МОРСКАЯ КОРОВА

Предисловие

Вода в огромном стеклянном резервуаре была ледяной. Даже толстый, плотный слой подкожного жира, который теперь обтягивал моё массивное, тяжёлое тело, не мог полностью защитить меня от этого пронизывающего, кусающего холода. Я медленно двигала мощным хвостом, поддерживая себя в толще воды, и ждала. Ждала их — своих мужей, своих самцов. Моя щель уже пульсировала в предвкушении, хотя я и стыдилась этого.

Они всегда приходили, когда я была готова. Впрочем, их это не слишком волновало. Для них я всегда была готова — ведь я их самка. Их вещь. Их племенная матка.

Первым приблизился вожак — крупный, шрамированный самец. Его горячее тело вскользь коснулось моего бока, и я вздрогнула всем существом от резкого контраста: ледяная вода и обжигающе горячая, гладкая, как упругий мокрый каучук, кожа дельфина. Жар его плоти обжёг меня даже сквозь воду, и между ног мгновенно стало ещё мокрее.

Я почувствовала, как его длинный, розовый, гибкий член выдвинулся из складки и ткнулся в мою преобразованную, всегда влажную, набухшую щель. Внутри меня всё сжалось в сладком, жадном спазме. Он вошёл одним сильным, уверенным толчком — глубоко, растягивая меня до предела. Тяжёлый, мясистый шлепок его тела о мой хвост отразился эхом от кафельных стен и стекла. Вода вокруг нас мгновенно взбаламутилась. Жар внутри меня был таким резким, таким чужим и желанным на фоне холодной воды, что я издала долгий, вибрирующий щелчок — звук, который раньше, когда я была ещё женщиной, был бы стоном.

В этот момент второй самец подплыл снизу. Его рострум скользнул по внутренней стороне моего массивного хвоста, исследуя, и я сама чуть изогнулась, подставляя ему второе, более тугое отверстие. Он не стал ждать. Вошёл — не так глубоко, как первый, но достаточно, чтобы сильно растянуть меня, вызывая острую, сладкую боль, которая мгновенно переросла в волну тёмного удовольствия. Два горячих, пульсирующих члена одновременно двигались внутри меня. Один — в глубине влажной, жадной щели, другой — позади, в тугом, сопротивляющемся проходе. Холодная вода обтекала наши тела, а внутри — только огонь, только растяжение, только их.

Затем пришли остальные. Третий самец скользнул сбоку и начал тереться своим горячим, скользким боком о мои огромные, тяжёлые груди. Кольца в сосках натянулись до боли, причиняя сладкую, пульсирующую боль, которая отдавалась прямо в клитор и заставляла меня непроизвольно сжиматься вокруг членов внутри. Четвёртый и пятый терлись плавниками и телами о мой колоссальный, раздутый, обвисший после родов живот, лаская его, толкая, напоминая мне, насколько я сейчас огромна, тяжела, наполнена их семенем и их будущими детёнышами. Шестой и седьмой скользили вдоль моего хвоста, оставляя на гладкой, как неопрен, коже влажные, горячие следы своей возбуждённой плоти.

Ультразвуковые щелчки оглушали. Каждый мощный импульс врезался прямо в матку, заставляя внутренние мышцы сокращаться в непрерывных, судорожных оргазмах. Я кончала снова и снова, не переставая, тело дрожало крупной дрожью, мощный хвост бил по воде, поднимая густые облака мути и белой, густой спермы. Я повернула голову и посмотрела сквозь толстое смотровое стекло. Там, за ним, в тускло освещённом зале стояли люди. Несколько фигур в белых халатах — учёные, ветеринары, обслуживающий персонал. И среди них — высокий мужчина в тёмной рубашке, мой человеческий Альфа. Их лица были размыты светом прожекторов, но я чувствовала их взгляды. Они смотрели на меня. На то, во что я превратилась. На свою собственность.

В груди вспыхнула острая смесь чувств.

Стыд. Тот старый, человеческий стыд Лизы, которая когда-то стеснялась даже раздеться при одном мужчине, которая боялась признаться себе, насколько сильно её заводит быть используемой, быть вещью. И рядом с ним — глубокая, тёмная, животная гордость. Гордость самки стаи. Гордость того, кто был выбран, сломан, переделан и теперь принадлежит полностью.

«Смотрите, — подумала я, кончая в очередной раз, когда очередной самец излил в меня горячую, густую сперму. Струи вырывались из меня облаками, медленно растворяясь в холодной воде. — Смотрите, на что вы меня превратили. На что я сама себя превратила. Я больше не хожу на двух ногах. Я больше не решаю. Я — самка стаи. Огромная, тяжёлая, текущая, текущая их спермой, вынашивающая их детёнышей. И я принадлежу им. Я принадлежу ему. Полностью. Без возврата. И мне это нравится. Мне нравится быть такой. Мне нравится, что вы смотрите.»

Когда последний самец отстранился, из моих двух щелей потянулись густые, белые, вязкие струи. Сперма из вагины почти не вытекла – она застыла внутри густым, горячим сгустком, и каждый раз, когда я двигала хвостом, я чувствовала, как она перекатывается в матке, напоминая о владельце. Я медленно опустилась на дно резервуара, тяжело дыша через дыхало. Тело было полностью обессилено, удовлетворено до предела, дрожащее в остаточных спазмах. Внутри всё ещё пульсировало, текло, сокращалось.

Я закрыла глаза.

Холодная вода обтекала мой огромный живот, тяжёлые бёдра, гладкий хвост. А внутри всё ещё горело — от их горячей плоти, от их густого семени, от их ультразвука, который до сих пор вибрировал где-то глубоко в моём существе.

И воспоминания пришли сами.

Я медленно провела ладонью-плавником по своему огромному, обвисшему после родов животу и позволила памяти унести себя назад.

В тот вечер я ещё ходила на двух ногах.

В тот вечер я ещё не знала, на что способно моё тело.

В тот вечер всё только начиналось.

Глава 1. Знакомство

Не знаю, почему в тогда согласилась. Наверное, потому что он смотрел на

меня так, будто уже знал обо мне всё. Даже то, чего я сама боялась себе

признать.

Мы сидели в баре. Обычный разговор — работа, музыка, вино. Но когда он

заговорил о контроле, голос у него стал низким и ровным, как у человека,

который привык, чтобы его слушали. Он говорил о подчинении не как о

фантазии, а как о чём-то естественном: дыхание, сон, еда, желание.

Я слушала и чувствовала, как между ног становится влажно. Сначала просто

тепло. Потом — откровенно мокро. Трусики прилипли к коже. Я сжала бёдра,

но это только усилило пульсацию.

— Ты когда-нибудь пробовала не решать? — спросил он, глядя прямо в

глаза. — Просто делать, что велят. Без вопросов.

Я хотела ответить «нет». Вместо этого кивнула.

Он улыбнулся и предложил поехать к нему на виллу. Я согласилась, хотя

внутри всё сжалось от страха. И от возбуждения — такого сильного, что у

меня слегка дрожали пальцы.

В машине он не спрашивал разрешения. Просто положил руку мне на колено и

начал медленно подниматься выше. Я смотрела в окно, на пробегающие огни,

и не двигалась. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — кожа

там была уже влажной от выделений. Когда он коснулся трусиков, я тихо

выдохнула. Мне было стыдно. Но я раздвинула ноги шире.

— Умница, — сказал он спокойно. — Ты уже учишься.

Его пальцы надавили сквозь тонкую ткань. Я почувствовала, как низ живота

сжался в сладком, тянущем спазме. Когда он отнял руку, я едва не

застонала от пустоты.

На вилле всё произошло быстро, но не грубо.

Как только дверь закрылась, он прижал меня к стене. В его поцелуе не

было нежности — была жадность. Губы, язык, дыхание. Одной рукой он сжал

мою ягодицу, сильно, почти до боли. А потом шлёпнул — резко, с хлёстким

звуком, который разлетелся по пустой прихожей.

Я вздрогнула. Вместо того чтобы отстраниться, я прижалась к нему

сильнее. И прошептала:

— Ещё...

Он усмехнулся и заглянул в глаза.

— Значит, тебе нравится, когда тебя шлепают.

Я кивнула. Щёки горели. Между ног было так мокро, что я чувствовала, как

влага стекает по внутренней стороне бёдер.

Он сорвал с меня платье — треск ткани показался мне музыкой. Усадил к

себе на колени, широко раздвинул ноги и начал шлёпать по ягодицам.

Каждый удар был звонким, влажным. Я стонала не сдерживаясь. Виляла

бёдрами. Тёрлась о его бедро. После каждого шлепка моя киска

пульсировала, становилась ещё мокрее, ещё горячее.

Мне было стыдно. Но стыд только подливал масла в огонь.

Когда он вошёл в меня, я была уже на грани. Никакой прелюдии — сразу

глубоко, жёстко, в такт шлепкам по ягодицам. Каждый удар ладонью

отдавался внутри, заставляя мышцы сжиматься. Я кончила быстро — с

криком, с дрожью, с волной жара, прокатившейся от низа живота до самых

кончиков пальцев.

Он не остановился.

Пока я приходила в себя, он достал верёвки. Натуральная пенька — я

почувствовала запах и шершавость, когда он коснулся ими моего запястья.

— Можно тебя связать? — спросил он, и в голосе не было вопроса. Только

разрешение.

Я не раздумывала.

— Да... — выдохнула я. — Пожалуйста, свяжи меня, Господин.

Слово вырвалось само. Я никогда никого так не называла. Но в тот момент

оно было единственно правильным.

Он связал меня быстро, спокойно, с лёгкой, отработанной жестокостью.

Руки над головой. Ноги широко раздвинуты — так, что я не могла их

сомкнуть даже при желании. Я лежала полностью открытая. Беспомощная. Вся

— влажная, горячая, пульсирующая.

Страх и возбуждение смешались в одну вязкую, сладкую тяжесть внизу

живота.

Он снова вошёл в меня медленно — мучительно медленно. А потом начал

шлёпать: по бёдрам, по груди, по внутренней стороне ног. Каждый шлепок

заставлял меня вздрагивать, сжиматься вокруг него. Я текла. Я

чувствовала, как выделения стекают по ягодицам на простыни.

Второй оргазм накрыл меня внезапно — долгий, судорожный. Я кричала,

дёргалась в верёвках, сжимала их пальцами. А он продолжал трахать меня,

не сбавляя темпа.

Когда он наконец развязал меня, я дрожала мелкой дрожью. Прижалась к его

груди лицом. Щека чувствовала запах его кожи — мускус, пот, немного

соли.

Мне было стыдно. И одновременно я никогда в жизни не чувствовала себя

такой... правильной.

Он гладил меня по волосам и говорил:

— Если ты останешься, будут правила. Строгие. На моей вилле ты будешь

всегда голая. Ты станешь моей питомицей. Спать будешь в клетке.

Я слушала, и внутри снова сжималось от предвкушения. Соски затвердели.

Между ног снова стало мокро — только что кончила, а уже снова.

Когда он надел на меня ошейник, я почувствовала его вес. Кожа была

тёплой от его рук. Кольцо спереди слегка холодило кожу.

Он открыл клетку — стальную, с поддоном, с мягкой лежанкой.

— Заползай.

Я опустилась на четвереньки и сама заползла внутрь. Дверца закрылась с

тихим щелчком. Замок щёлкнул.

Я закрыла глаза и выдохнула. Внутри меня смешались страх и странное,

глубокое спокойствие. Я была заперта. Я была его.

Я улыбнулась в темноте.

Глава 2. Первые выходные и погружение

В пятницу, когда я подъезжала к его вилле, у меня дрожали пальцы. Не от

холода — от предвкушения. Всю неделю я ловила себя на том, что

прокручиваю в голове каждую минуту того первого вечера. Шлепки. Верёвки.

Клетка. Его голос, когда он назвал меня «хорошая девочка».

Я понимала, что это неправильно. Что нормальные люди так не живут. Но

внутри, глубоко, там, где кончаются слова, зрело твёрдое, пугающее

знание: я хочу вернуться.

• • •

Он встретил меня у входа. Не поцеловал. Не обнял. Просто посмотрел — и я

опустила глаза первой.

— Раздевайся, — сказал он. Негромко. Спокойно.

Я разулась, стянула платье через голову, сняла бельё. Кожа под его

взглядом стала горячей. Между ног уже было влажно — ещё до того, как он

коснулся меня.

Он надел на меня ошейник. Я почувствовала знакомую тяжесть кожи на шее,

лёгкое давление кольца спереди. Потом он взял поводок — короткий, с

грубой кожаной петлёй.

— На колени.

Я опустилась. Пол был холодным — мраморная плитка неприятно удивила

колени. Я не шевелилась. Он обошёл меня медленно, и я слышала шорох его

брюк, чувствовала запах его одеколона — горький, древесный, смешанный с

чем-то сладковатым.

— хорошая девочка, — произнёс он, и внутри меня всё оборвалось в сладком

спазме.

В тот момент я готова была простоять на коленях вечность.

• • •

Весь уикенд он встраивал меня в новый мир, правило за правилом.

— Ты не разговариваешь, пока я не спрошу. Ты смотришь в пол, если я не

сказал иначе. Если я зову — ты ползёшь ко мне. Быстро. Без вопросов.

Я слушала и чувствовала, как от каждого нового запрета низ живота

сжимается всё сильнее.

Он заставлял меня ползать за ним по дому. Мои колени быстро покраснели,

потом привыкли. Груди тяжело раскачивались при каждом движении. Я

чувствовала, как они трутся о холодный пол, когда я наклонялась, чтобы

проползти под столом.

Иногда он останавливался, брал меня за волосы и заставлял смотреть

вверх.

— Кто ты?

— Твоя питомица, Господин.

— Что это значит?

— Я делаю, что ты скажешь. Я не решаю.

Он улыбался, и в его улыбке было что-то тёмное, удовлетворённое. Потом

он шлёпал меня — всегда неожиданно, всегда больно. Я вздрагивала, но не

отстранялась. После каждого шлепка я чувствовала, как между ног

становится мокрее, как клитор пульсирует в такт горящей ягодице.

• • •

В субботу вечером он трахал меня медленно. Я стояла раком на кровати, в

ошейнике, с поводком, натянутым как струна. Каждый его толчок был

глубоким, почти болезненным. Он шлёпал меня в такт — ладонью по правой

ягодице, потом по левой. Звук был мокрым, плотным.

Я кончила, не спрашивая разрешения. Тело выгнуло само, крик вырвался

раньше, чем я успела его остановить.

Он замер внутри меня. Помолчал.

— Ты кончила без разрешения.

— Прости, Господин... я не смогла...

Он вышел из меня, перевернул на спину и несколько раз сильно шлёпнул по

внутренней стороне бёдер. Я вскрикивала, дёргалась, но ноги раздвигала

сама.

— Будешь наказана, — сказал он спокойно. — Встань в угол. На колени.

Лицом к стене. И не смей трогать себя.

Я проползла в угол. Кожа на бёдрах горела, между ног текло. Я стояла на

коленях целый час. Может, больше. Потеряла счёт времени. В голове было

пусто и странно спокойно.

Когда он разрешил вернуться, я кончила снова — сразу, как только он

вошёл в меня.

— Спасибо, Господин, — прошептала я, дрожа.

Он погладил меня по голове. Его пальцы пахли мной.

• • •

На второй уикенд я осталась до понедельника. Он ввёл новые правила.

Я ела из миски. Сначала стеснялась, опускала лицо к корму, как собака.

Но когда он гладил меня по голове и говорил «хорошо ешь», внутри

разливалось тепло, не похожее ни на что другое.

Клетка стала моей постелью. В первую ночь я не спала — слушала тишину,

запах собственного тела, металла, старой ткани лежанки. На вторую ночь

провалилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.

Иногда он заставлял меня стоять на коленях, пока он работал. По часу. По

два. Я смотрела в пол, чувствовала, как затекают ноги, как между ними

становится влажно от одного только его присутствия. Каждый раз, когда он

вставал и проходил мимо, я сжималась в ожидании — шлепка, ласки,

команды.

Он редко прикасался ко мне в эти часы. Но когда заканчивал и подходил,

гладил по голове и говорил: «Ты хорошая», — я готова была плакать. От

облегчения. От гордости. От желания.

• • •

Однажды вечером, когда я уже лежала в клетке, он присел рядом. Его палец

скользнул сквозь прутья по моей щеке. Я прижалась к стальным прутьям

щекой, подставляясь.

— Тебе нравится быть моей питомицей? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза. В горле пересохло.

— Мне нравится... когда я не решаю ничего, — сказала я честно. — Когда ты

запираешь меня. Когда шлёпаешь. Когда я просто... твоя.

Он молчал. Я боялась поднять глаза.

— Я никогда раньше не чувствовала себя такой спокойной, — добавила я

шёпотом. — Раньше я всё время была напряжена. Внутри будто жёсткий узел.

А здесь он распустился.

Он долго молчал, потом провёл пальцами по моей шее, чуть ниже ошейника.

— Ты останешься?

— Да, — сказала я, не раздумывая. — Пожалуйста.

• • •

Через полтора месяца он сказал, что мы летим в Сочи.

Сердце ухнуло вниз. Страх и возбуждение сцепились в один тугой ком.

— А если кто-то увидит? — спросила я. — В самолёте... ошейник...

— Ты наденешь свитер с высоким воротом. И будешь делать то, что я скажу.

Я кивнула. Внутри всё сжалось — и разжалось снова, влажно и горячо.

Он посмотрел на меня, чуть склонив голову.

— Ты боишься?

— Да, — призналась я.

— Это правильно. Страх нужен. Без страха нет доверия.

Я не до конца поняла его слова. Но запомнила их навсегда.

• • •

Той ночью, лёжа в клетке, я провела пальцами по ошейнику, по коже под

ним, по ключицам. Я думала о том, кем была за полтора месяца до этого

и кем стала сейчас.

Раньше я каждое утро решала: что надеть, что съесть, кому улыбнуться, с

кем лечь в постель, когда заплакать, а когда сделать вид, что не больно.

Теперь я просыпалась в клетке. Ползла на завтрак. Открывала рот, когда

он вставлял между губ поводок. Раздвигала ноги, когда он касался моего

бедра. Текла, когда он шлёпал меня.

Я не узнавала себя. И одновременно впервые чувствовала, что знаю себя

настоящую.

Он прав, подумала я перед сном. Без страха нет доверия.

Но без него нет меня.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, спокойный сон под тихое дыхание

хозяина в соседней комнате.

Глава 3. Полёт в Сочи

В день вылета у меня тряслись руки, когда я застёгивала ошейник.

Я стояла перед зеркалом в его спальне — голая, с ещё влажными после душа

волосами. Кожаный ошейник лежал на тумбочке. Я взяла его, почувствовала

знакомую тяжесть, запах масла и металла. Застегнула. Пальцы скользнули

с первого раза не попала в пряжку.

— Не торопись, — сказал он из дверного проёма. — Мы никуда не

опаздываем.

Я выдохнула. Застегнула. Кольцо спереди легло ровно, чуть ниже кадыка.

Поверх ошейника я надела тонкую водолазку — чёрную, с высоким горлом.

Ошейник не просвечивал. Но я знала, что он там. Каждый раз, когда я

поворачивала голову, шершавая кожа тёрлась о шерсть. Каждый раз, когда я

глотала, я чувствовала давление на горло.

Там, где никто не видит, подумала я, я уже не свободна.

И от этой мысли внутри разлился тяжелый, маслянистый жар.

• • •

В аэропорту я боялась металлодетектора.

— А если он запищит? — прошептала я, когда мы подходили к стойке

досмотра.

— Не запищит, — ответил он спокойно. — Кольцо стальное, но маленькое.

Иди.

Я прошла. Рамка молчала. Но охранник посмотрел на меня чуть дольше, чем

нужно — может, показалось. Я отвернулась и почувствовала, как сердце

колотится где-то в горле, рядом с ошейником.

В самолёте он взял место у окна. Я — рядом, у прохода. Когда набрали

высоту и погасили свет, он накрыл нас обоих пледом.

— Сними джинсы, — тихо сказал он.

Я посмотрела на него. Рядом, через проход, спал мужчина в кепке. Сзади

ребёнок смотрел мультики.

— Здесь?..

— Здесь.

Я отстегнула пуговицу, приподняла бёдра и стянула джинсы до колен. Потом

ниже. Трусики остались — тонкие, хлопковые, уже влажные на ощупь. Я

чувствовала, как ткань прилипла к половым губам.

Его рука скользнула под плед. Пальцы прошлись по внутренней стороне

бедра — медленно, с лёгким нажимом. Кожа там была горячей,

чувствительной. Я вздрогнула, когда он коснулся трусиков.

— Уже мокрая, — констатировал он, как диагноз. — Хорошо.

Он не спрашивал. Просто отодвинул ткань в сторону и вошёл в меня двумя

пальцами.

Я зажала рот ладонью. В салоне было тихо — только гул двигателей и

редкие шаги стюардессы. Каждое его движение внутри меня отдавалось

влажным, неприличным звуком. Я чувствовала, как выделения текут по его

пальцам, по моим бёдрам, впитываются в кресло.

— Не кончай, — сказал он мне на ухо. — Терпи.

Его пальцы двигались медленно, глубоко. Большим пальцем он надавливал на

клитор — круговыми движениями, дразняще. Я вцепилась в подлокотник.

Ногти, наверное, оставили следы.

Мимо прошла стюардесса с тележкой.

— Вам что-нибудь принести? — спросила она, улыбаясь.

Я не могла говорить. Он ответил за меня:

— Нет, спасибо. Моя девушка плохо переносит полёт.

Стюардесса кивнула и пошла дальше. Его пальцы всё ещё были во мне. Когда

она скрылась за шторкой, он ускорился.

— Кончай, — разрешил он. — Тихо.

Оргазм накрыл меня как турбулентность — резко, судорожно, без воздуха. Я

закусила губу до крови, вжалась лицом в его плечо и тряслась в мелкой

дрожи. Он вынул пальцы, поднёс к моему рту.

— Оближи.

Я послушалась. Вкус у меня был солёным, чуть сладковатым, жидким.

Он вытер руку о плед и погладил меня по голове.

— моя умница. Даже в самолёте ты течёшь как последняя шлюха.

Я закрыла глаза. Мне было стыдно. И очень, очень хорошо.

• • •

В Сочи мы прилетели вечером. Таксист помог с багажом — я смотрела в

окно, на пальмы, на море, на тёплый южный воздух, который запотевал на

стёклах.

Он молчал всю дорогу. Я сидела с зажатыми бёдрами — джинсы я надела

обратно, но трусики так и остались мокрыми, и при каждом повороте я

чувствовала, как влага скользит между ног.

Вилла стояла на скале. Белые стены, большие окна, запах можжевельника и

соли. Ключи щёлкнули — и мы вошли.

— Раздевайся, — сказал он, закрывая дверь. — Всё.

Я сняла водолазку. Ошейник блеснул в полумраке. Стянула джинсы, трусики,

носки. Стояла голая, босая, на холодном полу. Из открытой двери на

террасу тянуло морем и ветром.

Он подошёл, взял меня за ошейник, притянул к себе.

— Ты помнишь правила?

— Да, Господин.

— На вилле ты всегда голая. Спишь в клетке. Ешь из миски. Если персонал

смотрит — не прячешься. Ты моя вещь.

— Да, — прошептала я. — Я помню.

Он шлёпнул меня по ягодице — сильно, звонко. Эхо разнеслось по пустому

холлу.

— Тогда начинаем.

• • •

Вечер стал сплошным потоком прикосновений.

Он застегнул поводок на ошейник и провёл меня по дому — на четвереньках,

по мрамору, по дереву, по холодной плитке в душевой. Я ползла за ним,

чувствуя, как мои груди тяжело раскачиваются, как бёдра становятся

влажными от возбуждения, как колени краснеют и начинают болеть.

На террасе он остановился. Море шумело внизу. Ветер обдувал мою кожу, и

соски затвердели от холода и желания.

— Встань раком у перил, — приказал он. — Ноги шире.

Я встала. Перила были деревянными, чуть шершавыми. Груди нависли в

пустоту. С одной стороны — высокий забор, с другой — открытое море. Там,

далеко, горели огни яхт.

— А если кто-то увидит? — спросила я, обернувшись.

— Увидит — значит, увидит. Ты моя. Не прячься.

Он вошёл в меня сзади — резко, без подготовки. Я вскрикнула и зажала рот

ладонью. Он тут же отдёрнул мою руку.

— Я хочу слышать.

Он трахал меня долго, ритмично, иногда шлёпая по ягодицам. Каждый шлепок

разносился над морем — звонко, влажно, непристойно. Я кончила дважды.

Первый раз — быстро, судорожно, сжавшись вокруг него. Второй — долго, с

рыданиями, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев.

После этого он отвязал поводок, взял меня за руку (я была слишком слаба,

чтобы ползти) и отвёл в клетку.

Она стояла в углу спальни — большая, стальная, с поддоном и матрасом

внутри. Я заползла сама. Дверца закрылась с тихим щелчком.

Он присел рядом и провёл пальцами сквозь прутья по моей щеке.

— Как ты?

— Хорошо, — прошептала я. — Спасибо, Господин.

— Завтра будет тяжелее.

— Я знаю.

Он выключил свет. Я лежала в темноте, слышала, как он раздевается, как

скрипит кровать, как шумит море за окном. Между ног всё ещё было влажно,

горячо, пульсирующе.

Я провела пальцами по ошейнику, по животу, по внутренней стороне бедра

там, где остались следы его пальцев, его запах, его власть.

Через два месяца, подумала я, засыпая, я перееду сюда насовсем.

Я буду его. Полностью.

• • •

В последний вечер перед отлётом мы сидели на террасе.

Я была голой, в ошейнике, с поводком, свободно лежащим на полу. Сидела у

его ног, положив голову ему на колено. Он гладил меня по волосам, иногда

спускаясь к шее, к застёжке ошейника.

Пахло морем, можжевельником и мной — от тела всё ещё тянуло сексом,

потом, возбуждением.

— Через два месяца, — сказал он спокойно, — я хочу, чтобы ты переехала

ко мне насовсем.

Я замерла. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу.

— Насовсем? — переспросила я шёпотом.

— Каждый день. Каждую ночь. Ты будешь жить в клетке, ходить голой,

выполнять команды. Персонал привыкнет. Ты привыкнешь.

Я смотрела на море. В темноте оно казалось чёрным, бесконечным,

пугающим.

— А если я не смогу? — спросила я. — Если я... сломаюсь?

Он молчал так долго, что я подняла голову. Его лицо было спокойным.

— Тогда я соберу тебя заново.

Я закрыла глаза. Внутри всё смешалось — страх, надежда, желание,

пустота. Я чувствовала, как между ног снова становится мокро. Как соски

твердеют от его слов. Как ошейник давит на шею — привычно, успокаивающе.

— Я не представляю, как жить иначе, — сказала я тихо. — Мне страшно. Но

я хочу этого. Я хочу быть твоей. Полностью.

Он провёл пальцами по моей щеке, по губам, по подбородку. Потом

наклонился и поцеловал — сухо, почти по-отечески.

— славная самка.

Я прижалась лицом к его бедру и закрыла глаза. Ветер дул с моря, обдувал

мои бёдра, грудь, шею. Я чувствовала, как он проникает в каждую складку

кожи, в каждый зазор между мной и ошейником.

Я хочу просыпаться в клетке, подумала я. Я хочу, чтобы он решал за меня.

Я хочу, чтобы меня шлёпали, связывали, использовали.

Я хочу принадлежать ему.

Ворота виллы тихо скрипнули — ветер качнул старую калитку. Я не

обернулась. Я просто лежала у его ног и слушала море, его дыхание, своё

сердце, которое билось в такт одному ему.

Глава 4. Жизнь на вилле

Богатство как клетка

Я никогда не жила в таком месте.

Вилла Сергея была огромной — белый мрамор, высокие потолки, панорамные

окна с видом на море. Мебель — тёмное дерево, кожа, бархат. Везде стояли

свежие цветы, которые меняли каждые три дня. Из крана текла

фильтрованная вода. Полотенца были толщиной с мой старый плед.

Поражал воображение огромный десять на тридцать метров бассейн, с

глубиной до семи метров. Особенно поражали воображение огромные

стеклянные окна, в которые были превращены стены бассейна, из-за чего у

плывущего в нем создавалась иллюзия бесконечного водного пространства,

полета и невесомости.

Первые недели я чувствовала себя самозванкой.

Я ходила голая по этим залам, и моя кожа казалась мне слишком бледной,

слишком простой для такого дома. Мои бёдра — слишком мягкими, мои соски

— слишком тёмными. Я смотрела на мраморные статуи в холле — идеальные

тела, холодные и безупречные — и чувствовала себя грязной, живой,

неуместной.

По ночам, лёжа в клетке, я вспоминала свою старую квартиру. Обои с

цветочками, которые отклеивались в углах. Скрипучий диван, на котором я

спала три года. Запах жареной картошки от соседей снизу.

Здесь пахло морем, дорогим деревом и моим собственным возбуждением.

Я часто плакала по ночам. Тихо, чтобы Сергей не слышал. Не от боли. От

того, что не верила — это происходит со мной. Девушкой из общаги,

которая никогда не держала в руках кредитку с лимитом больше десяти

тысяч.

Теперь у меня была вилла. Ошейник. И мужчина, который решал за меня всё.

• • •

Кредитка

Через неделю после переезда Сергей уехал на работу.

Он уезжал рано утром — я слышала, как он одевается, как звякают ключи,

как закрывается дверь. Я лежала в клетке и не шевелилась. Он не

попрощался.

На кухонном столе я нашла конверт. Внутри — пластиковая карта и записка

его аккуратным почерком:

«Закажи себе всё необходимое. Женские дела, косметика, что хочешь. Не

экономь. Сергей»

Я долго смотрела на карту. Золотая. Тяжёлая. С именем, которого у меня

не было.

В первый раз я боялась ею воспользоваться. Казалось, что терминал

засмеётся и скажет: «Недостаточно средств. И вообще, кто ты такая?»

Но я заказала.

Сначала нужное: прокладки, гель для душа, расчёску, крем для рук. Потом

— косметику. Тональный, тушь, помаду. Я никогда не покупала дорогую

косметику. В моей старой жизни была только дешёвка из супермаркета. А

тут я выбирала по запаху, по текстуре, по отзывам, не глядя на цену.

Это было похоже на наркотик.

А потом я увидела украшения.

Золотые цепочки. Браслеты с камнями. Кольца — большие, тяжёлые,

блестящие. Серьги с подвесками. Я заказывала и заказывала, как в

лихорадке. Мне хотелось надеть на себя всё это сразу. Обвешаться, как

ёлка. Потому что внутри — под кожей, под ошейником — я чувствовала себя

пустой.

Украшения, думала я, сделают меня настоящей.

Посылки пришли через два дня. Я распаковала их на кровати Сергея —

голая, с ошейником, с горящими глазами. Золото блестело на белых

простынях. Я примеряла цепочку за цепочкой. Браслеты звенели при каждом

движении.

Я вышла к нему, когда он вернулся.

Стояла в дверях гостиной. Голая. В ошейнике. Но теперь на мне было: три

золотые цепочки на шее, две — на запястьях, массивное кольцо на каждом

пальце, серьги до плеч и браслет на лодыжке.

Я чувствовала себя королевой. Блестящей. Дорогой.

Сергей посмотрел на меня. Долго. Потом спросил:

— Что это?

— Украшения, — сказала я, крутанув бёдрами. — Я купила их на карту. Тебе

нравится?

Он молча подошёл. Взял меня за цепочку на шее — ту, что потолще — и

потянул. Золото впилось в кожу.

— Сними, — сказал он тихо.

— Но...

— Сними всё. Сейчас.

Я снимала. Браслеты падали на пол с тонким звоном. Кольца катились под

диван. Цепочки соскальзывали с груди, холодили живот, падали к ногам.

Когда я осталась голой — в одном ошейнике — он притянул меня к себе и

шлёпнул. Сильно. Один раз. Звонко.

— Единственная драгоценность здесь — это ты, — сказал он. — Твоё тело.

Твоя кожа. Твоя покорность. Всё остальное — мусор.

Я стояла, опустив глаза. Между ног стало влажно.

— Но если что-то украшает твоё тело — я согласен, — добавил он. — Не

одежда. Не блестяшки. Само тело. Поняла?

— Да, Господин.

На следующий день он вернул украшения в магазин. Сам. Я не знала, как

это делается — возвращать золото, которое никто не носил. Но он

справился. Карта снова была пуста.

А я осталась голой. И почему-то это возбуждало меня сильнее, чем все

цепочки мира.

• • •

Пирсинг

Через неделю он сказал:

— Я решил, как украсить твоё тело.

Мы сидели на террасе. Я у его ног, голая, с миской на коленях. Закат

красил море в розовое. Он гладил меня по голове.

— Золота я тебе не разрешил. Но металл — разрешу. В твоём теле.

Я подняла глаза.

— Пирсинг?

— Да. Будешь носить его всегда. Это будут твои единственные украшения.

Он заказал мастера на дом. Тот приехал с чёрным чемоданчиком,

стерильными салфетками и иглами. Я сидела на кушетке в игровой комнате.

Сергей стоял рядом.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Я раздвинула.

Мастер был профессионалом — быстрым, молчаливым, без лишних движений. Он

продезинфицировал кожу. Поставил метки фломастером — маленькие

фиолетовые точки на сосках, на пупке, на носу, на клиторе, на половых

губах.

Сергей смотрел на каждую метку и кивал.

— Здесь, — сказал он, указывая на мои соски. — И здесь поглубже.

Мастер кивнул. Взял иглу.

— Не дёргайся, — сказал Сергей. — Смотри на меня.

Я смотрела в его глаза, когда первая игла вошла в сосок.

Боль была острой, горячей — как будто внутрь влили расплавленный металл.

Я вскрикнула, но не дёрнулась. Сергей держал меня за подбородок.

— моя умница. Ещё.

Второй сосок. Потом пупок — боль была другой, глубже, с отдачей в живот.

Я закусила губу и чувствовала, как между ног становится мокро от боли и

унижения.

Нос — щипок, слёзы брызнули из глаз, но я не закричала.

Половые губы — два прокола. Маленькие, аккуратные кольца. Боль была

быстрой, но после неё осталось пульсирующее тепло.

И последнее — клитор.

— Это самое важное, — сказал Сергей, когда мастер взял тонкую иглу.

Каждое движение, каждое трение будут напоминать тебе, кто ты. Чья ты.

Я широко раздвинула ноги. Мастер работал быстро — игла вошла в самую

чувствительную точку, и мир взорвался белым светом. Я закричала,

выгнулась, кончила от боли — коротко, судорожно, слёзы градом катились

по щекам.

Когда всё закончилось, я лежала на кушетке, дрожа. В сосках, в пупке, в

носу, в клиторе, в половых губах тускло блестели маленькие бриллианты

Сергей настоял на камнях, самых маленьких, самых дорогих.

— Теперь ты украшена, — сказал он, проводя пальцем по моему влажному

лону. — И эти украшения нельзя снять. Они — часть тебя. Как ошейник. Как

моя власть.

Я закрыла глаза и чувствовала, как каждое кольцо пульсирует в такт

сердцу.

• • •

Одиночество

Но пирсинг не заполнил пустоту.

Сергей уезжал всё чаще.

Сначала на день. Потом на два. Потом — на три, на четыре. Однажды он

сказал:

— Я уезжаю на неделю. Дела в Москве.

Я сидела у его ног, голая, с новыми кольцами в сосках, и чувствовала,

как внутри всё холодеет.

— А я? — спросила я.

— Ты остаёшься. Будешь жить здесь. Персонал присмотрит за тобой. Клетка

открывается по расписанию. Не выходи из дома.

Он уехал на рассвете. Я стояла у окна, голая, с ошейником, и смотрела,

как его машина исчезает за воротами.

Тишина навалилась сразу.

Я прошла по дому — гостиная, кухня, спальня, игровая, снова гостиная.

Мои шаги гулко отдавались от мраморных полов. Охранник — тот самый, с

короткой стрижкой — сидел в своей каморке и смотрел в мониторы. Я прошла

мимо. Он не поднял глаз.

Я села на пол в центре гостиной и обхватила колени руками.

Один день прошёл.

• • •

К концу третьего дня я сходила с ума.

Я пользовалась секс-машиной по три раза в день. Включала её на полную

мощность, кончала, кончала снова, потом лежала на мате, глядя в потолок,

чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает влага.

Но она не помогала.

Машина не дышала. Не шлёпала. Не говорила «хорошая девочка». Она просто

долбила меня без остановки, как механизм, которым я и была — вещью,

оставленной в гараже до возвращения хозяина.

На четвёртый день я начала разговаривать сама с собой.

— Ты хорошая? — спрашивал шёпотом мой голос.

— Хорошая, — отвечал я.

— Кто твой Господин?

— Сергей.

— Где он?

— Уехал.

— Вернётся?

— Я не знаю.

Я сидела у двери в клетке, как собака, которая ждёт хозяина с работы.

Смотрела на дверь. Прислушивалась к каждому звуку — шуру машины, шагам в

коридоре, звонку домофона.

Ничего.

На пятый день я заказала косметику снова. Помады, тени, блеск для губ.

Когда посылка пришла, я накрасилась — ярко, вызывающе. Стояла перед

зеркалом, голая, с красными губами и подведёнными глазами.

Сергей не видел. Никто не видел. Охранник даже не поднял голову, когда я

прошла мимо.

Я стёрла косметику мокрым полотенцем и легла в клетку. На подушке

остались розовые разводы — от губ, от слёз, от всего сразу.

• • •

Отчуждение

Когда Сергей вернулся, я бросилась к его ногам.

— Господин! Господин, я так скучала...

Он погладил меня по голове — механически, как робот — и сказал:

— Иди на кухню. Приготовь ужин.

Я поползла на кухню, чувствуя, как между ног пульсирует от радости — он

вернулся, он здесь, он снова будет мной заниматься.

Но он не занимался.

Он работал в кабинете до полуночи. Я стояла на коленях у двери. Он не

позвал меня.

— Господин, — осмелилась я сказать, когда он вышел за водой. — Можно я...

можно я буду спать с тобой сегодня? Не в клетке?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Ты забыла своё место, — сказал он. — В клетку.

Я легла в клетку. Слушала, как он раздевается, как скрипит кровать, как

он засыпает.

Я не спала. Водила пальцами по новым кольцам. По соскам. По животу. По

клитору — каждое прикосновение отзывалось электрической искрой. Я

кончила тихо, зажав рот ладонью, и заплакала.

Я здесь одна, поняла я. Даже когда он рядом.

• • •

Тренер. Первые касания

Он появился через месяц после переезда.

Дима. Молодой, спортивный, с короткими светлыми волосами и руками, на

которых вздувались вены, когда он поднимал штангу.

Сергей привёл его в спортзал на вилле.

— Она слишком мягкая, — сказал он, окинув меня взглядом. — Приведи её

тело в порядок.

Я стояла голая. Ошейник блестел. Новые кольца в сосках тускло отражали

свет.

Дима кивнул. Его глаза скользнули по моему телу — по груди, по животу,

по бёдрам — и остановились на секунду между ног. Потом он отвернулся.

— Начнём с растяжки, — сказал он деловым тоном.

Первые тренировки были обычными. Он не смотрел на меня дольше, чем

нужно. Не прикасался лишний раз. Я была для него клиентом — грязной,

жирной, мягкой.

Но через две недели я заметила, что он стал дольше задерживать взгляд на

моей груди. На моём ошейнике. На том, как влажно блестит кожа на

внутренней стороне бёдер, когда я делаю выпады.

Однажды он поправлял мою спину в планке — его пальцы задержались на

пояснице чуть дольше, чем требовалось. Я вздрогнула. Он убрал руку.

— Извините, — сказал он.

— Ничего, — ответила я.

Но внутри всё сжалось.

В тот вечер я долго стояла под душем. Водила руками по своему телу, по

новым округлостям, по кольцам в сосках. Я думала о его пальцах на моей

спине. О его голосе — хрипловатом, когда он считал подходы.

Нельзя, сказала я себе. Ты принадлежишь Сергею.

Но между ног было мокро. Очень мокро.

На следующей тренировке он поправил мои ноги в жиме лёжа — его ладони

скользнули по моим бёдрам, широко их раздвигая. Я не сопротивлялась. Я

посмотрела в его глаза. Он смотрел на меня.

— Шире, — сказал он тихо. Технически — для упражнения. Но я знала, что

это не только про спорт.

Я раздвинулась ещё. Между ног блеснула влага. Он отвел взгляд, но я

видела, как под его штанами обозначилась эрекция.

В раздевалке, когда я одевалась — надела только ошейник, потому что

одежды у меня не было — я услышала его шаги.

Он стоял в дверях.

— Лиза... — начал он.

— Не надо, — сказала я.

Но не ушла.

Он сделал шаг ко мне. Его рука легла на мою талию. Я замерла. Пальцы

скользнули ниже, на бедро, на ожог от кольца, на влажную кожу.

— Ты так хочешь этого, — сказал он. — Я вижу.

Я не ответила. Внутри всё кричало «да». И так же громко кричало «нет».

— Уходи, — прошептала я.

Он ушёл. Но я знала, что вернётся.

И я знала, что в следующий раз не скажу «нет».

• • •

Вечером Сергей снова уехал. На этот раз — на три дня. Я стояла на

коленях у ворот, провожала его машину взглядом.

Когда ворота закрылись, я пошла в спортзал.

Тренировка была через день. Но я хотела быть там. Прямо сейчас. На мате.

Голая. Готовая.

Дима не пришёл.

Я лежала одна, водила пальцами по своему телу — по кольцам в сосках, по

тёплому животу, по влажным губам — и представляла, что это его руки. Его

пальцы. Его дыхание.

Я кончила громко, не стесняясь. Охранник, наверное, слышал. Мне было всё

равно.

• • •

Через два дня Сергей вернулся.

Он был в хорошем настроении — поцеловал меня в шею, шлёпнул по ягодице,

сказал «хорошая девочка». Я таяла от его рук. Но внутри уже что-то

сломалось.

Он не знал про Диму. Не знал про мои мысли. Не знал, что я кончала на

полу спортзала, представляя другого мужчину.

— Ты моя, — сказал он, входя в меня.

— Да, Господин, — ответила я.

И закрыла глаза. Потому что в этот момент я не знала, кому из них

принадлежу на самом деле.

А может, знала.

Но боялась себе признаться.

• • •

После той ночи Сергей уехал снова. На этот раз — на четыре дня.

На следующей тренировке Дима был профессионален до холодности. Считал

подходы. Поправлял технику — коротко, точно, не задерживая взгляд. Как

будто ничего не было. Как будто он стоял в дверях раздевалки, держал

меня за талию и говорил “я вижу” — не ему, а кому-то другому.

Мне было стыдно, что я злюсь на это. Я не должна злиться. Я

принадлежу Сергею. Я должна быть рада, что тренер ведёт себя правильно.

Я была рада.

Я не была рада.

• • •

Прошло две недели. Три. Дима приходил, тренировал, уходил. Вежливый,

ровный, чужой. Я начала задерживаться после тренировок — подбирала

инвентарь, растягивалась, долго пила воду у стойки. Ждала, сама не зная

чего. Он каждый раз уходил первым.

Однажды я попросила показать, как правильно делать тягу — упражнение,

которое мы разбирали сто раз. Он показал. Спокойно. Без лишних прикосновений.

Мне хотелось провалиться сквозь мат. Я сама напрашивалась — и получила

урок. Урок техники.

• • •

Через месяц произошло следующее. После тренировки я осталась в спортзале

одна. Легла на мат, закрыла глаза. Не знала, сколько прошло времени.

Услышала его шаги — он вернулся за забытой бутылкой. Открыла глаза.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Никто ничего не сказал.

Он взял бутылку. Повернулся уходить.

— Дима, — сказала я.

Он остановился, но не обернулся.

— Не надо, — сказал он тихо. — Лиза. Не надо.

И ушёл.

Я лежала на мате и смотрела в потолок. Мне было стыдно. И одновременно

чего-то ещё — облегчения, что ли. Что он ушёл. Что черта не была перейдена.

Я решила, что это конец. Что ничего не будет. Что можно выдохнуть.

• • •

Сергей был тогда особенно хорош. Злой, точный, без лишних слов. Он

трахал меня так, что я не думала ни о чём. Потом надел ошейник, запер

клетку и ушёл работать. Я лежала в темноте и думала: это правильно. Это

моё место. Дима — ошибка. Почти ошибка. Уже не опасно.

Он не знал про Диму. Не знал про мои мысли. Не знал, что я кончала на

полу спортзала, представляя другого мужчину.

— Ты моя, — сказал он, входя в меня.

— Да, Господин, — ответила я.

И закрыла глаза. Потому что в этот момент я не знала, кому из них

принадлежу на самом деле.

А может, знала.

Но боялась себе признаться.

• • •

Потом Сергей уехал снова — на четыре дня. Я осталась одна. С

секс-машиной. С кольцами в теле. С тем, что казалось уже решённым.

В первый день я написала Диме: “Прости за тогда. Забудем?”

Он ответил через два часа: “Уже забыл”.

Я не знала, радоваться мне или злиться. Я злилась.

На третий день в одиночестве я пришла на тренировку сама — без расписания,

не предупредив. Он был там. Работал со штангой. Поднял глаза, когда я

вошла.

— Занимайся, — сказал он. — Я не мешаю.

Я занималась. Он не мешал. Мы молчали почти час. Это было невыносимо и

почему-то правильно одновременно.

Когда я уходила, он спросил:

— Ты в порядке?

— Нет, — сказала я честно.

Он кивнул. Ничего не сказал больше.

• • •

Это случилось через неделю после того, как Сергей назвал меня “вещью,

которая не умеет ждать”. После ссоры. После того, как я плакала в клетке,

не понимая, за что.

Я пришла на тренировку с красными глазами. Дима спросил, что случилось.

Я сказала: “Ничего”.

Он не поверил. Сел рядом на мат, не прикасаясь.

— Тренировку отменяем. Посиди просто.

Мы сидели на полу спортзала молча. Я смотрела на свои руки. Потом

заплакала — не громко, без слёз почти, просто вздрагивала. Он ничего

не говорил. Это было странно — когда тебя видят, но не трогают. Когда

рядом — просто потому что рядом.

Потом я сказала “спасибо”. Встала. Он встал тоже.

И тогда — не знаю, кто сделал первый шаг. Кажется, я. Он не отступил.

Всё случилось прямо на мате. Он трахал меня жёстко, грубо, как будто

ждал этого долго. Шлёпал по ягодицам, по бёдрам, по лицу. Дёргал за

кольца в сосках. Я кончила быстро — и почему-то заплакала снова.

— Скажи спасибо, — приказал он.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, Господин.

Слово вырвалось само. Он не поправил.

Я не сказала себе: вот, я наконец изменила. Я не почувствовала ни

освобождения, ни торжества. Только ровную, тихую боль — как когда что-то

сломалось и уже не починить, и ты это знаешь, и он тоже знает, и оба

делают вид, что нет.

После этого я возвращалась на виллу и не могла смотреть Сергею в глаза.

Но не могла и остановиться.

Мы встречались после каждой тренировки. Иногда он задерживал меня на

час, иногда на два. Я пробовала с ним то, что не пробовала с Сергеем:

глубокую горловую, двойное проникновение, грубые верёвки.

Мне было стыдно. Но я ловила себя на мысли, что мне нравится эта двойная

жизнь. Мне нравилось, что меня используют двое. Мне нравилось, что я

становлюсь всё более грязной и зависимой.

Я понимала, что уже не могу жить без этого. Без контроля. Без того,

чтобы меня шлёпали, связывали, использовали.

Даже если для этого нужно делить себя между двумя мужчинами.

По ночам, лёжа в клетке, я проводила пальцами по своему телу — по

округлому животу, по тяжёлым бёдрам, по влажным складкам между ног. Я

вспоминала руки тренера. И руки Сергея.

Я была уже слишком далеко, чтобы вернуться назад.

И всё глубже погружалась туда, откуда нет дороги.

• • •

Глава 5. Карты на руках

Тест я сделала утром, когда Сергей уехал на встречу.

Я стояла в ванной, голая, в одном ошейнике. Живот уже заметно округлился

— не так, чтобы бросаться в глаза, но достаточно, чтобы я чувствовала

его тяжесть, когда ложилась на спину. Последние недели я списывала это

на еду. На то, что ем слишком много. На то, что тело стало мягче.

Но грудь болела уже две недели. Кольца в сосках тянули кожу сильнее

обычного. По утрам меня мутило.

Я смотрела на тест. Две полоски. Яркие, чёткие, без сомнений.

Внутри всё оборвалось.

Я провела ладонью по животу — кожа была тёплой, чуть натянутой. Под

пальцами я чувствовала плотный, тяжёлый слой под кожей. Не жир. Что-то

другое. Что-то живое.

Я села на край ванны и закрыла глаза.

Чей это ребёнок?

Сергей? Мы спали в последний раз десять дней назад. До того — почти две

недели перерыва. Он всё реже прикасался ко мне. Всё чаще я засыпала в

клетке одна, слушая, как он работает в кабинете до ночи.

Тренер... с ним мы встречались после каждой тренировки. Последний раз

позавчера. Он был грубым, как всегда. Кончил внутрь, не спрашивая.

Я не пила таблетки. Сергей не разрешал — говорил, что хочет, чтобы всё

было естественно. Что мой овуляционный цикл — часть его контроля надо

мной.

Я зажмурилась.

Я не знаю, чей это ребёнок.

• • •

Я набрала тренера сразу, как вышла из ванной.

Длинные гудки. Потом сброс. Я набрала снова — абонент недоступен.

Я написала сообщение: «Дима, мне нужно с тобой поговорить. Срочно».

Прочитано не появилось. Я позвонила ещё раз — телефон был выключен.

Через час я написала снова: «Я беременна».

Сообщение ушло. Осталось непрочитанным.

Я ждала до вечера. Потом до утра. Номер молчал. Я позвонила с другого

телефона — гудки, потом «абонент временно недоступен».

Он исчез. Как будто меня никогда не существовало.

Я сидела на полу ванной, обхватив колени, и смотрела на тест. Две

полоски не исчезали. Живот под ладонями был тёплым, плотным, чужим.

Я одна. Совсем одна.

• • •

Сергей вернулся через три дня.

Я ждала его на коленях в прихожей, как он любил. Голая, с ошейником.

Живот уже нельзя было скрыть — он округлился и слегка нависал над

бёдрами, когда я опускалась на пятки.

Он снял ботинки, повесил пальто. Посмотрел на меня. Потом на мой живот.

— Подними голову.

Я подняла. Его лицо было спокойным, но в глазах — холод. Не злость.

Что-то другое. Что-то хуже.

— Я беременна, — сказала я тихо. — И это твой ребёнок.

Он долго молчал. Я слышала, как тикают часы на стене. Как моё сердце

бьётся где-то в горле.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Он кивнул. Ничего не сказал. Прошёл в гостиную и сел в кресло.

— Ползи за мной.

Я проползла по холодному полу, чувствуя, как тяжесть живота

перекатывается при каждом движении. Кожа на коленях покраснела. Между

ног стало влажно — от страха, от унижения, от его молчания.

— Мы сделаем тест, — сказал он. — Не дома. В клинике.

— Зачем? — спросила я. — Я и так знаю.

— Ты ничего не знаешь, — ответил он спокойно. — Ты просто носишь под

сердцем то, что получила, раздвигая ноги перед каждым, кто на тебя

посмотрел.

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

• • •

В клинике было холодно и стерильно.

Я сидела в бумажном халате на кушетке. Живот торчал вперёд — глупо,

беззащитно. Ошейник я сняла по его приказу, и шея казалась голой,

пугающе лёгкой.

Медсестра взяла кровь. Сказала, что результаты через месяц — это пренатальный тест, не экспресс-анализ.

Месяц я почти не выходила из клетки.

Я лежала на боку, поджав колени к животу, и водила пальцами по коже — по

бокам, где уже образовались мягкие складки, по бёдрам, которые стали

толще и теперь постоянно соприкасались друг с другом, когда я сидела. Я

чувствовала, как внутри что-то движется. Или мне казалось.

По ночам я мастурбировала. Тихо, чтобы он не слышал. Вспоминала руки

тренера, его грубость, его безразличие к моим стонам. Кончала быстро — и

после этого плакала в подушку.

Однажды ночью я не выдержала. Встала, пошла в игровую комнату, включила

машину на полную мощность. Смотрела в зеркало, как она входит в меня —

влажно, глубоко, безжалостно. Кончила три раза подряд. После этого упала

на пол и лежала, глядя в потолок.

Между ног текло. Живот был горячим, напряжённым.

Что я делаю со своей жизнью?

• • •

Когда прошёл месяц, Сергей сам поехал за результатами.

Я ждала дома — на коленях у двери, как собака, которая знает, что

провинилась. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала пульс в

висках, в шее, в сосках.

Когда он вошёл, я сразу поняла, что всё плохо.

Он не смотрел на меня. Прошёл в гостиную, сел в кресло, положил конверт

на стол.

— Подойди.

Я подползла. Встала на колени у его ног.

— Прочитай.

У меня дрожали пальцы. Я открыла конверт, развернула бумагу. Цифры,

термины, проценты.

В самом низу жирным шрифтом: «Отцовство исключено».

Я не поняла сначала. Перечитала. Снова.

Отцовство исключено.

— Это ошибка, — прошептала я. — Не может быть.

— Может, — ответил он спокойно. — Это ребёнок твоего тренера.

Я посмотрела на него. Его лицо было пустым. Не злым. Не обиженным.

Просто пустым, как будто меня уже нет в его жизни.

— Откуда ты знаешь про тренера? — спросила я севшим голосом.

— Я всегда знал, — сказал он. — Камеры в спортзале. И ты слишком громко

стонала, когда возвращалась домой. Ты пахла другим мужчиной.

Я закрыла лицо руками. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный ком.

— Прости... — прошептала я. — Прости меня, Господин...

— Ты больше не будешь называть меня так, — сказал он. — Ты потеряла это

право.

• • •

Я стояла перед ним голая, беременная, с бумагой в руке.

Он молчал. Я молчала. Тишина давила на плечи тяжелее, чем любой шлепок.

— Что теперь? — спросила я наконец.

Он достал из стола конверт. Толще. На плотной бумаге.

— Я подготовил это на всякий случай, — сказал он. — Прочитай.

Я развернула. В шапке было напечатано: «Договор о добровольном рабстве».

Двадцать страниц. Права, обязанности, наказания. Отказ от имущества, от

свободы передвижения, от медицинских решений. Внизу — строчка для моей

подписи.

— Ты серьёзно? — спросила я. Голос дрожал. — Ты предлагаешь мне...

рабство?

— Это единственный вариант, — ответил он спокойно. — Либо ты остаёшься

на моих условиях, полностью, без права на ошибку. Либо ты уходишь.

— А ребёнок?

— Ребёнок твоего тренера. Не мой. Это не моя проблема.

Я смотрела на него и не узнавала. Мужчина, который шлёпал меня и называл

хорошей девочкой. Который держал за поводок и гладил по голове. Который

говорил «я соберу тебя заново».

Он сидел передо мной холодный, чужой, и смотрел так, будто я уже пустое

место.

— Я не подпишу это, — сказала я.

— Тогда уходи.

Я повернулась и пошла к выходу.

• • •

Каждый шаг давался тяжело.

Я чувствовала, как мой налитый живот покачивается и тянет кожу вниз. Как

бёдра трутся друг о друга — внутренняя поверхность влажная, скользкая от

напряжения и выделений. Как ошейник — я так и не сняла его — давит на

шею при каждом повороте головы.

В прихожей я остановилась. Посмотрела на дверь. На свою одежду — она

висела на вешалке, как у гостьи.

Очень хотелось обернуться. Хотелось, чтобы он сказал: «Останься».

Хотелось, чтобы он подошёл, взял за волосы, прижал к стене и отшлёпал

так, чтобы я забыла, как дышать.

Но он молчал.

Я вышла.

Дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Не хлопнула. Не заскрежетала.

Просто закрылась.

Я стояла на пороге виллы, где прожила несколько месяцев. Голая.

Беременная. В ошейнике.

Солнце светило в глаза. Где-то внизу шумело море.

Я медленно сняла ошейник. Кожа под ним была горячей, влажной, с красной

полосой. Я сжала его в руке — знакомое тепло, знакомый вес — потом

положила на ступеньку.

Глава 6. Падение и возвращение

Побег

После той ночи, когда Сергей выставил меня за дверь, я сидела на

холодных ступенях виллы и не могла двинуться.

В руке — ошейник. На теле — только футболка, которую я нашла в кустах.

Между ног — сухо и пусто. Внутри — гулкая, страшная тишина.

Я не знала, куда идти. У меня не было денег. Не было телефона. Не было

никого, кто бы меня ждал.

Через час ворота виллы приоткрылись. Вышел охранник — тот самый,

молодой, с короткой стрижкой. В руках он держал пакет.

— Сергей Александрович велел отвезти вас в город, — сказал он, не глядя

мне в глаза. — И передать это.

Он сунул мне в руки пакет. Внутри оказались джинсы, футболка, кроссовки

и пачка наличных — тысяча долларов, не больше.

— Он сказал... — охранник замялся. — Он сказал, чтобы вы не возвращались.

Я кивнула. Оделась. Джинсы еле сходились на животе — я была уже на

четвёртом месяце, хотя сама ещё не до конца это осознавала.

Машина охранника была старой, обшарпанной «Тойотой». Он вёз меня молча.

Я смотрела в окно на море, на пальмы, на яркие вывески отелей и

ресторанов. Мир за пределами виллы казался чужим, слишком громким,

слишком быстрым.

Охранник остановился у дешёвой гостиницы на окраине города.

Грязно-жёлтое здание с облупившейся штукатуркой. Над входом мигала

неоновая вывеска с перегоревшей буквой.

— Здесь, — сказал он. — Я забронировал.

Я вылезла из машины. Он подал мне ключ — пластмассовая карточка с

номером 17.

— Удачи, — сказал он и уехал.

Я осталась одна.

• • •

Дешёвая гостиница

Номер был крошечным. Стены в жёлтых пятнах. Окно выходило на мусорные

баки. Кровать продавлена посередине. В углу — таракан, который не

торопился убегать.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Там тоже было

пятно — похожее на карту неизвестной страны.

Я беременна. У меня нет денег. Меня выгнали.

Я никто.

Я провела руками по животу. Он стал заметно больше — твёрдый, тёплый шар

под кожей. Я чувствовала, как внутри что-то шевелится — слабые, едва

уловимые толчки.

Ребёнок тренера. Ребёнок мужчины, который исчез, как только узнал.

Я заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не услышали соседи.

• • •

Протест

На следующее утро я проснулась от того, что кольца в сосках впились в

матрас.

Я села на кровати и посмотрела на себя в мутное зеркало над

умывальником. Грязная, опухшая, с красными глазами. И вся в бриллиантах

— маленьких, дорогих, вживлённых в моё тело.

Его украшения, подумала я. Его камни. Его собственность.

И впервые за долгое время я почувствовала злость.

Я стащила футболку, села на край кровати и принялась вынимать пирсинг.

Кольца в сосках не поддавались — они были закручены слишком туго. Я

дёргала, крутила, пока кольцо не соскочило с резьбы. Кровь выступила

каплями — маленькими, яркими. Боль была острой, но я не остановилась.

Второе — быстрее. Потом кольцо в пупке — кожа вокруг покраснела и

опухла. Я выкрутила его, как шуруп, и бросила на пол.

Кольцо в носу вышло легче — щипок, слёзы, и оно уже в ладони.

Половые губы — два маленьких кольца. Они вышли с влажным хлюпающим

звуком. Кровь смешалась с выделениями.

И последнее — клитор.

Я смотрела на себя в зеркало. Раздвинула ноги. Крошечный бриллиант

блестел в самой чувствительной точке. Пальцы дрожали, когда я взялась за

кольцо.

— Терпи, — сказала я себе голосом Сергея. — Ты должна это сделать.

Я выкрутила кольцо. Боль была такой, что мир потемнел. Я закричала —

громко, на всю гостиницу, — и упала на пол, сжавшись в комок. Кровь

текла по внутренней стороне бедра, смешиваясь со слезами и потом.

Когда боль утихла, я поднялась. Собрала кольца с пола — восемь штук, с

крошечными бриллиантами. Положила их в носовой платок.

Продам, подумала я. Пусть хоть что-то от него пригодится.

• • •

Дорогой отель

Я сдала кольца в ломбард на ближайшей улице. Толстый мужчина за стеклом

долго рассматривал бриллианты, крутил их у лампы, взвешивал.

— Двадцать тысяч долларов, — сказал он наконец.

У меня закружилась голова. Двадцать тысяч. Столько денег у меня никогда

не было.

— Согласна, — сказала я, не торгуясь.

Через час я вышла из ломбарда с толстой пачкой в кармане. На ней была

всё та же грязная футболка и джинсы, которые не сходились на животе. Но

внутри — внутри горел странный, пугающий огонь.

Я сняла номер в лучшем отеле. Белый мрамор, высокие потолки, вид на

море. Портье не спросил, откуда у грязной беременной девушки такие

деньги. Он просто взял карту и улыбнулся.

Номер был огромным — больше, чем вся моя старая квартира. Кровать с

бельём, пахнущим лавандой. Джакузи. Мини-бар. Халат с монограммой отеля.

Я стояла у окна, голая, с красными точками на сосках, пупке, носу, между

ног. Кожа горела от свежих ранок. Бриллиантов больше не было. Ошейника

тоже.

Я свободна, подумала я. Впервые за много месяцев.

Почему же мне так паршиво?

• • •

Дима

Телефон я купила на следующий день — самый дешёвый, кнопочный. Сим-карту

оформила на вымышленное имя.

На третий день в отеле, когда я сидела в халате на подоконнике и

смотрела на улицу, пальцы автоматически набрали номер Дмитрия. Неожиданно пошли гудки.

— Лиза? — голос был хриплым, узнаваемым.

— Дима? — я не поверила своим ушам.

— Я сейчас далеко. Приеду через неделю. Можем встретиться?

— Где ты был? — мой голос дрожал. — Ты исчез! Ты заблокировал меня!

— Встретимся — объясню.

— Ему удалось приехать только через три недели. Назвал адрес. Кафе на набережной.

Я пришла раньше. Надела платье — единственное, которое купила в магазине

при отеле. Оно было слишком дорогим, слишком красивым для меня. Оно

скрывало живот — почти.

Дима опоздал на двадцать минут. Когда он вошёл, я сразу поняла — что-то

не так.

Он был бледным, осунувшимся, с чёрными кругами под глазами. Он сел

напротив, заказал кофе, долго молчал.

— Дима, — сказала я. — У нас будет ребёнок. Твой ребёнок.

— Я знаю, — сказал он, не поднимая глаз.

— Ты знаешь? Откуда?

Он поднял голову. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела.

Стыд.

— Мне заплатили, — сказал он. — В самом начале. Сергей. Он заплатил мне

за секс с тобой.

Мир перевернулся.

— Что? — прошептала я.

— Он сказал, что ты стала скучной. Что тебе нужно... разнообразие. Что он

хочет на тебя посмотреть. Что я должен тебя трахать, а он будет смотреть

по камерам. Но потом... потом он перестал платить. Сказал, что всё идёт по

плану. Я не знал, что ты забеременеешь. Я не знал, что он выгонит тебя.

Я смотрела на него и не могла дышать.

— Ты... ты был его марионеткой. И я была его марионеткой. Мы оба.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был исчезать. Но я испугался.

— А теперь? — спросила я. — Почему ты приехал?

Он полез в карман, достал конверт. Толстый. Положил на стол.

— Здесь десять тысяч, — сказал он. — На аборт.

Я посмотрела на конверт. Потом на него. Потом на свой живот, который

выпирал под тканью платья.

— Дима, — сказала я медленно. — Я на пятом месяце.

Он побледнел ещё сильнее.

— Я не знал...

— Ты не знал, потому что ты не спрашивал! Ты исчез на месяц! Ты

заблокировал меня! А теперь приезжаешь и суёшь деньги на аборт, когда

ребёнок уже шевелится у меня внутри?!

Я встала. Схватила конверт и швырнула ему в лицо. Деньги разлетелись по

полу кафе. Люди обернулись.

— Лиза, тише...

— Нет! — закричала я. — Ты использовал меня! Вы оба использовали меня! А

теперь я должна убить своего ребёнка, чтобы вам было удобно?!

Дима встал, схватил меня за руку.

— Не трогай меня! — я вырвалась.

— Лиза, пожалуйста...

— Убирайся. Убирайся отсюда. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Он стоял, собирал деньги с пола. Люди смотрели. Официантка принесла

воду, но я не пила.

— Извини, — сказал он в последний раз и вышел.

Я осталась одна. Среди чужих людей, с деньгами, разбросанными по столу,

с животом, внутри которого шевелилась маленькая жизнь.

Я не плакала. Я была слишком зла для слёз.

• • •

Подруга

Из кафе я вышла, шатаясь. Дошла до набережной, села на скамейку,

смотрела на море.

Что мне делать? Ребёнок. Деньги. Будущее.

Ничего нет.

Я достала телефон, долго смотрела на список контактов. Один номер я

помнила наизусть. Подруга из старой жизни, с которой не общалась больше

года — с тех пор, как переехала к Сергею.

— Катя? — сказала я, когда она подняла трубку. — Это Лиза. Я... мне нужна

помощь.

— Лиза? Господи, ты где? Ты пропала! Я думала, ты умерла!

— Я в городе. Я беременна. И мне некуда идти.

Катя приехала через час на такси. Она не изменилась — круглая,

смешливая, с вечно растрёпанными волосами. Увидела мой живот, обняла,

заплакала.

— Дура, — сказала она. — Дура ты набитая. Почему не позвонила раньше?

— Не могла.

— Ладно, — она взяла меня за руку. — Поехали ко мне. Я живу с

родителями, но они уехали. Переночуешь.

Я кивнула.

• • •

Мачо

Катя жила в старой панельной пятиэтажке. Лифт не работал. Я поднималась

пешком, держась за перила, отдыхая на каждом этаже. Живот тянул вниз,

бёдра болели.

В квартире пахло борщом и старыми коврами. Катя усадила меня на кухне,

налила чай.

— Рассказывай.

Я рассказала. Не всё. Но достаточно.

— Дура, — повторила Катя. — Но ничего. Я тебя вытащу.

На следующее утро она сказала:

— Я тут познакомилась с одним мужиком. Нормальный. Рабочий. Может,

поможет. Деньгами или делом. Хочешь, позову?

— Как зовут?

— Мачо. Ну, это прозвище. Он грубый, но добрый. Поможет.

Я согласилась.

• • •

Мачо появился вечером. Высокий, коренастый, с татуировками на руках и

шее. Громкий голос, привычка говорить, как на базаре. От него пахло

машинным маслом и дешёвым табаком.

Когда он увидел мой живот, его брови поползли вверх.

— Это кто тут у нас? — спросил он, ухмыляясь.

— Лиза, — сказала я. — Я... мне нужна помощь.

— Помогу, — сказал он просто. — Деньги нужны?

— Не только. Мне... мне очень плохо.

Он сел напротив, положил руки на стол. Ладони были грубыми, с мозолями,

с чёрными разводами от работы.

— Рассказывай, — сказал он.

И я рассказала. Опять. Про Сергея, про тренера, про ребёнка, про деньги.

Он слушал молча, не перебивая. Когда я закончила, он спросил:

— Хочешь его родить?

— Я не знаю, — сказала я честно. — Я ничего не знаю.

Он кивнул.

— А секс хочешь?

Я подняла глаза.

— Что?

— Секс, говорю, хочешь? По тебе вижу — хочешь. Трясёшься вся. Давно не

было?

Я покраснела. Между ног стало влажно — первый раз за много дней.

— Давно, — прошептала я.

— Тогда пошли, — он встал. — Катя, мы в комнату. Не мешай.

Катя улыбнулась и ушла на кухню.

• • •

Мачо был грубым. Громким. Не спрашивал разрешения. Не называл “хорошей

девочкой”.

Он взял меня сразу. Без слов, без ритуала, без того ожидания, которое

раньше само по себе было уже наказанием. Он просто навалился сверху, дёрнул

за волосы, шлёпнул по ягодицам с матом. Входил резко, без паузы, без взгляда

в глаза. Кончил быстро и вышел, не оглянувшись.

Я лежала на продавленном диване, смотрела в потолок с жёлтым пятном.

Между ног текло. Тело получило то, чего просило. Но внутри была пустота.

Не та пустота, что бывает после Сергея — сладкая, сытая, когда хочется

свернуться и лежать не двигаясь. Другая. Как когда что-то важное уронили

и оно разбилось, но никто не заметил.

Мне нравилось, когда меня шлёпают. Это я знала точно. Но с Сергеем шлепок

был частью чего-то большего — он что-то означал. За ним следовала пауза,

взгляд, слово. Граница, за которой ты точно знаешь: ты под контролем, ты

в безопасности, тебя видят.

Мачо просто бил. Просто трахал. Просто уходил.

Он не видел меня. Я для него была просто телом — беременным, мягким, без

имени. Никакого договора. Никакой черты, за которой нельзя. Никакого

“хорошая девочка” — потому что для него я не была ни хорошей, ни плохой.

Просто мясо. Тёплое, подходящее по размеру.

Это не то, подумала я. Это совсем не то.

Мне нужно было не просто, чтобы кто-то был грубым. Мне нужно было, чтобы

кто-то держал меня. По-настоящему. Так, как умеет только Сергей — не руками,

а чем-то большим. Словом. Правилом. Взглядом, в котором есть и угроза,

и обещание.

Но я согласилась на второй раз. И на третий. Потому что тело хотело. А

голова молчала. И ещё потому, что каждый раз после него я с бо́льшей

ясностью понимала: то, что было с Сергеем — это не жестокость. Это был

контракт. И я подписала его добровольно.

Он брал деньги «на время». Сначала немного — тысячу, две. Потом всё

больше. Потом сказал, что положит на карту, чтобы я не носила с собой

наличные. Я отдала карту.

Через неделю он исчез. Вместе с деньгами — с теми самыми двадцатью

тысячами, которые остались после продажи пирсинга и ломбарда.

Я не пошла в полицию.

Было стыдно объясняться.

• • •

Дно

После этого я почти не вставала с дивана Кати.

Она работала, приносила еду, пыталась поговорить. Я лежала, смотрела в

стену, трогала свой живот. Ребёнок шевелился всё чаще — маленькие

толчки, как напоминание: я здесь. Я расту. Я не собираюсь исчезать.

Я почти не ела. Тело худело, но живот оставался — огромный, чужой, как

паразит.

По ночам я вспоминала Сергея. Его руки. Его шлепки. Его голос, когда он

называл меня «хорошей девочкой».

Я вспоминала клетку. Ошейник. Тишину и спокойствие, которые я

чувствовала, когда за мной закрывалась дверца.

Там я была чьей-то. Здесь я — ничья.

Ничья. И никому не нужна.

• • •

Возвращение

Через три недели я не выдержала.

Я села, взяла новый телефон, который купила после исчезновения Мачо, и

написала Сергею. Долго. Стирала. Начинала заново. Потом отправила

коротко:

«Господин. Я всё поняла. Я ошиблась. Прости. Пожалуйста, забери меня

обратно. Я подпишу что угодно. Я буду делать что угодно. Только не

оставляй меня одну. Пожалуйста».

Ответ пришёл через час.

«Приезжай завтра в шесть. У ворот. На колени. Без слов».

Я заплакала. От облегчения, от страха, от того, что не могу больше

притворяться, что способна жить без него.

• • •

На следующий день в шесть часов вечера я стояла на коленях у ворот его

виллы.

Я была огромной. Босиком. В той же футболке, что и три недели назад.

Живот тяжело лежал на бёдрах. Кожа на коленях покраснела от асфальта.

Между ног было влажно — от страха, от унижения, от предвкушения.

Ошейника на мне не было. Пирсинга тоже. Я была пустой. Голой. Без

украшений.

Ворота открылись. Сергей стоял на пороге. В тёмной рубашке, с ошейником

в руке — новым, кожаным, с шипами.

— Подойди, — сказал он.

Я проползла к его ногам. Живот волочился по земле. Бёдра скользили,

влажные от выделений.

— Господин... — прошептала я, глядя в землю. — Я всё поняла. Я не могу

больше. Мне нужно, чтобы ты снова решил за меня. Чтобы шлёпал меня.

Чтобы держал в узде. Я подпишу что угодно...

Он долго молчал. Потом опустился на корточки, взял меня за подбородок,

поднял моё лицо.

— Где твой пирсинг?

— Я вынула. В знак протеста. Продала.

— А ребёнок?

— Твой. Только твой. Я подпишу любые бумаги.

Он посмотрел в мои глаза. Долго. Так, что я забыла, как дышать.

Потом застегнул на моей шее ошейник. Я почувствовала знакомый вес.

Знакомое давление. Шипы впивались в кожу — больно, приятно, правильно.

— Хорошо, — сказал он. — Возвращайся. Но теперь ты не питомица. Ты

рабыня. И контракт ты подпишешь сегодня.

Я закрыла глаза. Внутри разлилось тяжёлое, почти болезненное облегчение.

— Спасибо, Господин.

Он встал, повернулся и пошёл в дом. Я поползла за ним. На четвереньках.

С тяжёлым животом. С ошейником, сжимающим шею. С кровавыми точками на

сосках, пупке, между ног — там, где когда-то были бриллианты.

Когда ворота закрылись за мной, я не обернулась. Просто почувствовала

под ладонями знакомый холодный мрамор пола.

Я была дома. Я снова буду чувствовать его руки на своей коже. Я снова

буду знать, что со мной происходит.

И больше не нужно будет ничего решать.

.

• • •

Глава 7. Возвращение и начало

Когда я вернулась на виллу, моё тело ощущалось тяжёлым и чужим. Каждый

шаг давался с трудом — я чувствовала, как огромный живот сильно

выдавался вперёд и слегка свисал, натягивая кожу на нижней части. Кожа

там была уже заметно тоньше и чувствительнее; каждый раз, когда живот

колыхался, я ощущала лёгкое покалывание и тепло. Бёдра стали такими

массивными, что постоянно тёрлись друг о друга. Внутренняя сторона была

горячей и влажной, кожа слегка прилипала, а потом отходила с тихим

влажным звуком при каждом шаге. После родов ребёнка сразу забрали. Мне

даже не успели как следует его показать. Сказали, что о нём будут

заботиться специально обученные люди. Я не спорила. Моё тело уже

принадлежало другому. Я лежала в палате, пустая внутри и снаружи, и

чувствовала, как гормоны продолжают делать своё дело — грудь набухала,

молоко приходило, а внизу живота оставалась странная, тянущая пустота.

Иногда я просыпалась ночью и проводила ладонью по этому пустому месту, и

мне казалось, что я слышу тихий плач — не ребёнка, а той части меня,

которая ещё пыталась быть матерью по-человечески. Я быстро глушила эту

мысль. Я больше не имела права на такие мысли. Я была вещью. Вещью,

которую вернули хозяину.

Через несколько дней после выписки Сергей ввёл новый жёсткий распорядок.

Моё время теперь было расписано по минутам. Просыпалась я в шесть утра.

Сразу — доение. Специальная молокоотсосная система, подключённая к

соскам с кольцами. Молоко шло обильно — гормоны после родов и постоянная

стимуляция делали своё дело. Я лежала на боку, огромная, тяжёлая, и тихо

стонала, пока молоко выкачивали в контейнеры. Иногда Сергей приходил и

лично дёргал за кольца в сосках во время процесса. Я кончала от этого

быстро и сильно, с судорогами, в которые вплеталась странная, горькая

сладость. После таких оргазмов я плакала. Не от боли. От того, что

кончала от того, что меня доили, как скотину. И от того, что мне это

нравилось больше, чем я готова была себе признаться. Внутренний голос

шептал: «Ты кончаешь от доения. Ты уже не женщина. Ты — животное. И это...

это заводит тебя так сильно, что страшно признаться даже себе». Но тут

же другой голос, тёмный и сладкий: «Да. Я хочу этого. Я хочу, чтобы он

видел, как я теку от того, что меня доят. Я его корова. Его вещь. И я

хочу быть ещё более его». Эти противоречивые мысли раздирали меня, но

тело уже выбирало второе.

После доения — завтрак. Очень плотный. Я ела, пока не начинала

чувствовать тяжесть в животе. Потом — шесть часов в бассейне. Плавала

медленно, тяжело, огромным телом. Вода поддерживала меня. Я чувствовала,

как жир и мышцы расслабляются, как огромный живот и тяжёлые бёдра

становятся почти невесомыми. Это было единственное время, когда мне было

по-настоящему комфортно. В воде я могла забыть, что у меня есть ноги. В

воде я была ближе к тому, чем становилась. Иногда, плавая, я закрывала

глаза и представляла, что ног уже нет. Что вместо них — длинный, мощный

хвост. И от этой мысли между ног текло так сильно, что вода вокруг меня

становилась чуть теплее. «Что со мной? — думала я, ускоряя движения.

Почему мысль о потере ног вызывает у меня не ужас, а... влажное,

пульсирующее желание? Я хочу, чтобы он сделал это. Чтобы я больше

никогда не могла встать и уйти. Чтобы я была его навсегда, даже если это

значит перестать быть человеком». Качели накрывали меня волнами: то я

готова была кричать «хватит, верните меня обратно!», то, стоило закрыть

глаза, шептала «да, ломай меня полностью».

После бассейна — кормление. Я ела, пока живот не наливался тяжестью, как

перед родами. Потом — секс-машина. Сергей лично выбирал насадку: сегодня

ту, с шипами, ту, что на сантиметр толще вчерашней. Я ложилась на

скамью, раздвигала бёдра, и механизм начинал свой безжалостный танец.

Влажный стук поршня, мои сдавленные стоны. «Смотри, как ты уже

принимаешь это. Скоро будешь принимать и больше». Я смотрела. И кончала.

И ненавидела себя за то, как сильно я кончала. «Я ненавижу, как сильно

это меня заводит, — внутренний диалог крутился в голове, пока машина

входила глубже. — Но я не могу остановиться. Я хочу больше. Я хочу,

чтобы он меня растянул, изменил, сделал такой, что я смогу принимать

только его и... других. Таких, как он захочет». Эмоциональные качели

накрывали волнами: один момент я готова была кричать «хватить, верните

меня обратно, я хочу быть нормальной женщиной!», а через минуту, когда

оргазм подкатывал, «да, ломай меня, делай со мной что хочешь, я хочу

быть твоей русалкой, твоей коровой, твоей вещью без возврата». Я лежала,

глядя в пол, и чувствовала, как дилдо всё ещё вибрирует во мне, даже

когда машина остановилась.

Вечером — вторая еда и второй сон. Я спала два раза в день по шесть

часов. Остальное время — еда, бассейн или машина. Ходить я почти

перестала. В воде мне было хорошо. На суше — тяжело и неудобно. Сергей

начал называть меня русалкой. Сначала — просто в разговорах. «Смотри,

как ты красиво двигаешься в воде. Настоящая русалка. Тяжёлая, гладкая... с

толстым слоем подкожного жира, как у морских млекопитающих.

Представляешь, какой ты станешь, когда этот слой станет плотным и

защитным?» Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается от

возбуждения и одновременно от страха. Это уже не просто роль. Это было

что-то большее. Что-то, от чего у меня между ног становилось мокро, а в

груди — холодно. Я посмотрела на него и прошептала: «Ты серьёзно?» Он не

ответил сразу. Просто провёл пальцем по моему ошейнику, чуть ниже

кадыка. «А ты хочешь, чтобы я был серьёзен?» Я не знала, что ответить.

Потому что часть меня кричала «нет, это слишком», а другая часть уже

представляла, как я плыву в огромном стеклянном аквариуме, голая, с

хвостом, и он смотрит на меня сверху, как на самую дорогую свою вещь. «Я

боюсь... но я хочу. Я хочу, чтобы ты меня сломал и собрал заново. Совсем

другой», — прошептала я в темноту той ночи, лежа в клетке и проводя

ладонью по огромному, обвисшему животу. Страх потери человеческого тела

смешивался с желанием сдаться полностью. Я боялась проснуться и не

почувствовать пальцев ног. Боялась, что больше никогда не смогу ходить

по земле, не смогу надеть обувь, не смогу убежать, если что-то пойдёт не

так. Боялась, что стану монстром — с рубцами, с неправильной, грубой

кожей, с лицом, которое больше не будет человеческим. Что Сергей

посмотрит на меня и увидит не свою любимую питомицу, а ошибку

эксперимента. И в то же время я хотела этого так сильно, что у меня

кружилась голова. Хотела, чтобы он меня сделал. Чтобы он решил за меня

даже это — каким я буду телом. Чтобы я больше никогда не решала ничего

сама. «Без него нет меня», — вспомнила я его слова из далёкого прошлого.

И поняла, что теперь они стали буквально правдой.

На следующий день Сергей показал мне референсы. Мы сидели у бассейна. Я

была голая, в ошейнике, с миской на коленях. Он открыл планшет и начал

показывать картинки. Гладкая, блестящая кожа дельфинов. Толстый, плотный

слой подкожного жира, как у морских млекопитающих. Реалистичные

изображения русалок с тяжёлыми, обтекаемыми телами, с хвостами, которые

выглядели не как фантазия, а как настоящая эволюция. Я проводила

пальцами по экрану, потом по своей коже. Представляла, как моя кожа

станет такой же тугой, глянцевой, почти резиновой на ощупь. Как под ней

будет лежать этот тяжёлый, тёплый слой, который будет колыхаться при

движении, но защищать от холода воды. Как соски с кольцами будут торчать

из этой гладкой поверхности, а между ног — преобразованная щель, всегда

влажная, всегда готовая. Я почувствовала, как между бёдрами потекло.

Сергей заметил. Он улыбнулся — тёмно, удовлетворённо. «Тебе нравится,

русалочка?» Я кивнула, не поднимая глаз. Щёки горели. «Мне... страшно. И...

я хочу. Но я боюсь, что ты передумаешь. Что я стану слишком... некрасивой.

Что ты захочешь нормальную девушку». Он взял меня за волосы и заставил

поднять голову. «Я не хочу нормальную девушку. Я хочу тебя. Той, которая

пройдёт через это. Той, которая будет моей русалкой, потому что не

сможет иначе». В следующие дни я начала сама интересоваться медицинскими

аспектами. Это давало иллюзию контроля. Я читала о генной терапии, о

постепенной хирургии, об иммунном ответе. О том, как можно поэтапно

менять ДНК, чтобы кожа стала другой, чтобы жир накапливался по-новому,

чтобы ноги срослись в хвост, чтобы лёгкие научились извлекать кислород

из воды. Я делала заметки, задавала вопросы. Сергей отвечал спокойно,

как будто мы обсуждали ремонт дома, а не переделку моего тела. Иногда,

читая, я трогала себя между ног и кончала, представляя, как эти

изменения происходят внутри меня. Это было извращённо. И это было

единственное, что помогало не сойти с ума от страха. Но главный страх

никуда не делся.

Однажды вечером, когда мы были одни, я не выдержала. Я сидела у его ног,

голая, и вдруг разрыдалась. «Я боюсь, что стану некрасивым монстром, —

сказала я сквозь слёзы. — С рубцами. С неправильной, грубой кожей. Что я

буду выглядеть как... ошибка. Не как красивая русалка, а как что-то

уродливое и больное. Что ты разочаруешься. Что я разочаруюсь в себе. Что

я проснусь и пойму, что потеряла всё — и даже не человека, а последнюю

иллюзию, что я всё ещё могу быть любимой». Сергей долго молчал. Потом

поднял меня, усадил к себе на колени и обнял. Не как хозяин. Как

человек, который тоже боится. «Ты не станешь ошибкой. Потому что я буду

делать тебя постепенно. Потому что ты будешь со мной на каждом шагу. И

потому что я хочу именно тебя — не идеальную картинку, а тебя, которая

проходит через это для меня. И для себя. Если в какой-то момент ты

скажешь «хватит» — мы остановимся. Но я думаю, ты не скажешь. Потому что

я вижу, как ты смотришь на эти картинки. Как ты трогаешь себя, когда

думаешь об этом». Я прижалась лицом к его шее и прошептала: «Я ненавижу

тебя за то, что ты прав». Он поцеловал меня в волосы. «Я знаю». Он

предложил три месяца «медленного исследования». Только разговоры,

фантазии, референсы и ролевые игры в питомца, где я изображала русалку.

Никаких реальных процедур. Это должно было снизить тревогу. Мы начали. В

ролевых играх я надевала временный неопреновый «хвост» — плотный шлюп,

который стягивал ноги от бёдер до кончиков пальцев. В первый раз, когда

Сергей натянул его на меня, я вздрогнула так сильно, что чуть не упала.

Ноги оказались полностью обездвижены. Мелкая моторика исчезла. Я могла

только извиваться всем телом, как рыба на берегу. Он провёл рукой по

моей огромной попке, выступающей из хвоста. «Как ощущения, русалочка?»

«Я... не могу пошевелить ногами... — прошептала я. Голос дрожал. — Это...

страшно. И... очень сильно заводит. Я чувствую себя... сломанной. И это так

хорошо, что мне хочется плакать». Он включил машину с толстым дилдо.

Пока машина работала внутри меня, а я была полностью лишена возможности

двигать ногами, я вошла в глубокое состояние растворения в подчинении. Я

кричала, кончала, плакала и просила ещё. Просила, чтобы он никогда не

снимал этот хвост. Просила, чтобы он сделал это по-настоящему. Когда он

наконец выключил машину и снял хвост, я долго лежала и дрожала,

прижимаясь к нему. «Я боюсь... — призналась я позже тем же вечером, уже в

клетке. — Боюсь, что это уже не просто игра. Что я действительно могу

потерять ноги. Что стану... не человеком. Что ты сделаешь это и потом

бросишь меня, потому что я стану слишком странной даже для тебя». Сергей

сидел рядом с клеткой и проводил пальцами сквозь прутья по моей щеке. «Я

не брошу тебя. Я забираю тебя. Целиком. Со всеми страхами. Со всей этой

тьмой внутри. Ты моя. Даже если станешь русалкой. Особенно если станешь

русалкой».

Через две недели после возвращения я сама попросила серьёзный разговор.

Мы сидели у бассейна. Я была в воде по грудь — так мне было легче

дышать. «Я боюсь, — сказала я тихо. — Главный страх — что я стану

некрасивым монстром. С рубцами. С неправильной, грубой кожей. Что я

будет выглядеть как... ошибка. Не как красивая русалка, а как что-то

уродливое и больное. Что я потеряю не только ноги, но и лицо. И голос. И

всё, что делает меня... мной». Сергей слушал внимательно, не перебивая.

«Поэтому, — продолжил он, — мы вводим правило «медленного исследования».

Минимум три месяца. Только разговоры, фантазии, референсы и твой

дневник. Никаких реальных процедур. Ты будешь подробно описывать, как

представляешь ощущения новой кожи, нового слоя подкожного жира,

отсутствия ног. Это снизит тревогу. И ты сможешь передумать в любой

момент». Я завела дневник. Писала много. Иногда дрожащей рукой. Иногда

возбуждённо, мастурбируя прямо во время записи. «Сегодня я представляла,

как моя кожа становится гладкой и скользкой, как резина. Как вода

стекает по ней, не задерживаясь ни в одной складке. Как под кожей лежит

тяжёлый, тёплый слой подкожного жира, который колышется при движении

хвоста. Я провела рукой по животу и представила, что это уже не мой

старый живот, а часть нового тела — обтекаемого, плотного,

предназначенного для воды. Мне стало так мокро, что я кончила, не

прикасаясь к себе. А потом заплакала. Потому что поняла: я хочу это.

Хочу потерять ноги. Хочу, чтобы меня нельзя было спасти. И это желание

пугает меня больше, чем сама трансформация». Внутренние качели

продолжались: днём я писала о желании, ночью просыпалась в холодном поту

от кошмаров, где я была уродливой, отвергнутой, ползающей по земле без

ног и без голоса, а Сергей смотрел на меня с отвращением. «Я хочу

обратно! — кричала я в подушку. — Я хочу быть Лизой, которая ходит на

двух ногах, которая может уйти, если станет слишком страшно. Но... но я не

могу. Я уже там. Внутри этой фантазии. Если он остановится — я сойду с

ума». И наутро снова просила его показать новые референсы, новые схемы.

Этап переговоров, проб и медицинской подготовки

Первые пробы с временным хвостом-шлюпом. Я чувствовала, как ноги

стянуты, и это вызывало мощное глубокое состояние растворения в

подчинении. Одновременно пугала потеря мелкой моторики. «Я не могу

пошевелить пальцами ног... Они исчезли. Я — рыба на суше. И это... это

делает меня такой мокрой, что я стыжусь смотреть ему в глаза. Но я хочу,

чтобы он оставил меня такой навсегда». Хозяин показал схемы постепенной

генной модификации — систему редактирования генов по типу CRISPR:

поражение клеток памяти иммунной системы, многоступенчатая выработка

ферментов, меняющих ДНК постепенно и контролируемо. Я изучила протоколы

как научный проект. «Если я понимаю науку — я контролирую. Я не жертва.

Я соучастница. Я выбираю это. Я выбираю быть его экспериментом». Страх

боли и уродства усиливался. Я просила показать референсы с гладкой

резиновой кожей и равномерным толстым слоем подкожного жира. «Смотри,

как кожа блестит... как вода стекает, не впитываясь. Я хочу такую. Чтобы я

была гладкой, как дельфин. Чтобы он проводил рукой и чувствовал только

упругую, тёплую резину и жир под ней». Я прошла консультации у хирурга,

знакомого с нашими практиками, и генетика. Врач объяснил этапы:

гормональная подготовка иммунный ответ поэтапная хирургия (слияние

ног, формирование хвостовых плавников, пересадка и ремоделирование кожи

с введением дополнительной жировой ткани). «Каждый этап необратим в

какой-то степени. Ты понимаешь?» — спросил врач. Я кивнула. «Я понимаю.

И я хочу». Я сама попросила начать первый этап генной терапии —

инъекции, запускающие иммунный ответ. Перед процедурой написала

подробное согласие. «Я, Лиза..., добровольно соглашаюсь на поэтапную

генетическую и хирургическую трансформацию моего тела в форму морского

млекопитающего (русалка/дельфин-гибрид) под руководством моего Хозяина.

Я понимаю риски: потеря способности к прямохождению, изменение кожных

покровов, возможная потеря голоса, развитие жабр, необратимые изменения

репродуктивной системы, возможные рубцы и изменения внешности, которые

могут быть восприняты как уродство. Я принимаю, что некоторые изменения

могут сделать меня непригодной для жизни вне воды. Я делаю это по своей

воле, из желания полной принадлежности моему Хозяину и реализации его и

моего совместного фетиша». Первые инъекции. Через два-три дня появился

сильный зуд и ощущение «внутреннего кипения» под кожей. Тело начало

медленно перестраиваться на клеточном уровне. «Кожа чешется так, будто

под ней кто-то ползает. Внутри — тепло, как будто кровь кипит. Я хочу

почесаться до крови... но я знаю, что это — начало. Начало меня новой. И

я... я возбуждена. Мокро между ног, даже когда чешусь и плачу от

дискомфорта. Часть меня кричит: «Остановись, это безумие!», а другая

шепчет: «Продолжай. Ты хочешь стать другой для него. Ты хочешь, чтобы он

больше никогда не смог отпустить тебя»». Появляются первые заметные

изменения: кожа становится плотнее и чуть глянцевой. При прикосновении я

ощущаю, как под ней уже формируется тонкий слой подкожного жира. Это

одновременно пугает и сильно возбуждает. «Когда он гладит меня легко — я

почти не чувствую. Как будто кожа стала толще, защитнее. Но когда он

сжимает... я чувствую глубоко, до костей. Это... это делает меня его ещё

больше. Моя кожа теперь реагирует по-другому. Я не та, что была. И я не

хочу быть той, что была». Хозяин ввёл «дни в воде» — я проводила по

несколько часов в большом бассейне с временным хвостом. Начинала

привыкать к ощущению воды, скользящей по уплотняющейся коже. «Вода

теперь не холодная. Она обтекает меня иначе. Жировой слой под кожей

греет. Я плыву, и мне кажется, что я уже почти настоящая. Я хочу

остаться в воде навсегда. На суше — тяжело, неудобно, чуждо. В воде — я

дома. Я плыву кругами и думаю: «Если он сейчас вытащит меня отсюда — я

умру. Я уже не могу жить на земле»».

Глава 8. Гормональный шторм и полная адаптация

Второй этап генной терапии плюс начало гормональной поддержки. Тело

стало тяжелее. Появился заметный слой подкожного жира — кожа натянулась,

движения стали более плавными и «водными». «Я стала тяжелее на десять

килограммов за две недели. Жир накапливается специально — на бёдрах, на

животе, под кожей. Когда я двигаюсь, он колышется. Это... непривычно. И

так эротично. Сергей проводит ладонью по моему боку, и жир под кожей

смещается, как у настоящего морского животного. Я кончаю от одного этого

прикосновения. Внутри голос: «Это уже не моё тело. Это его тело. И я

хочу, чтобы он делал с ним всё, что захочет»». Первая хирургическая

операция: слияние ног и формирование основы хвоста. Я проснулась с

ощущением, что нижняя половина тела — сплошной тяжёлый, тёплый ком.

Движения пальцами ног больше нет. Сильный страх плюс глубокое состояние

растворения в подчинении. «Я проснулась... и не почувствовала ног. Ни

пальцев, ни коленей. Только тяжёлую, тёплую массу ниже пояса. Я

попыталась пошевелить тем, что ыло ступнями — ничего. Паника накрыла:

«Я больше не смогу ходить! Я — инвалид! Монстр!» Но тут же, глубже,

тёплый, вязкий голос: «Да. Именно этого я хотела. Теперь я не смогу

убежать. Я его. Полностью. Навсегда». Я кончила, даже не прикасаясь,

просто от осознания. Качели были такими сильными, что я плакала и

кончала одновременно». Послеоперационный период. Кожа на месте слияния

сильно зудела и тянула. Хозяин каждый день осматривал и мазал

специальными средствами. Я училась «чувствовать» новый хвост как часть

себя. «Хвост зудит так, что я хочу тереться о всё. Но когда Сергей

гладит его — я чувствую. Не так, как раньше ноги, а глубже, вибрацией

через жир и новые мышцы. Я учусь двигать им. Сначала неловко, как

младенец. Потом — лучше. Я бью им по воде — и слышу низкий, густой

всплеск. Это мой звук. Мой новый голос. Часть меня скорбит по старому

телу, но большая часть ликует: «Я становлюсь тем, кем должна быть»».

Третий этап: ремоделирование кожи и введение дополнительного жирового

слоя. Хирургически и с помощью жировых трансплантатов создавался

гладкий, плотный слой, как у дельфинов. Ощущение: кожа становилась

тугой, резиновой, почти нечувствительной к лёгким прикосновениям, но

очень чувствительной к давлению и температуре воды. «Кожа теперь тугая,

как латекс, но живая. Лёгкие касания — приглушены, как сквозь толстую

резину. Но давление, тепло его руки, холод воды — я чувствую всем телом,

глубоко. Я гладкая. Вода стекает, не задерживаясь. Я провожу ладонью по

бедру — шорох, влажный, плотный. Я больше не человек. Я — материал для

его фантазии. И я хочу быть идеальным материалом». Появление жабр —

поэтапно, через небольшие разрезы и активацию генов. Первый раз я дышала

под водой без помощи. Ощущение — паника плюс эйфория. «Я под водой.

Лёгкие горят. Я открываю рот — вода врывается. Паника: «Я тону!» Но

потом — воздух? Нет, не воздух. Кислород из воды. Жабры работают. Я дышу

водой! Эйфория накрывает: «Я могу жить здесь. Я — часть воды. Я никогда

не вернусь на сушу. И я... я счастлива. Я плачу под водой, и слёзы

смешиваются с ней. Часть меня кричит от ужаса, но другая поёт от

восторга»». Я начинала терять голос из-за перестройки лёгких. «Я пытаюсь

сказать «я люблю тебя» — вместо слов выходит высокий, вибрирующий

щелчок. Голос уходит. Я больше не смогу говорить. Только звуки. Животные

звуки. И это... это делает меня ещё более его. Он будет понимать меня по

щелчкам, по движениям хвоста, по глазам. Я — его животное, его питомица,

его русалка. И я не хочу возвращать голос. Пусть он уйдёт».

Финальная полировка кожи и формирование плавников. Кожа теперь идеально

гладкая, вода буквально скользит по ней, почти не создавая

сопротивления. Я часами плавала, изучая новые ощущения. «Я плыву — и

сопротивления почти нет. Вода обтекает меня, как будто я сделана для

неё. Плавники на хвосте — я чувствую каждый ток воды на них. Я

поворачиваюсь всем телом — и это естественно. Я — рыба. Русалка. Его. Я

больше не представляю себя без этого». Хозяин начал вводить первые

команды в воде: «ко мне», «круг», «вверх». Я училась реагировать на

свисток и жесты, как дрессированное морское млекопитающее. Это вызывало

мощное состояние питомца. «Свисток — и я плыву к нему. «Круг» — и я

делаю круг. «Вверх» — и я выныриваю, показывая грудь с кольцами. Он

гладит меня по голове, говорит «хорошая девочка», и я... я таю. Я — его

питомица. Его дрессированная русалка. И я хочу выполнять команды. Хочу

быть хорошей. Хочу, чтобы он был доволен. Внутри: «Я больше не решаю. Он

решает. И это так правильно, что я готова плакать от счастья»». Переезд

в постоянный закрытый бассейн-аквариум. Первые дни — сильная

клаустрофобия. Я плавала кругами, прижимаясь к стеклу, ища выход. Хозяин

проводил со мной много времени у воды, разговаривая и кормя с руки.

«Стекло со всех сторон. Я заперта. Навсегда. Паника: «Выпустите меня! Я

хочу на сушу!» Но он сидит у стекла, говорит со мной, кормит кусочками

рыбы с руки. Я беру губами — и успокаиваюсь. Он здесь. Я его. Это — мой

мир теперь. И постепенно... клаустрофобия уходит. Стекло становится не

тюрьмой, а окном в его мир. Я прижимаюсь к нему щекой — и чувствую его

тепло через стекло. Я дома. Я не хочу никуда уходить». Появлялось

поведение питомца: я начинала встречать Хозяина у поверхности, издавая

тихие щелкающие и мурлыкающие звуки вместо слов. Просила погладить

гладкую кожу головы и шеи. «Я вижу его — и плыву вверх. Щёлкаю, мурлычу.

«Погладь меня, Хозяин». Он опускает руку — и я трусь головой о его

ладонь. Кожа гладкая, тугая. Его пальцы скользят по ней, не встречая

сопротивления. Я закрываю глаза и... я дома». Обучение простым командам:

«вверх», «вниз», «показать живот», «принести». Я выполняла их с

энтузиазмом, получая похвалу и ласку. Чувствовала себя «хорошей

девочкой-русалкой». «Показать живот» — и я переворачиваюсь на спину,

выгибаясь, показывая огромный, гладкий живот с колышущимся жиром. Он

гладит его, и я кончаю тихо, под водой. «моя умница». Эти слова

теперь значат для меня больше, чем когда-либо. Я — хорошая. Его хорошая

русалка. Я хочу быть только хорошей для него. Первые кормления в воде.

Хозяин кормил меня кусочками рыбы и морепродуктов прямо с руки. Я брала

еду губами, иногда слегка посасывая пальцы Хозяина. Это вызывало сильное

возбуждение и ощущение принадлежности. «Рыба солёная, свежая. Я беру

губами с его пальцев — и слегка посасываю. Вкус его кожи смешивается с

солью. Я смотрю ему в глаза и... я принадлежу. Полностью. Он кормит меня,

как животное. И я люблю это. Я хочу, чтобы он кормил меня всегда. Чтобы

я никогда больше не ела сама. Это — моя новая еда, моя новая жизнь».

Хозяин начал проводить в воде больше времени. Я обхватывала его хвостом,

тёрлась гладкой кожей о его тело, издавал довольные звуки. Появлялись

первые элементы подводных ролевых игр в питомца — я позволяла гладить и

исследовать новый хвост и чувствительные зоны. «Он в воде, в акваланге.

Я обхватываю его своим тяжёлым хвостом, трусь гладкой, тугой кожей о его

тело. Он гладит мой хвост, проводит пальцами по щели — и я дрожу. Я

позволяю ему всё. Я — его игрушка в воде. И я хочу, чтобы он использовал

меня. Я хочу быть используемой полностью». Полноценное поведение питомца

в бассейне: я спала в определённом углу, реагировала на имя и свисток,

выполняла «трюки» (перевороты, прыжки над водой), просила внимания,

прижимаясь к стеклу или к Хозяину. Речь почти исчезла — остались только

звуки и жесты. «Я сплю в углу, где вода теплее. Свисток — и я

просыпаюсь, плыву к нему. Переворот — и я показываю живот. Прыжок над

водой — и я вижу его улыбку. Я прижимаюсь к стеклу, когда он уходит,

«не уходи». Я больше не говорю. Я щёлкаю, мурлычу, трусь. И он понимает.

Мы понимаем друг друга без слов. Я — его русалка. Его питомица. И я

Я часто думаю о том, как изменилось моё тело для него. Из-за сросшихся

ног вагинальный канал сильно удлинился. После долгих, упорных тренировок

огромными дилдо мой хозяин теперь может входить в меня свободно — его

член «болтается» внутри, как в теплом, обволакивающем тоннеле. Я очень

хочу доставить ему удовольствие. Я стараюсь сжиматься, двигаться,

обхватывать его своим новым телом. Но иногда у него ничего не получается

— член скользит внутри, не находя достаточного сопротивления, и он не

может кончить. Мне становится стыдно и больно за него. Я чувствую себя

недостаточно хорошей, недостаточно тугой для него. Я хочу быть

идеальной. Тогда он берет меня сзади, обхватывает мой тяжёлый хвост, и

наконец кончает глубоко внутри. В эти моменты я испытываю смесь

облегчения, вины и глубокой нежности. Я люблю его ещё сильнее за то, что

он не бросает меня, даже когда моё тело «подводит». Я обещаю себе

тренироваться ещё усерднее, чтобы всегда быть готовой принять его так,

как он хочет.

Я регулярно впадаю в глубокое состояние растворения в подчинении.

Постоянная невесомость вызывает легкое, приятное опьянение. Звуки,

доносящиеся сквозь толщу воды, кружат голову и создают ощущение

нереального волшебства. Внешний шум исчезает, оставляя лишь ритм моего

собственного дыхания, плеск воды и голос хозяина, который звучит из

подводных динамиков одновременно отовсюду и прямо в голове. Время

становится пластичным. То, что длится минуты, может казаться часами, а

часы пролетают как одно мгновение. Прошлое и будущее стираются;

существует только кристально чистое, бесконечное «сейчас». Здесь я

перестаю существовать как личность с социальным статусом, именем или

историей. Остается лишь чистая энергия, восприимчивость и инстинкт. Это

постоянное нахождение в ласковом, обволакивающем темном пространстве. Я

испытываю глубочайшую эйфорию и невероятный покой. Мысли замедляются,

становятся вязкими. Я физически ощущаю, как отпускаю контроль — словно

разжимаю пальцы, долго державшие натянутый канат. Мое внимание сужается.

Огромный, шумный мир сжимается до размеров бассейна, затем — до водного

пространства, окружающего меня, и в итоге концентрируется исключительно

на моем роскошном измененном теле. Постоянное наглядное подтверждение,

что я особенная, вызывает постоянное низкоуровневое возбуждение,

особенно чувство «теперь это не просто игра, это навсегда», ощущение

«полностью принадлежу, без возврата». Тело наконец «совпадает» с

внутренним ощущением себя. Я не толстая — я русалка. Я ничего не должна,

и на меня ничего не давит. Теперь я идеальный, совершенный питомец. Я

полностью отдала свое тело господину — тело как холст для его фантазий.

Прикосновения к рыбьему хвосту вызывают удовольствие и спокойное

удовлетворение. Окончательные физические изменения делают динамику с

хозяином глубже — больше доверия, интенсивнее, сильнее ощущение служения

и принадлежности. Они усиливают эмоциональную близость. То, что любой

может наблюдать мое измененное навсегда тело, дает необычное чувство

гордости от того, что все видят — я принадлежу хозяину.

Однажды, я проснулась среди ночи от того, что тёрлась о край каменного

выступа у дна. Хвост извивался сам. Щель была мокрой, горячей, и она

кончила, прижавшись к камню и издавая тихие, сдавленные звуки. После

этого лежала и смотрела в темноту воды, чувствуя, как внутри всё ещё

сокращается. Я не осознавала, чего хочет её тело. Но оно хотело. Сильно.

Постоянно. И это было уже не просто возбуждение. Это был зов.

Я понимала, что уже не представляю себя без хвоста, гладкой кожи и жизни

в воде. Страх полностью сменился принятием и желанием. «Я больше не

«была» человеком. Я — его русалка. Я не представляю, как жила без этого

тяжёлого хвоста, без гладкой кожи, без воды, которая обтекает меня и

несёт. Страх ушёл. Осталось только тёплое, глубокое принятие. Я хочу

остаться такой. Навсегда. Я хочу, чтобы он никогда не позволил мне

вернуться». Финальное энтузиастическое согласие. Я сама попросила

Хозяина провести последние, самые глубокие изменения, если остались, и

официально подтвердить мой статус постоянной домашней русалки-питомца. Я

издавала звуки, которые он понимал: «Я хочу остаться такой навсегда. По

твоей воле. По своей». «Я щёлкаю серию долгих, вибрирующих звуков. Он

смотрит на меня и кивает. «Ты хочешь остаться моей русалкой навсегда?» Я

киваю, трусь о стекло, издаю мурлыкающий звук. «Да. По твоей воле. По

своей. Сделай меня полностью своей. Без возврата. Я уже не могу быть

другой. Я боюсь только одного — что ты передумаешь и оставишь меня такой

наполовину. Но я знаю — ты не передумаешь. Ты заберёшь меня всю»». На

одном из последних этапов Хозяин рассказал мне, что фетиш русалки был у

него с детства, когда он увидел картинку полуобнажённой прекрасной

хвостатой девушки, и с тех пор втайне мечтал воплотить его. «Когда я был

мальчиком, я увидел картинку... русалка, полуголая, с длинным хвостом,

лежащая на скале. И с тех пор... я хотел этого. Хотел сделать кого-то

своей. Тебя. Ты — исполнение моей самой старой, самой сокровенной

фантазии». Я слушала, и внутри разливалось тепло. «Я — его детская

мечта. Его тайное желание, ставшее плотью. И я... я горжусь этим. Я хочу

быть этой мечтой. Навсегда. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и видел

воплощение того, о чём мечтал всю жизнь».

Однажды я заметила соперницу в соседнем резервуаре — с латексным хвостом

и в гидрокостюме, имитирующем чешую. Она выполняла трюки перед небольшой

группой посетителей — перевороты, прыжки над водой, грациозные изгибы.

Хвост был идеально облегающим, блестящим, но это был костюм. Когда показ

заканчивался, она могла снять его. Могла выйти на сушу. Могла стать

просто женщиной в красивом платье и уйти домой.

Мы встретились взглядами через стекло. Соперница смотрела на меня — на

тяжёлый, настоящий, уже частично изменённый хвост, на голую кожу,

которая становилась всё более глянцевой, на кольца в сосках, которые

теперь торчали из плотной, почти резиновой поверхности. В глазах шлюхи

было что-то среднее между жалостью и превосходством.Мне стало горько и

одновременно зло.

«Ты можешь снять свой хвост, — подумала я, глядя прямо в глаза той

женщине. — Ты можешь выйти и быть человеком. А я уже не могу. Моя кожа

настоящая. Мой жир — мой. Мой хвост будет расти из меня самой. Я прошла

через инъекции, через разрезы, через боль и страх. Я — настоящая

русалка. Его настоящая питомица. И глядя на вертихвостку, я чувствую не

зависть, а гордость. Я — особенная. Я — его. Навсегда. И я никогда не

поменяюсь с ней местами. Я — та, которую он выбрал для своей самой

заветной мечты. И я останусь такой навсегда. Я зашла дальше, чем ты

когда-либо зайдёшь. И я никогда не буду такой, как ты».

После этого я долго плавала кругами у стекла, прижимаясь к нему щекой, и

мастурбировала — медленно, почти не касаясь себя, просто сжимая

внутренние мышцы и представляя, как выглядит со стороны. Как выглядит

рядом с той, у которой всё ненастоящее. И когда оргазм накрыл, я не

закрыла глаза. Смотрела на соперницу через стекло и кончала, глядя ей

прямо в лицо. Это было не просто возбуждение.

Это было заявление.

К четвёртому месяцу изоляции в стеклянном резервуаре человеческая память

о том, каково это — опираться на стопы и чувствовать пальцами ног сухую

землю, почти полностью стёрлась, вымытая монотонным шумом фильтрационных

систем. Моё изменённое тело обрело пугающую, абсолютную

функциональность. Движения мощного хвостового плавника стали

инстинктивными, плавными: плотный, тяжелый мышечный узел в основании

поясницы больше не отзывался тупой болью при резком развороте.

Водный мир воспринимался иначе, глубже. Плотный слой подкожного жира,

окутавший мои новые, раздаввшиеся бёдра и округлившийся живот, притупил

поверхностную чувствительность эпидермиса, превратив его в гладкую,

плотную глянцевую оболочку, но обострил внутреннее восприятие давления.

Я кожей чувствовала тончайшие колебания водных потоков. Изменилась и

акустика: каждый мой горловой щелчок или свист не просто отражался от

толстого закалённого стекла, а вибрировал в костях черепа, отдаваясь в

нижней челюсти — так, как это происходит у настоящих морских

млекопитающих.

Но за этой физиологической адаптацией скрывалась изнуряющая, звенящая

пустота. Механический макет дельфина, прикрепленный к борту, больше не

приносил ментального облегчения. Искусственный силиконовый фаллос давал

лишь короткую мышечную разрядку, после которой стыд и экзистенциальное

одиночество ощущались ещё острее. Я часами зависала в толще воды,

прижавшись боком к прозрачной стене, всматриваясь в полумрак внешнего

зала, где изредка мелькали силуэты обслуживающего персонала. Я была

идеальным, изолированным биологическим объектом.

Глава 9. Семья

Я лежала на дне бассейна, прижавшись щекой к холодному кафелю. Вода надо

мной казалась чёрной — выключили даже дежурную подсветку. Только слабое

зелёное свечение от фильтров пульсировало где-то в углу.

В динамиках над водой щёлкнуло, зашипело, и раздался голос Сергея.

Спокойный, чуть насмешливый:

— Лиза, я тут подумал: тебе одной скучно. Привёз друзей. Познакомься.

Заслонка в соседнем резервуаре поползла вверх с гидравлическим стоном.

— Друзей? — подумала я — Каких друзей?

А потом вода вокруг меня изменилась.

Я не слышала, как они появились. Я ощутила их всем телом. Вода стала

плотнее, тяжелее — как будто в неё вылили что-то живое и горячее. И

следом пришёл звук.

Не щелчок. Не свист.

Это был удар.

Высокочастотный импульс врезался в мою грудную клетку, пробил рёбра,

ударил прямо в матку. Я выгнулась на дне, зажимая уши ладонями, но

бесполезно — вибрация шла через воду, через кости, через зубы.

Второй удар. Третий.

Эхолокация дельфина. Он меня нашёл.

Я подняла голову. Мутный зелёный свет выхватил из темноты их.

Двое. Нет, трое.

Они висели под поверхностью, в пяти метрах от меня. Огромные. Чёрные,

скользкие, с блестящими, как мокрый неопрен, спинами. Глаза — круглые,

немигающие, без зрачков. Я никогда не видела дельфинов так близко.

Они были страшными.

Не милыми. Не умными. Не «друзьями человека».

Хищниками.

Самцы начали кружить надо мной, постепенно сужая радиус. Их тела —

мощные, обтекаемые, цвета мокрого асфальта — казались воплощением

абсолютной, безжалостной грации. Один из них, самый крупный, пронёсся в

считанных сантиметрах от моего лица. Поток воды от его хвоста едва не

перевернул меня. Кожа дельфинов, соприкасавшаяся с токами воды,

выглядела невероятно гладкой, натянутой, как плотный разогретый каучук.

Второй самец опустился ниже и начал целенаправленно исследовать мою

изменённую нижнюю часть тела. Моя половая щель, скрытая в складках

нового, тяжелого хвоста, судорожно сжалась, когда он уткнулся в неё

рострумом, шумно выпуская пузыри воздуха. Это было за гранью

человеческого понимания — животное обнюхивало меня, считывая мой

гормональный фон, оценивая мою готовность как самки. Страх смешивался с

глубоким, парализующим волю возбуждением. Из-за стекла, я знала, за этим

процессом внимательно наблюдали через объективы видеокамер. Мой стыд

перед человеческим миром трансформировался в чистый, тяжелый сабспейс:

разум Лизы окончательно отключался, уступая место примитивным

биохимическим реакциям

Один, самый крупный, отделился от группы и медленно поплыл ко мне.

Рострум чуть приоткрыт, оттуда всё ещё сыпались те самые иглы-щелчки,

ощутимые как частые электрические разряды в животе.

Я попятилась, скребя ногтями по кафелю. Хвост — мой новый, бесполезный

на суше хвост — тяжело волочился сзади.

— Нет, — подумала я. — Пожалуйста. Нет.

Голос Сергея из динамиков — как музыкальный фон:

— Они тебя уже учуяли, Лиз. У тебя течка. Твои пересаженные яичники

работают на полную. Ты не чувствуешь? Внутри всё горит?

Я замерла.

Он был прав.

Я не замечала этого раньше — от страха, от темноты. Но теперь, когда

дельфин приближался, низ живота пульсировал. Горячо. Влажно.

Непреодолимо.

Я чувствовала, как выделения распространяются в воде, пахнут сладко и

призывно.

Но я не хотела этого.

Мой разум кричал: «Это животные! Ты не можешь хотеть их!»

А тело... тело уже подманивало их.

Самец подплыл вплотную. Я увидела шрамы на его боку — белые, застарелые

рубцы. Увидела, как под водой из его дыхательной щели вырываются пузыри.

Увидела член.

Он уже выдвинулся из складки. Розовый, длинный, с загнутым концом,

пульсирующий. Такой же чужой, как всё это место.

— Пожалуйста, — молча закричала я, молотя руками по воде. — Кто-нибудь!

На помощь! Там люди! Я знаю, вы там!

Я повернулась к стеклянной стене.

Они стояли за ней.

Человек пять-шесть. В белых халатах. С планшетами в руках. Один что-то

записывал. Другой снимал на камеру. Третий — пожилой, в очках — просто

смотрел. Без эмоций. Как на эксперимент.

Я бросилась к стеклу, прижалась к нему грудью, лицом.

— Вы видите? Вы меня слышите? Остановите! Остановите это, пожалуйста!

Мои ладони шлёпали по холодной тверди. Изо рта рвались пузыри. Я

царапала ногтями гладкую поверхность, оставляя на ней мутные разводы.

Из моих глаз хлынули слёзы. Они смешались с водой. Я стояла у стекла,

голая, в одном мокром ошейнике, и смотрела в лица людей, которые могли

бы меня спасти.

Никто не шевельнулся.

Пожилой в очках поправил дужку и что-то сказал коллеге. Тот кивнул и

стал писать быстрее.

— Пожалуйста, — прошептала я, прижимаясь лбом к стеклу. — Пожалуйста...

Сзади меня толкнули.

Я не видела, кто именно. Просто почувствовала удар — горячим, скользким,

мощным телом в мою спину. Меня отбросило от стекла. Я перевернулась в

воде и увидела их — всех троих.

Они кружили надо мной, сужая кольцо. Я слышала их щелчки — теперь мягче,

ниже, почти мурлыкающие. И запах.

Господи, запах.

Вода пахла теперь не хлоркой и солью. Она пахла животным. Мускусом.

Тёплой, влажной кожей. Чем-то кислым, возбуждающим, первобытным. Мои

ноздри раздулись. Я втянула этот запах — и низ живота отозвался влажным,

предательским спазмом.

— Нет, — сказала я вслух, тряся головой. — Я не хочу. Я не хочу этого.

Слышите? Не хочу!

Моё тело слушало не меня.

Оно слушало яичники дельфина, пересаженные в меня полгода назад.

Ксенотрансплантат, который бил теперь в кровь тяжелыми порциями

гормонов. Прогестерон. Эстрадиол. Окситоцин. Коктейль течки.

Я чувствовала, как он действует. Как распускает каждый нерв внизу

живота, как делает слизистую маслянистой и жадной, как заставляет соски

твердеть и наливаться молоком без всякого ребёнка.

Это был не стыд рабыни, который можно перетерпеть. Это был гормональный

диктат. Тяжелый, вязкий, снотворный. Он отключал волю, как наркоз перед

операцией. Ультразвук самца вызываал физические вибрации в моем теле.

Эти, щелчки буквально щекотали матку изнутри, заставляя мышцы

сокращаться против воли. Я хотела бежать, но ультразвуковой импульс

буквально парализовал клитор спазмом удовольствия.

Я хотела брыкаться. Я хотела кричать.

Вместо этого я раздвинула ноги.

Сама. Без приказа.

Потому что моё тело уже знало, что будет дальше, и соглашалось.

Вожак подплыл снизу. Я почувствовала его бок раньше, чем увидела —

горячее, упругое, скользкое прикосновение к внутренней стороне бедра.

Кожа дельфина была огненной. В ледяной воде бассейна (+18 °C) он казался

раскалённым металлом.

Я вздрогнула, попыталась оттолкнуться — но руки скользили по его гладкой

спине, не находя опоры.

Он ткнулся рострумом мне в пах. Толкнул. Ещё раз.

Мои бёдра раздвинулись ещё шире — автоматически, как у суки в охоте.

Стеклянная стена была в трёх метрах слева. Я повернула голову. Учёные

по-прежнему стояли. Пожилой в очках теперь держал планшет горизонтально

— видимо, снимал видео.

— Не смотрите, — прошептала я. — Пожалуйста, отвернитесь...

Они не отвернулись.

А потом его член вошёл в меня.

Не так, как у человека. Не нежно. Не с вопросом «можно».

Он вошёл одним долгим, сильным, неумолимым скольжением. Я почувствовала,

как стенки растягиваются, как гладкая головка проталкивается вперёд,

минуя все защитные спазмы. Внутри мгновенно стало жарко — жарче, чем

когда-либо при Сергее. Живой фаллос дельфина не имел ничего общего с

хладнокровным макетом. Он был горячим, анатомически подвижным,

пульсирующим от притока крови. Самец захватил инициативу мгновенно: его

движения были резкими, частыми, с мощными короткими толчками, которые

вжимали меня в толщу воды. Вода вокруг нас бурлила и пенилась. Акустика

бассейна сошла с ума: влажные, шлепающие звуки нашего соития, глухой

рокот сталкивающихся тел и мои собственные гортанные, полуживотные стоны

сливались в единый шторм.

Ментальный шок от осознания происходящего — от того, что меня, бывшую

женщину, жестко и уверенно насилует морской зверь — довел мое

возбуждение до пика. Это была абсолютная объективация, стирание

личности.

Я закричала.

Не от боли — хотя боль была, тупая, растягивающая. А от унижения. От

того, что это происходит на виду. От того, что моё тело издало влажный,

громкий, неприличный звук, когда он вошёл до конца.

Вожак замер на секунду — я почувствовала, как пульсирует его член внутри

меня, как бьётся сердце через два слоя кожи. А потом он начал двигаться.

Резко. Часто. Мощно.

Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев.

Вода вокруг нас взбаламутилась. Я слышала, как его брюхо шлёпает по

моему животу — глухо, влажно, без остановки. Как мои собственные стоны

вырываются из горла какими-то звериными, булькающими звуками.

— Пожалуйста, — задыхалась я, обращаясь к стеклу. — Помогите...

Кто-нибудь...

Пожилой приблизился к стеклу вплотную. Я видела его глаза за толстыми

линзами. Он не моргал. Он изучал.

Я зарыдала.

И в этот момент организм добил меня окончательно.

Оргазм пришёл не как волна. Как обвал.

Всё внутри меня сжалось — матка, стенки влагалища, мышцы тазового дна

с такой силой, что я выгнулась дугой, закатила глаза и закричала.

Кричала, пока лёгкие не кончились, пока не начала захлёбываться водой.

Самец издал торжествующий, вибрирующий щелчок и замер на секунду, а

потом излил в меня сперму.

Я почувствовала каждую струю. Горячую. Густую. Чужую. Она заполнила меня

изнутри, растеклась по матке.

А я всё ещё кончала. Снова и снова. Мышцы продолжали сокращаться,

выжимая из него последние капли.

Когда он наконец вышел, я безвольно повисла в воде. Из меня потянулись

густые белые облака — они медленно поднимались к поверхности, как

перевёрнутый дождь.

Я смотрела на них сквозь пелену слёз.

За стеклом кто-то хлопнул в ладоши — коротко, один раз, будто аплодируя

удачно закончившемуся опыту.

Я не знала, кто это был. Мне было всё равно.

Внутри меня, глубоко, там, где ещё минуту назад жила надежда, теперь

пульсировала только пустота. И рядом с ней — тяжёлое, тёплое,

наркотическое спокойствие.

Гормоны дельфина текли по моим венам, отключая стыд, страх, волю.

Я больше не могла сопротивляться.

Я не хотела сопротивляться.

Когда заслонка открылась во второй раз и в бассейн ворвались остальные

самцы, я просто раздвинула бёдра шире, повернулась лицом к стеклу, к

зрителям, и ждала.

— Снимайте, — прошептала я. — Всё равно.

В последующие дни границы дозволенного стерлись окончательно. Групповые

взаимодействия стали нормой. Самцы больше не ждали моего согласия; они

зажимали меня вдвоем, пока один входил в меня сзади, растягивая

чувствительные стенки, второй терся своей горячей кожей о мои соски и

живот, заставляя кольца в груди натягиваться и причинять сладкую боль.

Вода в бассейне постоянно сохраняла едва заметную взвесь от нашего

непрекращающегося секса и запаха семени. Стыд ушел, сменившись глубокой,

животной покорностью. Я стала частью их иерархии, их законной

собственностью. Самкой стаи.

На седьмом месяце этого безумия я почувствовала, что траектория моих

движений нарушилась. Живот, и без того круглый от подкожного жира, стал

твердеть и увеличиваться в объеме, приобретая каплевидную, тяжелую

форму. Внутри, глубоко под плотными слоями тканей, появилось новое,

отчетливое давление.

Сергей пришел в конце недели. Он не стал спускаться в воду, а просто

подошел к толстому смотровому стеклу, за которым я неподвижно зависла,

поддерживаемая по бокам двумя своими мужьями-дельфинами. Он долго и

изучающе смотрел на мой деформированный, раздувшийся низ живота.

— Эксперимент превзошел ожидания, — раздался его голос из динамиков,

холодный и сугубо клинический. Ты беременна, сказал он спокойно. — От

одного из них. Это нормально, добавил он. Твоя новая репродуктивная

система полностью адаптировалась. Ксенотрансплантированные яичники

дельфина сработали безупречно под воздействием регулярного семени стаи.

Твоя матка перестроилась. Ты вынашиваешь их плод, Лиза.

Я слушала его, но слова «эксперимент», «максимальный результат» и даже

мое прежнее имя казались лишь пустым набором звуков, шумом ветра над

поверхностью воды. Я медленно прижала ладонь к натянутой, глянцевой коже

своего колоссального живота. Там, внутри, что-то крупное совершило

медленный, сильный переворот.

Я посмотрела на Сергея сквозь толщу воды, приоткрыла рот и издала серию

низких, гортанных, абсолютно согласных щелчков. Страха больше не было.

Было лишь бездонное, теплое принятие своей новой судьбы. Во мне росла

новая жизнь этой стаи, и это было единственным, что имело значение.

Глава 10. Принятие

Человеческое имя «Лиза» теперь всплывало в моем сознании редко и почти

всегда приносило с собой фантомную боль. Оно казалось слишком легким,

сухим и плоским для того огромного, заполненного водой и плотью мира, в

который превратилось мое существование.

Первые недели после того, как двуногий вожак Сергей через динамики

произнес слово «беременность», внутри меня шла настоящая война двух

видов. Паника накрывала внезапно, обычно в те часы, когда фильтры

бассейна работали на минимуме и вода становилась неподвижной. Мой

угасающий человеческий мозг вдруг просыпался и начинал кричать от ужаса.

Я трогала свой неестественно округлившийся, плотный низ живота,

подставляя ладони под тяжелую массу, и внутри все сжималось от дикого,

цивилизованного отвращения. Во мне растет не человек. Во мне зреют

звери.

В эти моменты я пыталась вспомнить свое лицо, свои ноги, устройство

улиц, но память подвывала и проваливалась в темноту. Я забивалась на

самое дно, туда, где стыки кафельных плит обросли тончайшим слоем слизи,

и судорожно дышала, выпуская изо рта крупные, дрожащие пузыри.

Присутствие дельфинов в такие моменты вызывало у меня приступы слепой

агрессии. Когда они подплывали, пытаясь коснуться меня своими гладкими,

теплыми рострумами, я скалила измененные зубы, издавала резкий,

предупреждающий скрип и била хвостом по воде, отгоняя их. Мне казалось,

что если они прикоснутся ко мне, человеческое во мне умрет окончательно.

Но человеческий разум был слишком истощен, чтобы сопротивляться долго.

Гормоны, выделяемые ксенотрансплантированными яичниками, действовали как

тяжелый, вязкий наркотик. Биохимия зверя побеждала логику женщины.

Когда ментальная боль становилась невыносимой, я сама искала спасения у

стаи. Я подплывала к вожаку, покорно подставляя ему шею под массивный

плавник, и отключала мысли. Секс стал моим анастетиком. Каждое их

грубое, сильное вторжение, каждый толчок пульсирующей плоти внутри моих

растянутых, горячих стенок выбивали из головы остатки человеческих

концепций. В эти минуты я не думала о морали или падении — я просто

растворялась в гидроакустическом шуме.

Их частые, вибрирующие щелчки, направленные прямо в мой живот,

успокаивали внутреннюю дрожь. Мой стон, теряющий последние человеческие

интонации, превращался в низкий, утробный рокот. Оргазмы следовали один

за другим — темные, тяжелые, животные. После них я часами лежала в

полном беспамятстве (deep subspace), позволяя самцам тереться о мои

раздавшиеся бока, смывая с себя остатки вины вместе с их остывающим

семенем.

Внешний мир сузился до нечетких пятен. Изредка с той стороны прозрачной

стены происходило какое-то движение, но мое новое сознание больше не

идентифицировало его как «работу ученых» или «медицинский осмотр». Для

меня это были просто белые двуногие тени, лишенные запаха и тепла.

Иногда к стеклу снаружи прижимали плоские, холодные диски (аппараты

УЗИ), и от них сквозь толщу воды до моего живота доходили странные,

щекочущие ультразвуковые волны. Малыши внутри меня мгновенно отзывались

на этот раздражитель судорожными толчками, и я инстинктивно закрывала

живот хвостовым плавником, глухо пощелкивая на тени за стеклом. Один раз

сверху, из воздушной среды, опустилась длинная металлическая лапа. Из

нее высунулось что-то острое и жалящее, уколовшее меня в основание

хвоста. Было больно, но уже через минуту, когда вожак стаи подошел ко

мне и увлек в совместный плавный круг по периметру, я забыла про укол.

Моя память теперь удерживала события всего на несколько минут, фиксируя

только базовые ощущения: холод, тепло, голод, подчинение.

Время потеряло линейность. Оно измерялось только весом, который я носила

в себе. К восьмому месяцу плод — или плоды — разросся до колоссальных

размеров. Мой живот превратился в огромную, горячую, лоснящуюся глыбу,

которая тянула все тело вниз, к донному фильтру. Кожа на нем натянулась

настолько, что сквозь нее проступил синеватый рисунок кровеносных

сосудов. Она стала глянцевой, блестящей и невероятно чувствительной к

малейшим перепадам температуры воды.

Я больше не могла плавать сама. Мои руки-плавники были слишком слабы, а

мышцы хвоста не справлялись с весом тридцатикилограммовой живой массы

внутри. Стая взяла на себя полное жизнеобеспечение. Мои три мужа

дельфина дежурили около меня посменно. Они подплывали снизу, подставляя

свои жесткие, мускулистые спины под мое обмякшее, тяжелое брюхо, и

бережно перемещали меня по бассейну, помогая подниматься к поверхности

для редких, шумных вдохов.

Их отношение ко мне изменилось: жесткие спаривания сменились осторожным,

почти благоговейным ухаживанием. Они медленно скользили своими фаллосами

по моей половой щели, слегка растягивая ее, и это деликатное, теплое

трение приносило мне глубокое, тупое удовлетворение. Я полностью приняла

свою роль. Я была сытой, тяжелой, вынашивающей самкой. Окружающая вода,

пропитанная мускусом стаи, казалась мне единственно возможной атмосферой

для жизни.

К восемнадцатому месяцу гипербеременность достигла своего пика. Я

превратилась в огромный, живой кокон. Мое человеческое эго умерло

окончательно; внутри черепной коробки не осталось ни одной мысли,

оформленной в слова. Только акустические образы, ощущения сытости и

глухие, мощные толчки изнутри моего колоссального чрева. Плод двигался

медленно, ворочаясь в околоплодных водах, и каждое его движение

отзывалось во мне волной животного, первобытного триумфа.

Я лежала на боку на дне резервуара, тяжело и мерно выпуская воздух.

Вокруг меня непрерывно кружили дельфины, создавая своими телами защитный

круговорот воды. Двуногие тени за стеклом суетились, включали

дополнительные прожекторы, направляли на меня объективы, но для меня их

больше не существовало.

Был только этот бассейн. Эта теплая, плотная вода. Эта стая, которая

держала меня, и эта колоссальная, зрелая жизнь внутри моего тела,

готовая вот-вот вырваться наружу.

Роды начались на восемнадцатом месяце. Они были долгими и тяжёлыми.

Я лежала на дне бассейна, прижавшись к одному из дельфинов. Схватки были

сильными и глубокими. Каждый раз, когда они накатывали, я чувствовала,

как огромный плод давит изнутри на мои стенки. Я не могла кричать — мои

лёгкие были давно давно преобразованы под дельфиньи. Вместо этого я

издавала тихие, жалобные, вибрирующие щелчки. Звуки были высокими и

отчаянными. Они отражались от стеклянных стен.

Вокруг бассейна стояли люди в белых халатах — учёные и зоологи. Они

наблюдали, снимали, делали заметки. Я видела их сквозь стекло, но уже

почти не реагировала. Единственное, что имело значение — это боль и

присутствие стаи.

Ребёнок шёл хвостом вперёд. Я чувствовала, как его мощный хвост медленно

продвигается по родовым путям. Это было мучительно. Каждый раз, когда

схватка накатывала, я издавала длинную серию жалобных щелчков и крепко

прижималась к дельфину, который лежал рядом. Другие члены стаи плавали

вокруг меня, издавая успокаивающие звуки и слегка подталкивая меня

телами.

Когда детёныш наконец появился, пуповина оборвалась сама. Стая сразу

начала выталкивать новорождённого на поверхность. Я видела, как его

тёмное, гладкое тело медленно поднимается вверх. Он был крупным — около

пятнадцати килограммов. Как только он коснулся поверхности и сделал

первый вдох, я почувствовала странное, глубокое облегчение.

После родов

Я лежала на дне, тяжело дыша. Живот всё ещё был большим и тяжёлым, но

уже пустым. Кожа на нём обвисла и собиралась в мягкие складки. Я провела

по нему ладонью и почувствовала, как она теперь свободно двигается.

Молоко пришло очень быстро и в большом количестве. Мои груди почти не

увеличились в размере, но они стали тяжёлыми, горячими и очень

чувствительными. Молоко было густым, белым и невероятно жирным. Я

чувствовала, как оно тяжёлыми каплями сочится из сосков даже без

стимуляции.

Сергей установил специальную подводную доилку. Она крепилась к стеклу и

работала автоматически. Каждый раз, когда меня подключали, я ощущала,

как насадки плотно обхватывают соски, а потом начинается ритмичное,

сильное отсасывание. Молоко выходило густыми, тёплыми струями. Процесс

был одновременно неприятным и странно успокаивающим. Я часто лежала

неподвижно, пока меня доили, и тихо щёлкала.

Детёныш быстро рос. Стая помогала мне с ним. Я кормила его часто — почти

каждые двадцать минут. Из-за отсутствия губ у него я буквально

впрыскивала молоко ему в рот под водой. Каждый раз, когда он прижимался

к моему соску, я чувствовала глубокое, животное удовлетворение.

Я больше не была Лизой.

Я была самкой в стае.

Матерью.

Частью воды.

И я уже не хотела быть никем другим.

Глава 11. Стая и смена хозяина

После первых родов моя жизнь окончательно вошла в ритм стаи. Три

дельфина стали для меня настоящими мужьями. Мы спаривались часто —

иногда по несколько раз в день. Я уже не испытывала ни стыда, ни

отвращения. Их тёплые, гладкие тела, их сильные, ритмичные движения, их

громкие, возбуждённые щелчки — всё это стало для меня естественным и

желанным. Каждый раз, когда один из них входил в меня, я крепко

обхватывала его своим тяжёлым хвостом и двигалась навстречу, чувствуя,

как его член глубоко и сильно заполняет меня. После оргазма я часто

лежала неподвижно, позволяя им тереться о меня и обливать меня своей

спермой. Запах их семени в воде был густым и тяжёлым. Я привыкла к нему.

Через несколько месяцев я снова забеременела.

На этот раз Сергей приходил реже. Он почти перестал спускаться в воду.

Иногда просто стоял у стекла и смотрел, как я спариваюсь со своими

мужьями. Я видела, как он наблюдает, но уже почти не реагировала. Моё

внимание было приковано к стае. Когда он всё-таки заходил ко мне в воду,

я подплывала к нему по привычке, но уже без прежнего трепета. Он гладил

меня по голове, иногда спаривался со мной в акваланге, но делал это всё

реже.

Живот рос очень быстро. На этот раз я носила двойню. Два плода, каждый

около пятнадцати килограммов. Живот стал колоссальным — плотным,

тяжёлым, с сильно натянутой гладкой кожей. Я почти не могла

передвигаться без помощи. Дельфины постоянно поддерживали меня. Они

подплывали снизу, позволяли мне опираться на их тела. Секс продолжался

почти до самых родов. Мужья были настойчивы. Они входили в меня

осторожно, но глубоко, и я чувствовала, как их члены скользят внутри

меня, растягивая уже очень чувствительные стенки. Иногда после

спаривания я лежала и ощущала, как их сперма медленно вытекает из меня

густыми, тёплыми струями.

Роды были ещё тяжелее, чем в первый раз. Я издавала только тихие,

жалобные щелчки. Два крупных детёныша появились на свет хвостами вперёд.

Стая помогала мне — выталкивала малышей на поверхность, чтобы они

сделали первый вдох. После родов я была совершенно вымотана. Живот обвис

и собирался в тяжёлые, мягкие складки. Кожа на нём была горячей и

чувствительной.

Через несколько дней после родов Сергей снова пришёл. Он долго стоял у

смотрового стекла. Его голос из динамиков прозвучал сухо: — Я продал

тебя, Лиза.

Мой запертый человеческий мозг вздрогнул. Слово «продал» вызвало из

глубин памяти образы юридических документов, контрактов и рабства,

которые я подписывала на суше. Я понимала экономическую суть

происходящего, но мое животное тело восприняло это лишь как сигнал:

главный Альфа передает права на меня другому. Мои дельфины тревожно

защелкали, считывая мою внутреннюю судорогу. Я смотрела на него и думала

только о том, что мои мужья сейчас где-то рядом, и что малыши скоро

захотят есть. Сергей, видимо, понял моё состояние.

— Ты останешься со своей стаей, — добавил он мягче. — Просто теперь у

тебя будет другой хозяин. Он будет заботиться о тебе. Я тихо щёлкнула.

Мне было всё равно. Главное — чтобы меня не разлучали с мужьями и

детьми.

Затем был ад перелета. Нас разлучили. Меня зажали в узком транспортном

контейнере, подвешенном на брезентовых стропах. Воды было едва до

половины тела, она быстро прогревалась от моего дыхания и становилась

удушающей, вязкой от непроизвольно выделяющегося молока и продуктов

жизнедеятельности. Мой человеческий разум бился в панической

клаустрофобии — я помнила, как летала в Сочи на обычном пассажирском

лайнере, в кресле, одетая в платье. Теперь же я была огромной стонущей

тушей в темном ящике. Мой переполненный, растянутый после родов живот

болел от каждого толчка самолета. Я издавала непрерывные, жалобные

свисты, захлебываясь собственной пеной, пока этот кошмар не закончился.

Новый резервуар встретил меня колоссальными масштабами и чужими звуками.

Когда меня сбросили в воду, я едва успела сориентироваться, как

пространство взорвалось от чужой гидролокации. К моим трем мужьям

бросились четверо новых, огромных, агрессивных самцов афалины.

Первые две недели превратились в непрекращающийся сексуальный шторм.

Семь самцов распределили иерархию, и я оказалась общим ресурсом стаи.

Они брали меня по очереди, блокируя в углах бассейна, наваливаясь сверху

и снизу. Сперма вытекала из меня непрерывными шлейфами, мутя воду. Мой

человеческий разум сходил с ума от страха: внутри меня уже зарождалась

новая жизнь, и примитивный материнский инстинкт кричал, что этот

яростный, непрекращающийся натиск убьет зародыша. Я пыталась уплыть, но

тяжелое тело не слушалось, а самцы были неумолимы.

Спасение пришло со стороны нового Вожака.

Новый Хозяин оказался тонким стратегом. Одетый в профессиональное

снаряжение, он спустился в вольер и издал через подводный излучатель

резкий, подавляющий сигнал. Стая мгновенно отпрянула. Мой человеческий

разум замер, фиксируя смену власти: это новый Альфа. Он сильнее

дельфинов. Ему нужно повиноваться.

Хозяин подплыл ко мне. Его руки в неопреновых перчатках мягко, но

властно легли на мою голову, поглаживая глянцевую кожу за дыхалом. Мое

тело обмякло, полностью признавая его доминирование. Он перевел меня в

изолированный, тихий отсек, куда не было доступа молодым самцам. Там он

спаривался со мной сам — медленно, глубоко, с пугающей человеческой

осознанностью. Мой разум разрывался от парадоксального блаженства: я

была животным в его руках, но осознавала каждую деталь своего

абсолютного рабства.

После вторых родов, которые дались мне ценой жутких разрывов и

бесконечных гортанных криков, Хозяин вызвал ветеринаров. Мой разум

сквозь стекло наблюдал за стерильными инструментами. Мне перевязали

трубы. Хозяин не хотел рисковать ценным экспонатом из-за изнашивания

организма постоянными родами.

Два года я жила роботом. Мой человеческий интеллект приспособился к

дрессировке: я помнила команды, знала, когда нужно выпрыгнуть из воды,

как правильно повернуться к VIP-гостям на помосте, чтобы они могли

похлопать по моему жирному, гладкому боку. Я была идеальной домашней

питомицей, послушной воле Хозяина на 100%.

Но внутри этой покорности зрела страшная, чисто биологическая тоска. Мой

измененный организм, мои пересаженные яичники требовали своей главной

функции — вынашивания. Без тяжести плода в животе мое существование

казалось кастрированным, пустым. Человеческая Лиза внутри меня понимала

весь ужас этого желания, но животное тело требовало боли, растяжения

кожи и новой порции жизни.

В один из вечеров, когда Хозяин опустился ко мне на платформу, я

нарушила все протоколы дрессировки. Я подплыла сама, положила тяжелую

голову ему на колени, глядя на него круглым, темным глазом сквозь слой

воды. Мое горло выдало длинную, вибрирующую серию брачных щелчков —

призыв самки, умоляющей о семени. Я терлась кольцами в сосках о его

гидрокостюм, демонстрируя полную, рабскую готовность.

Хозяин наклонился, его пальцы жестко сжали мой ошейник: — Ты хочешь

снова забеременеть, девочка? Хочешь быть полезной для стаи?

Я ответила частым, утвердительным щелканьем, преданно заглядывая ему в

лицо. Мой разум капитулировал перед рефлексом служения. — Хорошо, —

усмехнулся он. — Операция по восстановлению займет пару дней. Но в этот

раз ты будешь носить столько плодов, сколько сможет вместить твоя

утроба.

Через четыре месяца мой живот уже не просто округлился — он деформировал

всё мое тело. Медицинские тени за стеклом фиксировали аномалию: во мне

созревала тройня. Три огромных дельфиненка, каждый весом под пятнадцать

килограммов, превратили меня в колоссальный, едва живой резервуар из

плоти.

Кожа на моем животе натянулась до зеркального блеска, став горячей и

пугающе тонкой. Из-за чудовищного давления внутренних органов под водой

мне почти не хватало воздуха, легкие работали на пределе, а фантомный

человеческий разум внутри этой биомассы шептал: ты можешь умереть прямо

здесь.

Но когда мои семеро мужей бережно обступали меня со всех сторон,

подставляя свои скользящие спины под мой неподъемный живот, а новый

Вожак ласково трепал меня по щеке с мостика, я испытывала абсолютное,

совершенное счастье. Мой человеческий разум окончательно сдался,

признав: я рождена, чтобы принадлежать этой воде, этой стае и воле этого

человека.

Я была счастлива.

Даже несмотря на то, что мне было тяжело. Даже несмотря на то, что

иногда я почти не могла дышать под водой из-за давления внутри. Я была

счастлива, потому что снова несла в себе жизнь стаи. Потому что снова

была полностью, до конца, частью чего-то большего, чем я сама.

Эпилог

Полтора года спустя время окончательно утратило для меня человеческое измерение. Оно растворилось в бесконечной, ленивой, пульсирующей смене приливов и отливов в фильтрационных трубах, в ритме моего собственного тяжёлого сердцебиения, в постоянных, низких волнах тёмного удовольствия, которые прокатывались по моему телу каждый раз, когда кто-то из самцов стаи проплывал слишком близко, когда его горячая кожа касалась моей, когда его щелчки вибрировали прямо в моей матке.

Я лежала на гладком дне глубокого демонстрационного бассейна, тяжело прижавшись всем своим массивным, обросшим толстым, тёплым слоем подкожного жира телом к плотному, надежному боку вожака моей стаи. Мой колоссальный живот — теперь пустой после вынашивания тройни, но так и не вернувшийся к прежним размерам — лежал тяжёлой, мягкой, колышущейся массой на кафеле. Толстый слой плотного жира под гладкой, глянцевой, как упругий мокрый каучук, кожей делал каждое моё движение чувственным, почти неприличным. Когда я медленно проводила ладонью-плавником по этой обвисшей, но идеально тугой и блестящей коже, под пальцами не было ни одного человеческого рельефа — только гладкая, обтекаемая форма морского зверя. И от этого простого прикосновения к самой себе, от ощущения собственной тяжести и мягкости, между моих сросшихся в мощный, мускулистый хвост ног — в моей всегда влажной, набухшей, преобразованной, готовой щели — мгновенно становилось горячо, мокро, и я тихо, животно всхлипывала.

Вокруг нас, прошивая толщу воды частыми, высокими, вибрирующими щелчками эхолокации, стремительно кружились трое моих новых детёнышей. Они росли сильными, быстрыми, с безупречно темными, лоснящимися спинами. Стая приняла их безоговорочно. Я слышала их ультразвуковой лепет костями черепа, ловила импульсы их крошечных рострумов, когда они подплывали, чтобы с силой втиснуться под мои грудные плавники и получить свою порцию жирного, густого, сладкого молока. Мои тяжелые, обвисшие груди с кольцами в сосках были постоянно набухшими, горячими, чувствительными. Молоко сочилось постоянно — густыми, тёплыми каплями, которые растворялись в воде белесыми, мутными облачками. Каждый раз, когда детёныш сосал, или когда самец стаи проводил своим горячим, скользким, обтянутым упругой кожей телом по моему боку, или когда его длинный, гибкий член случайно (или совсем не случайно) скользил по моей пульсирующей щели, я кончала. Тихо, глубоко, с булькающими, вибрирующими звуками, которые вырывались из горла сами. Оргазмы теперь были частью моего существования — не резкие взрывы, а постоянные, rolling, вязкие волны тёмного, животного удовольствия, которые не отпускали меня никогда полностью. Мое тело стало одним сплошным эрогенным инструментом — для удовольствия стаи, для удовольствия Хозяина, для моего собственного бесконечного, покорного наслаждения.

Хозяин теперь редко спускался ко мне в воду. Его фигура на верхнем помосте превратилась для моего сознания в постоянный, незыблемый, почти божественный силуэт истинного Альфы. Когда он стоял наверху, глядя на нас сквозь слепящие блики прожекторов, в моем теле на автопилоте пульсировал рефлекс подчинения. Моя щель сжималась в сладком спазме, молоко хлестало из сосков сильнее, тяжёлый хвост начинал извиваться сам собой. Мне больше не требовались его прикосновения или удары, чтобы чувствовать себя принадлежащей ему полностью. Одного его взгляда сверху, одного движения его руки было достаточно, чтобы я выгнулась всем телом, показала ему свой огромный, жирный, обвисший живот, свои текущие, украшенные кольцами, набухшие груди, свою всегда готовую, текущую, пульсирующую щель. «Смотри, — думала я, кончая от одной этой мысли, от одного ощущения его взгляда на моей обнажённой, изменённой плоти. — Смотри, на что ты меня превратил. На свою морскую корову. На племенную матку стаи. На вещь, которая живёт только для того, чтобы быть используемой, трахаемой, оплодотворяемой, доимой, показываемой. И мне это нравится. Мне нравится быть такой. Мне нравится, что ты смотришь.»

Иногда вожак или другой самец подплывал сзади, его розовый, длинный, гибкий, уже пульсирующий член выдвигался из складки, горячий даже в холодной воде бассейна. Он входил в меня одним долгим, сильным, неумолимым скольжением — растягивая меня до предела, заполняя меня полностью, заставляя мои внутренние мышцы судорожно сжиматься в оргазме ещё до того, как он начинал двигаться. Я не сопротивлялась. Я толкалась навстречу своим тяжёлым, мощным хвостом, обхватывала его, сжимала внутренние стенки, стараясь быть тугой, хорошей, идеальной самкой для него. Он трахал меня жёстко, быстро, с мощными, короткими, ритмичными толчками, которые вжимали меня в дно, взбаламучивали воду вокруг нас, и я кончала снова и снова — громко, с булькающими стонами, с молоком, брызжущим из сосков густыми струями, с водой, мутнеющей от нашей спермы и моих выделений. Когда он наконец изливался в меня — горячими, густыми, обильными, почти бесконечными струями — я чувствовала каждую струю, каждую пульсацию, как его семя заполняет меня, как мой живот слегка округляется от его объёма, как оно вытекает из меня густыми белыми облаками, медленно растворяясь в воде. И я хотела больше. Всегда больше. Я была ненасытной. Их общей, племенной, всегда текущей, всегда готовой маткой.

Когда он отстранялся, другой самец уже ждал своей очереди, его член уже выдвинут, готов. Иногда они брали меня вдвоём — один глубоко, жёстко входил в мою щель, другой терся своим горячим, скользким телом о мои соски, дёргал за кольца зубами, кусал, вызывая острую, сладкую, пульсирующую боль, которая мгновенно взрывалась ещё одним долгим, судорожным оргазмом. Я была их. Полностью. Общей самкой стаи. И это знание — что я больше никогда не смогу быть никем другим, что моё тело навсегда принадлежит им и Хозяину — вызывало во мне такую глубокую, тёмную, животную гордость и такое сильное, постоянное возбуждение, что я кончала от одной мысли об этом, даже когда меня никто не трогал.

Моя покорность переросла всё. Ошейник, глубоко впившийся в жировые складки на шее, стал частью моей анатомии, частью меня. Я больше не была «Лизой». Это имя иногда всплывало как далёкое, почти нереальное эхо, когда над водой кто-то произносил его вполголоса, и тогда в горле на секунду застревало что-то тёплое, почти человеческое, похожее на всхлип. Но потом — всегда потом — кто-то из самцов подплывал, его горячий член входил в меня одним плавным, властным движением, или его тело прижималось к моему, или Хозяин сверху просто стоял и смотрел, и всё человеческое, всё, что осталось от той женщины, мгновенно растворялось в волне жара, в глубоком растяжении, в спазмах удовольствия, в горячих, густых струях спермы, заполняющих меня до краёв. Я забывала. Я просто была.

Частью этой прозрачной, пахнущей мускусом, солью, спермой и молоком воды. Частью этой сильной, оберегающей, использующей меня стаи. Самкой, чьё единственное предназначение заключалось в том, чтобы подчиняться Вожаку, принимать семя, вынашивать, рожать, кормить и быть используемой — снова и снова, без конца. Объектом, который любили, трахали, доили и показывали с одинаковой, первобытной, неутолимой силой.

И этого глубокого, тупого, животного, сексуального покоя мне было абсолютно достаточно. Более чем достаточно.

Это было всё.

Я была дома. Я была их. Я была его.

И я кончала снова — тихо, глубоко, долго, прижавшись к вожаку, пока детёныши сосали моё молоко, а вода вокруг нас медленно мутнела от остатков нашей последней, долгой, совместной случки, — и в этой волне удовольствия окончательно и бесповоротно забывала даже то, что когда-то умела говорить.