окинул Елизавету долгим взглядом, задержавшись на ее высокой груди и широких бедрах, и даже тихо, низко присвистнул, пожимая ей руку. Это было грубо, примитивно, оскорбительно — и с того мгновения она возненавидела его всей душой.

В брачную ночь Дмитрий стал ее первым мужчиной. С тех пор он не мог насытиться ее телом, жаждал ее постоянно, мечтал о большем — о том, чтобы она открылась ему полностью, позволила больше, чем традиционный, спокойный акт любви под простынями при выключенном свете. Но она оставалась сдержанной, почти холодной в постели, хотя иногда, после того как он показывал ей свои тайные порнографические фильмы, ее тело отвечало ему с неожиданной влажностью и страстью. Она возмущалась, называя фильмы овеществлением женщин, но во время одной сцены, где крупный, толстый член входил в рот блондинки, она замолчала, и он заметил, как ее губы приоткрылись, а глаза потемнели. В ту ночь их близость была особенно напряженной и сладкой.

Когда Степан приезжал в гости, однажды ночью, пока Елизавета спала, братья смотрели порно. Степан посмеялся над скромными размерами Дмитрия и намекнул, что такой женщине, как его жена, нужен настоящий мужчина с большим, мощным достоинством. Эти слова глубоко ранили Дмитрия, но он никогда не говорил о них жене, пряча боль и стыд глубоко внутри.

Теперь Степан снова жил у них — «до января», пока не накопит денег на поездку на юг. Елизавета была в ярости, но смягчилась, когда он согласился платить свою долю расходов. Они и так еле сводили концы с концами: Дмитрий работал бухгалтером в небольшой фирме, а Елизавета, несмотря на высшее образование, работала официанткой в уютном кафе неподалеку — работа, которая давала деньги, но убивала душу.

В тот рождественский вечер в гостиной разгорелась жаркая покерная партия. На столе уже лежало больше шестисот долларов — деньги, которые им очень нужны были на праздники и аренду. Дмитрий в сотый раз посмотрел на свои карты: четыре семерки. Хорошая, надежная рука. Но Степан только что поставил еще пятьдесят, и теперь ставки вышли из-под контроля.

Дмитрий поднял глаза на жену. Елизавета стояла рядом, держа для него очередную бутылку пива, и смотрела на деньги на столе. В ее взгляде читалась тревога — они действительно могли бы использовать эти деньги.

— У меня не хватает, — тихо, с горечью сказал он.

Степан улыбнулся — медленно, победно, с той самодовольной ухмылкой, которая всегда раздражала Елизавету.

— Тогда я забираю все, — сказал он, протягивая руку к деньгам.

Дмитрий остановил его.

— Подожди. Может быть, я могу предложить что-то другое.

Степан поднял бровь, заинтересованно.

— Что ты предлагаешь, братишка?

Дмитрий колебался, чувствуя, как в груди сжимается холодный ком. Потом тихо спросил:

— Что у меня есть, что ты хочешь?

Глаза Степана медленно, откровенно скользнули по фигуре Елизаветы, стоявшей за спиной мужа. Он улыбнулся шире.

— Как насчет того, чтобы твоя сексуальная жена подарила мне немного... личного внимания?

Елизавета ахнула, бутылка выскользнула из ее пальцев и разбилась о пол с громким звоном.

— Ты грязный извращенец! — прошипела она, и ее глаза полыхнули ненавистью. Она повернулась и пошла за метлой и тряпкой.

Дмитрий был в полном шоке.

— Я не могу на это согласиться, Степан, — сказал он тихо, но твердо. — Во-первых, я не владею ею и не имею права ставить ее на кон. Во-вторых, это... это измена. Это грех.

Но Елизавета, вернувшись с метлой, услышала последние слова и вмешалась. Она увела мужа на кухню, подальше от брата.

— Он не может выиграть, Дима, — прошептала она горячо. — У тебя четыре семерки. Шансы на то, что у него лучшая рука, ничтожно малы. Мы не можем позволить себе потерять половину арендных денег. И он должен нам за то, что жил здесь бесплатно целый месяц.

Они поспорили еще минуту, но в конце концов Дмитрий неохотно уступил. Они вернулись в гостиную.

— Хорошо, — сказала Елизавета твердо, глядя Степану прямо в глаза. — Ставка остается в силе.

Степан кивнул, но его улыбка стала еще более хищной.

— С одним условием, — сказал он. — Ты сделаешь это в том сексуальном белье, которое тебе подарил мой брат.

Елизавета сжала зубы так сильно, что заболели челюсти, но кивнула. Она поднялась наверх, в ванную, чтобы переодеться.

В ванной она медленно сняла свое скромное платье и осталась в одном нижнем белье. На ней был красный прозрачный бюстгальтер и трусики-стринги с белым мехом по краю — откровенный, вызывающий наряд, который она ненавидела, но который сейчас обтягивал ее тело, подчеркивая каждую линию. Полная грудь с высокими, затвердевшими сосками натягивала тонкую ткань, ареолы просвечивали. Высокий, круглый зад был почти полностью открыт, стринги утопали между упругих ягодиц. Она посмотрела на себя в зеркало и не смогла сдержать легкого вздоха. Даже в этом наряде она выглядела красиво — слишком красиво. Ее тело было создано для любви, для страсти, для того, чтобы его желали.

Она взяла баночку вазелина, надела короткий шелковый халат и спустилась вниз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Когда она вошла в гостиную, Степан посмотрел на нее с откровенным, голодным вожделением. Дмитрий сидел бледный, сжав кулаки.

— Ну что же, Елизавета, — сказал Степан низким, бархатистым голосом. — Давай посмотрим, что ты прячешь под этим халатом.

Она сбросила халат на пол. Оба мужчины замерли.

Дмитрий смотрел на нее с смесью вины, стыда и болезненного возбуждения — его член уже напрягся под брюками. Степан же смотрел иначе — как хищник, который наконец-то увидел свою добычу. Его глаза медленно скользили по ее высокой груди, по узкой талии, по широким бедрам и высокому, круглому заду. Он медленно встал, и Елизавета невольно сделала шаг назад. Он был огромен — почти на голову выше ее, широкий в плечах, мускулистый, с загорелой кожей. Она почувствовала, как внизу живота что-то сладко и страшно сжалось.

— Развернись, — тихо приказал он.

Она сделала это, показывая ему свой зад, и услышала, как он тихо выдохнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Теперь... на колени.

Она хотела возразить, но вместо этого опустилась на колени перед ним, чувствуя, как пол холодит ее голые колени. Ее сердце бешено колотилось. Она протянула руки к его ремню, расстегнула пряжку, потом пуговицу и молнию. Брюки упали. Под ними были обтягивающие белые трусы, и огромный, толстый бугорок в них заставил ее замереть. Она потянула ткань вниз — и массивный, тяжелый член выскочил наружу, ударив ее по щеке горячим, упругим весом.

Елизавета ахнула.

Он был огромен. Не менее десяти дюймов в длину, толстый, как ее запястье, с толстой пульсирующей веной вдоль всей длины, с тяжелыми, покрытыми темными волосами яичками. Головка была широкой, бархатистой, уже блестящей от первых капель. В три раза больше и в два раза толще, чем у Дмитрия. Она никогда не видела ничего подобного — даже в самых смелых фильмах, которые тайно смотрела.

Она была в шоке. И в то же время — в глубоком, стыдном, почти животном возбуждении. Ее соски затвердели еще сильнее, между ног стало горячо и влажно, дыхание сбилось.

Она открыла баночку вазелина, зачерпнула щедрую порцию и медленно, дрожащими пальцами, обхватила его обеими руками. Даже тогда головка оставалась свободной. Кожа была горячей, гладкой, твердой, как сталь, обтянутая бархатом. Она начала медленно двигать руками вверх-вниз, тщательно смазывая всю длину, чувствуя, как он пульсирует в ее ладонях, как становится еще тверже, еще больше.

С каждым движением ее тело отвечало все сильнее. Она стонала тихо, не замечая этого, ее бедра слегка двигались, ища трения. В голове всплывали запретные, стыдные образы: как этот огромный, толстый член входит в нее, растягивает ее, заполняет полностью, до самого горла, как она стонет и плачет от удовольствия под его мощными, глубокими толчками, как он берет ее сзади, держа за бедра, как заполняет ее до краев...

Она не замечала, как долго это продолжалось — пять минут, десять, двадцать? Ее руки устали, но она не могла остановиться. Она смотрела на этот великолепный, могучий член, и что-то в ней сломалось — или, наоборот, пробудилось. Она хотела его. Хотела почувствовать его вкус, его вес на языке, его горячую сперму в себе.

Степан тяжело дышал, его бедра слегка двигались в такт ее движениям. Его член пульсировал сильнее, головка набухла, стала еще темнее. И вдруг — горячая, густая, мощная струя семени ударила ей прямо в лицо, в открытый рот, на губы, на шею, на высокую грудь, стекла между ними, на живот, на лобковые волосы. Она не ожидала такого количества — густые, горячие, тягучие потоки, которых хватило бы на три порции. Она ахнула, пытаясь отстраниться, но еще несколько мощных толчков обрызгали ее снова.

Она вскочила, дрожа всем телом, и убежала наверх, в ванную, запершись изнутри.

Там, стоя перед зеркалом, она смотрела на себя — красивую молодую женщину, покрытую чужим семенем, с растрепанными волосами, с темными глазами, полными слез, стыда и чего-то еще, более темного и сладкого. Она плакала, но в то же время ее тело горело. Она провела пальцем по своему соску, собрала густую каплю и, не думая, облизала. Вкус был соленым, мужественным, опьяняющим. Что-то в ней сломалось окончательно.

Она стала жадно собирать семя с своего тела — с груди, с живота, с губ, — слизывая его с пальцев, глотая, чувствуя, как оно стекает по горлу. Потом она толкнула палец, покрытый семенем, глубоко в свою горячую, мокрую киску, потом — в тугую задницу, и впервые в жизни испытала настоящий, мощный, сокрушительный оргазм. Тело сотрясалось, мышцы сокращались, она стонала, прижимаясь лбом к холодному унитазу, задрав задницу, двигая пальцами в обеих дырочках, представляя, как этот огромный, толстый член берет ее, доминирует над ней, заполняет все ее отверстия до краев, как она принадлежит ему в этот момент, несмотря на всю свою ненависть, несмотря на всю свою гордость.

Когда волны удовольствия наконец отступили, она осталась лежать на полу, дрожа, потрясенная собой. Она ненавидела Степана. Ненавидела его грубость, его шовинизм, его презрение к ней. Но ее тело... ее тело жаждало его. Жаждало этого огромного, могучего члена, который только что покрыл ее своей сущностью.

Она приняла долгий, горячий душ, тщательно вымывая себя, почти до боли, но не могла стереть ощущение — ни с кожи, ни изнутри. Потом спустилась в спальню к мужу.

Они занялись любовью — страстно, отчаянно, почти яростно. Она села на него сверху, взяла его в себя, двигалась быстро, глубоко, целовала его, заставляя чувствовать вкус Степана на своих губах и языке. Дмитрий сначала отстранялся, но потом ответил ей с той же страстью, кончил быстро и обильно, но для нее этого было мало — слишком мало после того, что она испытала. Она лежала рядом с ним, уставшая, но не в силах уснуть, думая о толстом, длинном, пульсирующем члене, который ждал внизу, на диване.

Степан лежал в темноте гостиной, медленно гладя свой все еще твердый член, и улыбался в темноту. Он знал женщин. Знал, что ни одна не остается равнодушной, когда видит его. Эта — особенно. Она будет бороться. Будет ненавидеть себя и его. Но в конце концов придет. И когда придет — это будет сладко, очень сладко.

Он закрыл глаза и стал ждать.

Бильярд в канун Старого Нового года

Дмитрий закончил причесываться и спустился вниз, пока Елизавета еще была в душе. Он спал плохо — всю ночь ему снились тревожные, путаные сны, в которых его жена и брат сливались в одном, запретном, возбуждающем видении. Он поцеловал жену утром, заметив, что она выглядит усталой, с темными кругами под глазами — словно и она не спала.

На кухне Степан уже сидел за столом, читая спортивную страницу утренней газеты. Он был одет только в потные спортивные штаны, которые обтягивали его мощные бедра и выдавали внушительный бугорок даже в расслабленном состоянии. Глаза Степана были слегка красными — видно, никто из них этой ночью толком не спал.

Дмитрий налил себе кофе, подошел к раздвижной стеклянной двери и посмотрел на горизонт. Вдалеке виднелись огни города. Он поправил очки, собрал все свое мужество и повернулся к брату.

— Степан, — сказал он тихо, но твердо. — Я хочу, чтобы ты знал: я считаю твое поведение прошлой ночью отвратительным и аморальным. Если ты когда-нибудь попробуешь сделать что-то подобное снова, я попрошу тебя уйти.

Степан поднял глаза от газеты. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение — слабый младший брат наконец-то осмелился противостоять ему. Но потом он улыбнулся — спокойно, почти ласково.

— Прости, Дима, — сказал он. — Я был не прав. Я был пьян, возбужден и вел себя как последний придурок. Я знаю, что Елизавета меня не любит, и я обещаю — с этого момента я буду относиться к ней с уважением. По-настоящему.

Дмитрий вздохнул с облегчением. Он поблагодарил брата и ушел на работу, поцеловав жену на прощание.

Елизавета спустилась позже. Она надела свою розовую униформу официантки и зашла на кухню за кофе. Степан сидел за столом почти голый, широко расставив ноги, и его огромный бугорок под тонкой тканью был невозможен не заметить. Она постаралась не смотреть, но ее глаза все равно скользнули туда — и она почувствовала, как внутри снова вспыхнуло что-то горячее и стыдное.

Она достала из холодильника молоко и вдруг замерла, глядя на толстый, длинный огурец, лежавший на полке. Ее пальцы невольно потянулись к нему, обхватили грубую кожу... Она быстро взяла молоко и закрыла дверцу, чувствуя, как щеки горят.

Позже, уже в машине, по дороге на работу, она достала из сумки банан — большой, спелый, длинный. Посмотрев на себя в зеркало заднего вида, она поднесла его к губам... и вместо того чтобы откусить, медленно, почти гипнотизированно, затолкала его глубоко в рот, чувствуя, как он наполняет ее, как щеки растягиваются. Она застонала тихо, представив на мгновение совсем другое... Потом вынула банан, раздавила его в кулаке от злости на себя и поехала дальше.

Остаток недели прошел относительно спокойно. Степан объявил, что уедет к концу января, и Елизавета, казалось, стала счастливее — хотя на самом деле внутри нее бушевала настоящая буря. Она старалась избегать его, но когда это было невозможно, вела себя подчеркнуто вежливо — приносила ему пиво, стирала его вещи, даже не жалуясь. Но стоило остаться наедине с Дмитрием, как она снова начинала говорить, что не может дождаться, когда этот «грубый самец» наконец уйдет.

В канун Старого Нового года Степан пригласил их в бар, где работал. Он пообещал бесплатные напитки и хорошее настроение. К полуночи все трое были уже изрядно пьяны — особенно Дмитрий и Елизавета.

В какой-то момент зал сильно зашумел, Елизавета повернулась к мужу и быстро поцеловала его. Потом, увидев, что Степан стоит один, она, не думая, наклонилась через стойку и поцеловала его — сначала легко, по-родственному, но Степан схватил ее за затылок и ответил глубоко, по-настоящему, просунув язык ей в рот. Она ахнула, но не отстранилась. Вместо этого ответила ему — страстно, жадно, чувствуя, как ее соски мгновенно затвердели, а между ног стало горячо и влажно. Поцелуй длился несколько долгих секунд, пока она наконец не отстранилась, тяжело дыша, с горящими щеками и темными глазами.

Дмитрий ничего не заметил — он был слишком пьян.

Позже, уже дома, они решили поиграть в бильярд в гараже. Степан разбивал шары, когда Елизавета вернулась с тремя бутылками пива.

— Елизавета... то есть, Лиза, принеси нам еще пива, — сказал Степан, не отрываясь от игры, даже не сказав «пожалуйста».

Она замерла на полпути. Внутри снова вспыхнула ярость — на него, на себя, на то, как легко она подчиняется, как ее тело помнит его вкус, его запах, его огромный, горячий член в своих руках.

Елизавета поставила три бутылки пива на край бильярдного стола с такой силой, что одна из них слегка качнулась и зазвенела о зеленое сукно. Она выпрямилась, глядя на Степана, и в ее глазах полыхал огонь — смесь ярости, обиды и чего-то еще, более глубокого и темного, что она не хотела признавать даже самой себе.

— Вот твое пиво, — сказала она холодно, подчеркнуто не добавляя «пожалуйста». — Надеюсь, теперь ты доволен?

Степан медленно выпрямился, оперся кием о пол и посмотрел на нее сверху вниз. Его взгляд был спокойным, почти ласковым, но в нем сквозила та уверенность, которая всегда выводила ее из себя. Он был огромен на фоне гаража — широкие плечи, мощная грудь, загорелая кожа, блестевшая от легкого пота под тугой синей футболкой. Шорты хаки обтягивали его бедра, и даже в расслабленном состоянии между ними обозначался внушительный бугорок, который она теперь знала слишком хорошо.

— Спасибо, Лиза, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли издевки. Только тепло и что-то еще — понимание? — Ты всегда такая... внимательная.

Она почувствовала, как щеки вспыхнули. Он назвал ее Лизой — не Елизаветой, как когда-то, а ласково, мягко, почти интимно. И это почему-то задело ее сильнее, чем грубый приказ.

Дмитрий, уже изрядно пьяный, захохотал и хлопнул брата по плечу.

— Да она у нас золотая, — пробормотал он, чуть не уронив кий. — Всегда всех обслужит... эх, я, пожалуй, присяду на минутку...

Он опустился на старый кожаный диван в углу гаража, который они когда-то купили на распродаже, и почти сразу его голова склонилась на грудь. Через минуту он уже тихо похрапывал, бутылка пива выскользнула из пальцев и покатилась по полу.

Елизавета и Степан остались одни.

Она стояла у стола, держа кий обеими руками, как щит. Сердце стучало где-то в горле. В гараже пахло машинным маслом, старой кожей, пивом и еще чем-то — теплым, мужественным, знакомым теперь до боли. Запахом Степана.

— Твой ход, — сказал он спокойно, делая шаг в сторону, чтобы освободить ей место у стола.

Она подошла, нагнулась над зеленым сукном, чтобы сделать удар. Униформа официантки — розовая блузка и короткая юбка — натянулась на ее фигуре. Полная грудь слегка вывалилась вперед, соски, все еще чувствительные после вчерашнего, терлись о тонкую ткань бюстгальтера. Высокий, круглый зад приподнялся, юбка задралась чуть выше середины бедер, открывая гладкую кожу. Она почувствовала на себе его взгляд — тяжелый, горячий, почти осязаемый — и внутри снова вспыхнуло то самое предательское тепло, которое она так ненавидела.

Удар вышел неровным. Шар отлетел в сторону.

Степан тихо рассмеялся — не зло, а мягко, почти ласково.

— Ты сегодня не в форме, Лиза. Может, тебе помочь?

Он подошел сзади, не касаясь, но она почувствовала тепло его тела, его дыхание у своего виска. Он наклонился, его рука легла поверх ее руки на кие — большая, теплая, с мозолями от мотоцикла и работы. Его грудь почти касалась ее спины. Она почувствовала, как его член — даже в расслабленном состоянии такой большой — прижался к ее ягодице через тонкую ткань шорт.

— Вот так, — прошептал он ей прямо в ухо, и его голос был низким, бархатистым, как в тот момент, когда она держала его в руках вчера. — Медленно... спокойно... чувствуй вес... чувствуй, как шар катится...

Она не могла дышать. Его запах — смесь мыла, мужского пота и чего-то первобытного — обволакивал ее. Рука Степана направляла ее, и она сделала удар. Шар закатился точно в лузу с тихим стуком.

— Видишь? — сказал он, не убирая руку. Его пальцы слегка погладили ее запястье. — Иногда нужно просто... довериться.

Елизавета резко выпрямилась и отстранилась, чувствуя, как горячая волна приливает к лицу, к груди, между ног.

— Не смей меня учить, — сказала она, но голос вышел хриплым, дрожащим. — И не смей... не смей так ко мне прикасаться.

Степан посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах не было насмешки. Только темное, тяжелое понимание.

— Ты вчера не отстранялась, — сказал он тихо. — Ты стонала, Лиза. Ты кончила от моей спермы на своих пальцах. Я слышал тебя через стену.

Она ахнула, как от удара. Стыд и возбуждение смешались в ней в одну невыносимую смесь.

— Заткнись, — прошептала она. — Я ненавижу тебя. Ты... ты грубый, самодовольный... самец. Ты думаешь, что все женщины должны падать перед тобой на колени только потому, что у тебя... потому что ты...

— Потому что у меня большой член? — закончил он за нее, и в его голосе не было ни капли вульгарности. Только честность. — Да. Я знаю, что ты так думаешь. И знаешь что? Ты права. Но дело не только в размере, Лиза. Дело в том, как ты на него смотрела. Как твои руки дрожали. Как твое тело... просило.

Он сделал шаг ближе. Она отступила, пока не уперлась спиной в бильярдный стол. Кий выпал из ее рук и покатился по полу.

Степан остановился в полушаге. Он не прикасался. Просто смотрел. Его глаза медленно скользнули по ее лицу, по шее, по груди, где соски уже явно проступали сквозь блузку, по талии, по бедрам, по ногам.

— Ты красивая, — сказал он просто. — Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. И ты заслуживаешь того, чтобы тебя... чувствовали. По-настоящему.

Елизавета чувствовала, как дрожат колени. Внизу живота пульсировало — тяжело, сладко, предательски. Она вспомнила вчерашнее: его огромный, горячий член в своих руках, как он пульсировал, как извергался, как его семя обжигало кожу, как она потом жадно слизывала его с пальцев, заталкивала в себя...

— Не подходи, — прошептала она, но в голосе не было силы.

Степан медленно поднял руку и провел костяшками пальцев по ее щеке — едва касаясь, почти невесомо. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Я не буду ничего делать, чего ты сама не захочешь, — сказал он тихо. — Но я знаю, Лиза... что ты хочешь. И я жду. Когда ты будешь готова... я буду здесь.

Он повернулся и ушел в дом, оставив ее стоять у бильярдного стола, дрожащую, мокрую, разрывающуюся от противоречий.

Елизавета опустилась на диван рядом со спящим мужем. Дмитрий похрапывал, совершенно беспомощный. Она смотрела на него — на его худощавое лицо, на очки, съехавшие на нос, — и чувствовала одновременно нежность и... жалость. Он любил ее. Он был хорошим мужем. Но он никогда не заставлял ее чувствовать себя так, как Степан. Никогда не заставлял ее тело пылать от одного только взгляда.

Она закрыла глаза и увидела перед собой Степана — огромного, уверенного, с этим невероятным, могучим членом, который теперь жил в ее памяти, в ее снах, в ее теле.

«Я ненавижу его», — шептала она про себя, но рука уже скользнула под юбку, пальцы нащупали мокрые трусики. Она была насквозь мокрая. От одного его прикосновения, от одного его слова.

Она быстро, стыдливо довела себя до тихого, острого оргазма, прикусив губу, чтобы не застонать, пока муж спал рядом. Волна прошла, но облегчения не принесла. Только еще большую пустоту и еще более сильное желание.

Позже, когда они все легли спать — Дмитрий в спальне, Степан на диване в гостиной, — Елизавета долго лежала без сна. Она слушала тишину дома, слышала, как где-то внизу тихо ходит Степан, как льется вода в ванной, как скрипит диван под его весом.

Она представила, как он лежит там, голый, огромный, и гладит себя, думая о ней. Представила, как его мощная рука движется по толстому стержню, как он стонет ее имя...

В два часа ночи она не выдержала.

Елизавета тихо встала, надела короткий шелковый халат поверх ночной рубашки и босиком спустилась по лестнице. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно во всем доме. Она шла, как во сне — медленно, почти не дыша, чувствуя, как прохладный воздух ласкает ее голые ноги, как ткань халата скользит по чувствительным соскам.

В гостиной было темно, только лунный свет падал через окно. Степан лежал на диване — огромный, покрытый простыней до пояса. Грудь его медленно вздымалась. Он не спал. Она чувствовала это.

— Лиза, — тихо сказал он в темноту, даже не открывая глаз. Голос был низким, хриплым от желания. — Я знал, что ты придешь.

Она остановилась в двух шагах от дивана. Руки дрожали.

— Я... я не знаю, почему я здесь, — прошептала она. — Я ненавижу тебя. Ты... ты все разрушаешь. Мой брак. Мое представление о себе. Я... я феминистка, я умная, я...

— Ты женщина, — сказал он просто, открывая глаза. В темноте они блестели. — Настоящая. Страстная. И ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя.

Он откинул простыню. Он был полностью голый. Его член — уже полуэрегированный, огромный, тяжелый — лежал на животе, пульсируя, наливаясь силой. Даже в полумраке она видела, как он толст, какой он венозный, как красиво лежит на его мускулистом животе.

Елизавета ахнула, но не убежала. Вместо этого сделала шаг ближе. Потом еще один.

— Только... только руками, — прошептала она, опускаясь на колени у дивана. — Как вчера. Больше ничего. Я... я не могу. Я замужем. Я люблю Диму...

Степан не ответил. Он просто смотрел на нее — спокойно, терпеливо, с той тихой уверенностью, которая сводила ее с ума.

Она протянула руку. Пальцы коснулись горячей, бархатистой кожи. Он сразу отозвался — член дернулся, стал тверже, длиннее. Она обхватила его обеими руками, как вчера, и начала медленно двигать. Вазелина не было, но ее ладони были влажными от собственного возбуждения, и это оказалось даже лучше — скользко, горячо, интимно.

Степан тихо застонал, его бедра слегка приподнялись. Его рука легла ей на голову — не грубо, а нежно, пальцы запутались в ее длинных каштановых волосах.

— Ты такая красивая, когда делаешь это, — прошептал он. — Твои глаза... твои губы... твои груди... они так и просят, чтобы их коснулись.

Она стонала тихо, не отрывая взгляда от его члена. Он рос в ее руках — становился огромным, почти двадцатисемисантиметровым, толстым, как ее запястье. Головка блестела от смазки. Она хотела... она так хотела взять его в рот. Почувствовать вкус. Почувствовать, как он заполняет ее горло.

Но она сдерживалась. Только руки. Только это.

Его дыхание участилось. Он начал двигать бедрами в такт ее движениям — медленно, глубоко, как будто уже трахал ее. Она почувствовала, как его яички подтянулись, как член стал еще тверже, еще горячее.

— Лиза... — прохрипел он. — Я сейчас...

Она не отстранилась. Вместо этого наклонилась ближе, приоткрыла губы — и горячая, густая струя первой же выстрелила ей прямо в рот. Она ахнула, но не убралась. Глотнула. Потом еще одна, еще — мощные, обильные толчки, которых хватило бы на троих. Семя заполнило ее рот, стекло по подбородку, на шею, на грудь, на ночную рубашку. Она продолжала двигать руками, выкачивая из него все, пока он не застонал и не обмяк в ее ладонях.

Когда все закончилось, она сидела на коленях, дрожа, вся в его семени, с полным ртом его вкуса. Она смотрела на него — на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас лежал перед ней совершенно открытый, уязвимый, и смотрел на нее с такой нежностью и благодарностью, что у нее перехватило дыхание.

Она медленно проглотила остатки, облизала губы, потом пальцы. Потом, не говоря ни слова, поднялась и ушла наверх.

В ванной она снова сделала то же, что и вчера, — собрала его семя с тела, слизала, затолкала пальцами в киску и в задницу, довела себя до еще одного, еще более сильного оргазма, приглушая стоны рукой. Потом долго стояла под горячим душем, смывая все, но не в силах смыть ощущение — его вкус, его запах, его тепло внутри себя.

Когда она вернулась в спальню, Дмитрий спал. Она легла рядом, прижалась к нему, но думала только о Степане.

Утром, когда она спустилась на кухню, Степан уже пил кофе. Он посмотрел на нее — спокойно, с тихой улыбкой — и сказал только одно слово:

— Спасибо.

Елизавета не ответила. Она просто подошла, налила себе кофе и села напротив. Их взгляды встретились.

И в этом взгляде было все — и ненависть, и желание, и понимание, и обещание.

Что-то между ними изменилось навсегда.

И она знала: это только начало.

Следующее утро было тихим и солнечным — редкий для января день, когда морозный воздух казался хрустальным, а солнце заливало кухню золотым светом. Елизавета стояла у плиты, размешивая яичницу, и старалась не смотреть на Степана, который сидел за столом с газетой, одетый только в те же потные штаны, что и вчера. Дмитрий еще спал наверху — он всегда тяжело переносил алкоголь.

Воздух между ними был густым, заряженным. Она чувствовала на себе его взгляд — не наглый, не требовательный, а... теплый. Почти нежный. И это пугало ее больше всего.

— Лиза, — тихо сказал он, не отрываясь от газеты. — Вчера ночью... это было...

— Не говори об этом, — прервала она резко, но голос вышел мягче, чем она хотела. — Это... это была ошибка. Я была пьяна. Я... я никогда так не поступаю.

Степан отложил газету и посмотрел на нее. Его глаза были спокойными, глубокими.

— Ты не была пьяна, — сказал он просто. — И ты не ошиблась. Ты сделала то, что хотела. То, чего боялась хотеть.

Она поставила сковородку на плиту сильнее, чем нужно. Яичница зашипела.

— Я замужем, Степан. У меня есть муж. Хороший муж. Я люблю его. И я... я не какая-то шлюха, которая будет... будет делать такое с братом своего мужа только потому, что у него большой...

Она не договорила. Слова застряли в горле.

Степан встал. Он подошел к ней — медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Он остановился в полушаге, и она почувствовала его тепло, его запах — теперь уже знакомый до боли.

— Ты не шлюха, — сказал он тихо. Голос был низким, серьезным. — Ты женщина, которая наконец-то начала чувствовать свое тело. По-настоящему. И это не плохо. Это... красиво. Ты красива, когда теряешь контроль. Когда стонешь. Когда кончаешь от моего семени на своих пальцах.

Елизавета закрыла глаза. Картинки вчерашней ночи вспыхнули перед ней — его огромный член в ее руках, его семя во рту, на ее груди, как она жадно глотала, как потом доводила себя до оргазма в ванной, представляя, что это он внутри нее...

— Перестань, — прошептала она, но не отодвинулась, когда он поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми, грубоватыми от работы. Они скользнули по ее коже — вниз, по шее, к ключице, где край халата приоткрылся, открывая верх полной, тяжелой груди.

— Твое тело помнит, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось ее уха. — Оно помнит, как хорошо было вчера. Как правильно. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, Лиза. Но ты не можешь ненавидеть то, что чувствуешь, когда я рядом.

Его пальцы скользнули чуть ниже — под край халата, коснулись верхнего склона груди, потом — соска, который уже был твердым, чувствительным. Она ахнула, но не остановила его. Вместо этого прижалась к нему — грудью к его голой груди, бедрами к его бедрам, чувствуя, как его член — уже твердый, огромный — прижимается к ее животу через тонкую ткань штанов.

— Степан... — прошептала она, и в этом имени было и мольба, и предупреждение, и желание.

Он наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, языком, как в ту ночь на барной стойке. Она ответила — жадно, отчаянно, обвив руками его шею, прижимаясь всем телом. Его руки скользнули вниз — на ее талию, на бедра, на высокий круглый зад, который он сжал обеими ладонями, приподнимая ее на носки.

Поцелуй длился долго — слишком долго. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Ее халат распахнулся, грудь была почти обнажена, соски терлись о его кожу. Его член пульсировал между ними — горячий, требовательный.

— Я хочу тебя, — сказал он просто, глядя ей в глаза. — Не только руками. Не только во рту. Я хочу войти в тебя. Хочу почувствовать, как твоя киска растягивается вокруг меня. Хочу кончить глубоко внутри, пока ты стонешь мое имя.

Елизавета дрожала. Ее тело кричало «да». Ее разум кричал «нет».

— Я не могу, — прошептала она, но даже сама не поверила своим словам. — Дима... он проснется. И я... я не готова. Я... я боюсь, что если мы это сделаем... я уже никогда не смогу остановиться.

Степан посмотрел на нее долгим взглядом. Потом кивнул — медленно, с уважением.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Но знай, Лиза... я не уйду, пока ты не признаешь это. Пока ты не признаешь, что хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. И когда ты признаешь... я возьму тебя так, как никто никогда не брал. Так, как ты заслуживаешь.

Он поцеловал ее еще раз — коротко, почти нежно — и отошел к столу, как будто ничего не произошло.

Елизавета стояла у плиты, дрожа, вся мокрая, с распахнутым халатом, и смотрела ему в спину — на широкие плечи, на мускулистую спину, на то, как его член все еще напряженно выпирал под штанами.

Она ненавидела его.

И она хотела его больше, чем когда-либо хотела кого-либо в своей жизни.

Дмитрий спустился через десять минут — сонный, с головной болью, ничего не подозревая. Он поцеловал жену в щеку, поблагодарил за яичницу и сел за стол напротив брата. Они заговорили о чем-то обыденном — о работе, о погоде, о планах Степана уехать в конце января.

Елизавета слушала их, ставила тарелки, улыбалась, когда нужно было улыбаться... но внутри нее бушевала буря.

Позже, когда Дмитрий ушел в душ, Степан подошел к ней сзади, пока она мыла посуду, и тихо сказал ей на ухо:

— Сегодня вечером, когда он уснет... приходи ко мне снова. Только не руками. Я хочу почувствовать твои губы. Хочу кончить тебе в рот, пока ты смотришь мне в глаза.

Она не ответила. Но когда он ушел, она почувствовала, как между ног снова потекло — горячо, обильно, предательски.

И она знала, что придет.

Потому что уже не могла не прийти.