Мы зашли в квартиру. В мою крепость. В место, которое пахло деревом, ванилью и стиральным порошком. Обычная двушка в панельной пятиэтажке, но я вкладывал в неё душу. Здесь каждая царапина на паркете была оставлена ножкой кроватки Сережи, здесь Кира развесила свои дурацкие постеры с лавандой, здесь на холодильнике висели рисунки сына.

Сейчас эта крепость превращалась в осажденную твердыню. Я впустил врага внутрь. Четверо мужиков ввалились в прихожую, сразу заполнив её. Саня с ходу сунул нос в открытую дверь спальни, Миша начал с интересом разглядывать полку с книгами, а Вован и Колян просто стояли и хлопали глазами, как щенки, которых привели на новую территорию.

Я захлопнул входную дверь. Звук вышел слишком громким, слишком окончательным.

— Красиво живёшь, Димон, - повторил Саня, проходя в коридор.

И тут его взгляд упал на сушилку для белья, стоящую в углу. Металлическая стойка, которую Кира притащила из Икеи. На ней, как боевые знамена, висели выстиранные вещи. Моя рубашка. Полотенце. Детская футболка Сережи с динозавром. И... трусики Киры.

Красные. Кружевные. Маленький треугольник ткани, который в моих руках всегда казался чем-то интимным, хрупким, почти священным. То, что видит только муж. Саня увидел их раньше меня. Он шагнул к сушилке, и прежде, чем я успел среагировать, его грязная, жилистая рука сняла трусики с прищепки.

Мир замер на секунду. Он поднес их к лицу. Я смотрел, окаменев, на то, как этот опухший мужик с красными прожилками на щеках прижимает тонкую ткань к своему носу. Он вдохнул. Медленно, со вкусом, закрыв глаза. Аромат свежестиранного белья. Саня открыл глаза, его губы растянулись в сытой, плотоядной ухмылке.

— Вот это я понимаю, женщина в доме, - протянул он, смакуя каждое слово. Он повертел красные трусики на пальце, как трофей. - Повезло тебе, Димон. Девка у тебя что надо. С такой жить, не тужить.

Миша за его спиной хрюкнул от смеха. Колян и Вован переглянулись с одобрительными ухмылками. Они все смотрели на меня. Ждали реакции.

— Хорош, Сань, - выдавил я что-то невнятное. - Положи...

— Да я ж с уважением, - он аккуратно, почти нежно, повесил трусики обратно на сушилку. - Просто оценил. Хорошая женщина, это важно.

Я схватил сушилку вместе с бельем, трясущимися руками и, не говоря ни слова, понес в спальню. Затолкал её за дверь, словно пряча улики. Закрыл дверь, оставив нашу семейную святыню там, за баррикадой. Выдохнул.

— Идемте на кухню, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. - Быстро посидим, и всё.

Саня сел во главе, как хозяин жизни. Миша рядом, облокотившись локтями на клеенку, которую Кира на днях постелила новую с подсолнухами. Вован и Колян примостились на шаткой табуретке, которую я всегда хотел починить. Я достал из холодильника банку соленых огурцов, порезал хлеб, наскоро настрогал сало. Руки дрожали, нож прыгал по доске. Потом открыл бутылку. Водка пахла спиртом и чем-то аптечным. Разлил всем по рюмкам. Граненые, советские, Кирины. Налил ровно по сорок грамм, как учил Ваня. Рюмку.

— Ну, будем, - сказал Саня, поднимая рюмку. - За здоровье Димона. Чтоб нервы как канаты были.

— Будем, - буркнул я.

Мы чокнулись, звеня стеклом. Я опрокинул рюмку в рот. Водка обожгла горло, растеклась теплом по пищеводу, ударила в нос и глаза. Я закусил огурцом, хрустнул. И о, чудо напряжение начало отпускать. В груди перестало колоть, плечи опустились, челюсть разжалась. Я выдохнул, и этот выдох был первым свободным выдохом за последние три недели. Бутылка закончилась почти сразу. Пустая стекляшка сиротливо звякнула, когда я поставил её на пол. Четверо мужиков смотрели на меня выжидающе.

— Да уж, Димон, - Саня крякнул, потер грудь. - Хорошо сидим, душевно. Может, отправим пацанов за добавкой? Чтоб уж по-настоящему, как люди?

Я колебался секунду. Мозг, который я пять лет держал в ежовых рукавицах, попытался возразить. Но эйфория от первой рюмки была слишком сладкой. Слишком желанной после стольких бессонных ночей.

— Можно, - услышал я свой голос. Словно чужой.

Я полез в карман джинсов. Там лежали последние деньги. Две пятитысячные купюры, свернутые в трубочку. Я развернул одну, помятую, протянул Коляну - тому, что потише.

— На, - сказал я. - Только сдачи принеси.

— Ага, - Колян схватил купюру, и его мутные глаза загорелись живым, почти человеческим огнем. - Сделаем в лучшем виде.

— Пойдем, Миш, подсобишь.

— Давай, бизнесмен, - бросил он. - Жди.

Хлопнула входная дверь. В квартире стало тише. Остались я, Вован и Саня. Я выдохнул, откинулся на спинку стула. Водка приятно грела внутри, размягчала грани.

— Нормально вы живёте, Дим, - подал голос Вован. Он оглядывал кухню с плохо скрываемой завистью. - Холодильник новый. Стол. Обои нормальные. А мы в общаге, как бомжи.

— Везёт, - односложно бросил Саня.

— Не везёт, - поправил я, чувствуя, как язык распускается. - Вкалываешь двадцать лет, кредиты, ипотека, всё через жопу. А всё равно пусто.

— Деньги - зло, - философски заметил Вован и потянулся к пустой бутылке, будто надеялся, что там что-то осталось.

Мы болтали о ерунде. О погоде. О том, как дорог бензин. Я почувствовал себя почти нормальным. Вован и Саня перестали быть колдырями. Они стали просто мужиками, с которыми можно выпить и поговорить.

Миша и Колян вернулись быстро. Через пятнадцать минут, не больше. Я услышал топот на лестнице, звук открывающейся двери и довольные голоса. В руках они несли тяжелые пакеты. Звяканье стекла говорило само за себя.

— Полный фарш! - объявил Миша, вываливая содержимое на стол.- Деньги все потратили, как ты велел.

— Я велел сдачу принести, - мой голос прозвучал слабо.

— Сдача? - Миша усмехнулся, глядя на Саню. - А ты слышал, Сань? Он про сдачу говорит. Димон, мы ж для тебя старались. Чтоб всем хватило. Ты ж хотел нервы лечить. А разве поллитрой вылечишь?

Саня назидательно поднял палец:

— Не скупись, Димон. Скупой платит дважды. Деньги бумага. А душа - она одна. Потом наработаешь.

Я хотел возразить, но водка сделала своё дело. Меня накрыло волной умиротворения. И правда, какая к черту сдача? Кредиты не отдашь, а сегодня можно же хоть сегодня не думать о них? Можно же хоть один вечер побыть человеком?

Саня ловко, с опытом бармена, открыл одну бутылку, вторую, третью. Разлил. На столе появилась селедка, нарезанная неровными кусками, лук кольцами, хлеб.

— Ну, за компанию! - провозгласил Саня. - За то, чтобы Димон свои проблемы решил. И чтоб бабло к баблу!

Мы выпили вторую. Потом третью. Я перестал считать. Водка перестала жечь, стала течь как вода. Голова сделалась легкой, как воздушный шар. Все страхи, все цифры из отчета, все угрозы банков они ушли. Просто исчезли. Остался только теплый, вязкий покой.

И в этом покое я вдруг посмотрел на Мишу и не увидел врага. Я увидел старого знакомого. Одноклассника. С которым мы сидели за одной партой, бегали из столовки, смотрели на девчонок.

— Миш, - я вдруг заговорил, чувствуя, как язык заплетается. - А помнишь, как ты мне в пятом классе поджопников давал?

Миша поперхнулся селедкой, потом заржал. Громко, искренне.

— А то! - заорал он. - Ты вечно под руку лез! И рюкзак твой вечно мне мешал! Я ж тебя, Димон, не со зла. Так, игрались.

— Игрались, - согласился я, и вдруг засмеялся вместе с ним. - А как ты меня в лужу толкнул?

— А ты хлюпик был! - Миша хлопнул меня по плечу, и от этого хлопка я не съежился, а ощутил братскую тяжесть. - Сейчас-то вон какой жлоб. А был дохляк.

— Поумнел, - поддакнул Саня, довольно кивая. - Правильно, мужики. Детство вспомнить это святое.

Саня начал рассказывать, как зарабатывал авторитет на районе. Как стоял за ларьками. Как однажды ему пожал руку сам Степаныч смотрящий. «Пожал руку, представляешь? - с гордостью говорил Саня, раздувая ноздри. - Сказал: "Молодец, Саня, правильно пацаном растешь"».

Вован, Колян и Миша закивали, глядя на Саню с неприкрытым обожанием.

— Степаныч - это легенда, - прошептал Вован. - Его до сих пор уважают. А он тебе руку пожал. Круто, Саня.

Я смотрел на их лица, грубые, обветренные, с красными прожилками и мутными глазами и вдруг понял, что они не колдыри. Не отбросы общества. Они мои люди. Моя стая. Они понимают меня, а я их. Ведь у всех у нас одна судьба, страна кинула, бизнес кинул, банки кинули. А мы остались.

— Вы настоящие, - услышал я свой голос. - А там, в офисе... фуфло. Продажные твари.

Саня поднял рюмку:

— За правду, Димон. За настоящих мужиков.

Мы выпили снова. Жизнь заиграла новыми красками, яркими, кислотными, пьяными. Все мысли о кредитах, о дядюшке Ли, о зависшем на таможне товаре ушли на второй план. Казалось, что я сижу не с колдырями, а с самыми верными друзьями, которых у меня никогда не было. Миша перестал быть хулиганом, Саня - алкашом. Они стали старшими братьями, наставниками, гуру. Я чувствовал себя своим. Наконец-то своим.

Время полетело быстро. Мы пили, говорили, снова пили. Пустые бутылки выстраивались в ряд на полу. На столе среди селедочных костей и хлебных крошек плавали лужицы водки. Одна. Потом полбутылки. Я перестал различать голоса, они слились в общий гул, как шум прибоя.

И вдруг звонок в дверь. Резкий, трезвый, требовательный. Звук, который пробил пьяную пелену.

— Кто это? - спросил Саня, поднимая бровь.

— Кира, наверное, - пробормотал я, пытаясь встать. Ноги не слушались, пол уходил из-под ног. - Рано пришла. Сказала же, к вечеру.

Я пошел открывать. Каждый шаг давался с трудом, я цеплялся за стены, за косяки. В коридоре меня качнуло, и я едва не врезался в вешалку. «Держись, - приказал я себе. - Не показывай, что пьян. Держи лицо».

Открыл дверь. На пороге стояла Кира. Моя красавица Кира. В том самом синем платье, которое так хвалил Саня. Платье было слегка помято, волосы растрепались, на щеках горел неровный румянец, а глаза большие карие глаза блестели каким-то лихорадочным, пьяным блеском.

Рядом с ней стояла девушка. Невысокая, пышная, в облегающем розовом платье. Она улыбалась, чуть покачиваясь.

— Дима, - Кира шагнула в прихожую и поцеловала меня в щеку. От неё пахло шампанским и духами. - Это моя подруга Оля. Помнишь, я говорила? С работы. Мы с дня рождения. Думали, домой, а потом Оля говорит: "А давай к вам, немного еще посидим?" Немного, совсем чуть-чуть.

В руках у Киры был пакет. Из него выглядывали горлышки двух бутылок. Мартини. Белое вино.

— Кира, - начал я, с трудом ворочая языком. - Я тут с друзьями встретился. Неожиданно. Мы тоже решили посидеть немного. Но они скоро уйдут. Правда.

— Друзья? - Кира склонила голову набок, как птичка. - Какие друзья?

В этот момент из кухни выглянул Саня. Рюмка в руке, улыбка до ушей.

— А вот и хозяйка! - прогремел он на всю квартиру. - Кирочка, заходи! Рады видеть! А это, значит, подружка? Оля? Очень приятно!

Кира, вместо того чтобы удивиться или возмутиться, улыбнулась. Улыбнулась пьяной, расслабленной улыбкой.

— Здравствуйте, - сказала она, проходя в коридор. - Простите, мы не вовремя?

— Какое не вовремя! - Саня уже выплыл навстречу, широко раскинув руки. - Праздник продолжается! Чем больше народу, тем веселее! Заходите, красавицы, не стесняйтесь.

Оля хихикнула и тоже шагнула внутрь.

Я стоял в коридоре, пытаясь переварить происходящее. Это была не та Кира, которая кричала на меня пять лет назад за пьянку. Это была какая-то другая Кира, легкая, согласная на всё, смазанная, как акварель под дождем.

Они прошли на кухню. Я поплелся следом, чувствуя, как пол под ногами ходит ходуном.

На кухне Саня уже хозяйничал вовсю.

— Тесно! - командовал он. - Давайте расширяться! У вас стол раздвижной, Димон?

— Да, - я кивнул. - Там защелки сбоку.

— Миша, Вован, подсобите!

Миша с Вованом подошли к столу, начали шарить руками снизу. Саня пыхтел, командовал. С горем пополам, с грохотом и звоном посуды, стол раздвинулся. Появилось дополнительное место. Кира принесла из комнаты еще два стула.

Вскоре на кухне сидели все. Я - во главе, рядом Кира и Оля. Напротив Саня, Миша, Вован, Колян. Тесно, плечом к плечу, как в переполненном вагоне метро.

Саня поднял рюмку:

— За прекрасных дам! За Киру и Олю! За то, что украшают нашу жизнь!

— Украшают! - рявкнули мужики.

Кира улыбнулась, подняла свой бокал с мартини. Оля тоже.

— За встречу, - сказала Кира и выпила.

Я выпил водку. Теперь она шла легко, как сок.

Разговор завязался сам собой. Саня рассказывал анекдоты, пошлые, банальные, но Кира смеялась. Она смеялась громко, откидывая голову назад, обнажая шею. Миша что-то шептал Оле на ухо, та хихикала и шлепала его по плечу. Вован рассказывал, как однажды работал на стройке и упал с лесов, выжил чудом. Кира слушала с раскрытым ртом, как маленькая девочка.

«Они же просто общаются, - думал я сквозь водочный туман. - Дружеское общение. Что здесь такого?»

Я видел, как мужики смотрят на мою жену. Как их глаза скользят по её фигуре, по вырезу синего платья, по стройным ногам. Но тогда мне казалось, что это просто восхищение. Ну, как можно не восхищаться? Она же красивая. И они с уважением смотрят, потому что она жена их товарища. Их друга детства. Димона.

Потом Саня поднял тост за меня - «за успешного бизнесмена, который нас сегодня угощает». Я выпил, не жмурясь.

Потом Миша поднял тост за любовь. Я выпил снова. Потом Колян поднял тост за женщин, а Вован за мужскую дружбу.Я перестал различать тосты. Перестал различать лица. Всё слилось в одно теплое, текучее пятно. Оля и Миша куда-то вышли на балкон, кажется. Кира сидела всё ближе к Сане. Он рассказывал ей что-то, жестикулируя, и она слушала, подперев голову рукой.

— А ты знаешь, Сань, - услышал я её голос. - Дима никогда про тебя не рассказывал. А ты интересный.

Я хотел что-то сказать, но язык не слушался. Водка накрыла меня с головой, как океанская волна. Рука, лежавшая на столе, стала тяжелой, как бревно. Голова чугунной.

«Только чуть-чуть расслаблю мышцы шеи, - подумал я. - Минуту. Одну минуту...»

Я положил голову на руку. Потом на стол. Щекой на холодную клеенку с подсолнухами.

Это была роковая ошибка. Я провалился в глубокий, черный сон, как в открытый люк.

Я не помню, сколько времени прошло. Может, час. Может, два.

Обрывками, как обрывки старой пленки, передо мной вспыхивали картинки. Я проваливался в них, а потом снова тонул в черноте. Первое пробуждение. Я поднял голову от стола. На кухне играла музыка из телефона, который поставили на табуретку. Кто-то танцевал. Я разлепил глаза липкие, склеенные сном и алкоголем.

Посреди кухни кружились Кира и Саня. Моя жена в своем синем платье и этот опухший мужик в спортивных штанах. Кира была совсем пьяная. Её глаза мутные, ничего не соображающие смотрели сквозь пространство. Она улыбалась, запрокинув голову, и её руки лежали на плечах Сани. Саня держал её за талию, и его пальцы, грязные, с желтыми ногтями, вдавливались в синюю ткань.

«Танцуют, - подумал я отстраненно. - Ничего страшного. Танцуют».

Рядом, у холодильника, Миша прижимал к себе Олю. Его рука лежала на её пышной попе, он мял её, как тесто. Оля не была против. Она смотрела на Мишу, улыбалась пьяной, блаженной улыбкой, и что-то шептала ему на ухо.

Вован и Колян сидели за столом, вцепившись в рюмки. Их взгляды были хищными, голодными. Они смотрели на танцующих, на Киру, на Олю и облизывались. Им, тем, кто каждый день начинал с опохмела и заканчивал в драке, нужна была доза больше, чем нам, обывателям, пьющим только по праздникам. Они не напивались они насыщались. И сейчас они насыщались видом женской плоти.

Я снова провалился в сон. Второе пробуждение. Меня трясут за плечо. Чья-то рука маленькая, теплая, с аккуратным маникюром. Кирина.

— Дима! Дима!

Я с трудом поднял голову. Свет резанул по глазам. Рядом стояла Кира, наклонившись ко мне. Её лицо было взволнованным, но не испуганным. Румянец на щеках был ярким, неестественным, а губы помада размазалась казались припухшими.

— Ты чего? - спросил я сипло.

— Ты спишь, - сказала она. - А мы... мы веселимся.

— Да он в отключке, Кир, - раздался голос Сани откуда-то сбоку. - Смотри на его глаза. Он не понимает, где находится и что происходит.

Саня стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. На его лице застыла странная усмешка, понимающая, снисходительная.

— Водки много выпил, - сказал он. - Не привык. Ты не волнуйся, мы тут присмотрим за всеми.

Кира посмотрела на меня. Её взгляд был мутным.

— Спи, - сказала она тихо. - Всё хорошо.

Она выпрямилась и отошла. Саня взял её за руку и повел обратно.

Я снова провалился. Но перед тем, как чернота поглотила меня, я услышал звук. Глухой, ритмичный, приглушенный стеной. Стон.

Стон девушки. Где-то за дверью спальни. Комнаты, куда я запер сушилку с Кириными трусиками.

Стон повторился. Долгий, тягучий.

«Спи, - прошептал мой пьяный мозг. - Тебе показалось».

Я уснул.

Третье пробуждение. Самое страшное.

Кто-то потрепал меня по голове. Грубая, тяжелая ладонь. Я открыл глаза.

Передо мной стояли Саня и Миша. Оба без футболок, в одних семейных трусах. Миша в серых в полоску, Саня в черных, драных. Их лица были радостными, возбужденными. Красные, потные, с блестящими глазами. На столе появилась новая бутылка водки почти полная. Откуда? Я не помнил.

— О, очухался, - сказал Саня, глядя на меня сверху вниз. - А мы тут, Димон, без тебя не скучали.

Он разлил водку по рюмкам. Жидкость булькнула, разбрызгиваясь по клеенке. Миша взял свою рюмку, Саня свою. Они чокнулись, не глядя друг на друга, и выпили залпом. Ничем не закусили. Просто выдохнули, крякнули и поставили пустые рюмки на стол.

Потом Саня обернулся к Мише. Его голос был громким, пьяным, ликующим.

— Бля, - сказал он, ухмыляясь во весь рот. - Давно хотел её. Как увидел в первый раз во дворе, понял, что надо. Ходила такая фифа, нос воротила. А сейчас посмотри, он кивнул в сторону спальни, откуда всё еще доносились приглушенные звуки. - Дырка у неё что надо. Узкая. Огонь баба.

Миша заржал, обнажив желтые зубы.

— Моя тоже не промах, - сказал он, потирая грудь. - Ольга - огонь. Сразу вцепилась, не оторвать было. Мы с ней два захода сделали, пока ты с первой возился.

Саня похлопал меня по плечу тяжелой, липкой ладонью.

— Молодец, Димон, - сказал он, и его голос сочился фальшивой добротой. - Сохранил её для нас. В целости. Спасибо тебе, друг.

Он повернулся и, покачиваясь, направился к спальне.

— Не отключайся, Димон, - бросил Миша на ходу. - Сейчас мы ещё по одной организуем.

Они скрылись за дверью спальни. Дверь не закрылась плотно - осталась щель.

А потом я услышал стоны. Два голоса. Два женских голоса. Один низкий, грудной, чужой. Наверное, Оля. А второй...

Второй был до боли знакомым.

Тонкий, прерывистый, срывающийся на полувздохе, на полуслове. Голос, который я слышал. Голос, который шептал люблю на ухо. Голос Киры.

Она стонала. Сначала тихо, потом громче. А потом закричала глухо, сдавленно, как будто ей зажали рот. Я сидел за столом, в своей собственной квартире. На кухне, где ещё утром Кира жарила мне яичницу. На клеенке с подсолнухами, которую она купила на прошлой неделе. Рядом стояли пустые бутылки, валялись селедочные головы, грязные рюмки.

Голова была тяжелой, как чугунный котел. Тело не слушалось. Я попытался встать и не смог. Ноги одеревенели, руки тряслись. Я попытался закричать и не смог. Из горла вырвался только сиплый, мышиный писк.

Из спальни донесся новый звук. Скрип пружин. Частый, ритмичный. И Кира снова застонала уже не больно, а как-то по-другому. Там, в этом стоне, мне послышалось удовольствие. Я опустил голову на стол, на ту же лужу разлитой водки. Щекой в селедочное масло. И закрыл глаза.

(от автора)

Надеюсь вам нравится. Спасибо за ваши оценки. Следующая часть доступна на моей странице https://boosty.to/repertuar