Дёрнуло же меня с женой поехать на машине в путешествие на Урал к родне! Мне 38 лет, жене 30. Жена красивая, строгая и целомудренная в поступках и отношениях с людьми. И как говорится, ехали, ехали и наконец приехали. Машина зачихала и заглохла в неприметном городишке, скорее посёлке городского типа, где не было яркой жизни крупных городов.

Городок этот придавило к земле закатным солнцем. Пыль на улицах лежала, как бархатный саван. Наша сломанная машина торчала во дворе, как яркая, никому не нужная игрушка. Комнату мы сняли в старом деревянном доме, пока чинились. Пахло там старыми яблоками, пеплом и тоской. Удобств – туалет на улице да холодная вода на кухне. Из щелей в полу тянуло сыростью. После двух дней такого сидения тоска стала давить на виски по-настоящему.

Спросил я у хозяйки, где тут помыться-то можно. Она махнула рукой:

— Баня есть. Общественная.

Баня оказалась на отшибе, у самого леса. Сруб почерневший, к земле пригнувшийся. Замок на двери проржавел насквозь. Внутри пахло хлоркой, старым веником и чем-то ещё, глубоко человеческим, что въелось в дерево за много лет.

Мы с Катей разошлись у ветхой ширмы. Я – в мужское отделение, она – в женское. Воздух в предбаннике был густой, обволакивающий. Мужики сидели на тёмных, отполированных телами лавках. Старый, весь в морщинах и шрамах, медленно разминал плечо. Молодой парень с вздутыми венами на руках лежал, грудь тяжко дышала. Глаза у всех полузакрыты, разговаривали лениво. Ритуал.

Я помылся под жиденькой струйкой душа и зашёл в парилку. Жар ударил в лицо. Сквозь пар виднелись распаренные, красные тела. Сидели молча, только кто-то кряхтел, поддавая воду на камни. Шипело громко.

Рядом со мной на полок опустился дядька в теле, с болтающимся между ног хозяйством. Движения у него были точные, неспешные.

— Чужим духом пахнешь, — хрипло сказал он. — Проезжий?

Я кивнул.

— То-то видно, один здесь? — я зачем-то соврал, что один. Он вытер лицо мочалкой. — У вас в городах баньки стерильные. А тут… тут жизнь. Настоящая. Хочешь – покажу? Баб голых посмотреть охота?

Я плечами пожал. – Пошли.

Назвался он дядей Васей. Мы вышли, он налил мне чаю из походного термоса. Чай был тёмный, как дёготь, и горький. Пили молча. Молчание это было красноречивее всяких слов.

— Ну что, голых баб представил? — вдруг спросил он, и глазки его сверкнули. — Не мучься. Тут есть одно местечко. Не для греха, а для… правды. Увидишь, какие они на самом деле. Без прикрас.

Что-то во мне дрогнуло – не пошлый интерес, а жажда увидеть ту самую, грубую правду жизни. Он повёл меня вглубь раздевалки, к куче старых веников. Ловко сдвинул деревянный щит в стене. За ним – узкая щель между брёвен.

— Гляди, — прошептал. — И дыши тише.

Я прильнул глазом к щели. Сначала – только пар. Потам сквозь белую пелену начали проступать формы. Женское отделение. Пространство, залитое тусклым светом, полное голых тел. Совсем разных. Одна баба, лет пятидесяти, с пышными, отвисшими формами, с растяжками на животе и бёдрах, намыливала спину мочалкой. Движения усталые. Тело её кричало о прожитых годах, о родах, о работе. Рядом – молодая девушка, стройная, с высокой грудью, смеялась, запрокинув голову. Вода стекала по её спине. Были и другие – со шрамами, родинками, татуировками. Они мылись, терлись, помогали друг другу спины натирать. Ни стыда, ни кокетства. Простая необходимость и какая-то дикая грация. И всюду – писечки, щёлочки, самые настоящие пизды, все разные – волосатые и лысые, большие и аккуратные.

Я нашёл Катю. Она стояла под душем, ко мне спиной, такая же чужая и потерянная. Но тут моё внимание привлекло движение ближе к щели. Та самая взрослая баба с пышными формами окликнула её.

— Девушка, помоги, спина затекла, не достать.

Катя замешкалась, потом подошла. Взяла мочалку и стала намыливать женщине спину. Та постанывала.

— Ниже, давай, ниже, — прошептала баба, и Катя повела мочалкой к пояснице, к самым ягодицам.

Воздух вокруг них сгустился, наполнился другим смыслом. Баба полуобернулась, лицо у неё было влажное и серьёзное.

— А теперь… рукой. Там, пониже. Прошу, сделай одолжение!

Катя застыла. Видно было, как спина её напряглась, пальцы вцепились в мочалку. В её глазах читалось смятение, отвращение и жгучее любопытство. Мгновение она боролась сама с собой. Но потом, будто под гипнозом этого места, медленно опустила мочалку. Её рука, тонкая и бледная, исчезла в мыльной пене между мощных бёдер женщины.

Ощущение, наверное, было шокирующим. Под скользкой кожей она нащупала что-то твёрдое, упругое, набухшее – клитор, большой и требовательный. Баба глухо ахнула, и тело её дрогнуло.

— Мыль… мыль же, не останавливайся, — голос её стал хриплым, без стыда, одна животная нужда.

И Катя, ведомая чужой волей, продолжила. Пальцы её скользили по бугорку, сначала неуверенно, потом с растущим пониманием. Она чувствовала, как тело бабы под её прикосновениями меняется: живот напрягся, тяжёлые груди закачались. Баба закинула голову, и тихий стон перешёл в сдавленный рык. Всё её тело выгнулось в мощной судороге, она впилась пальцами в скамью, и ноги её задрожали.

Но самое шокирующее было в Кате. Когда баба, вся в потугах, стала оседать на скамью, её липкая рука схватила Катино запястье. И Катя… не вырвалась. Дыхание её стало прерывистым, щёки залились румянцем. В глазах стояло не страх, а дикое, ошеломлённое возбуждение. Когда баба потянула её за собой, Катя позволила уложить себя на мокрую, тёплую лавку. И потом, без принуждения, с каким-то вызовом, она сама раздвинула бёдра. Жест полной, душевной наготы. В нём была и сдача, и освобождение.

В этот миг она была мне чужой и бесконечно понятной. Я видел не жену, а другого человека – того, кто жаждал этой грубой правды. Между её бёдер была видна влажная, розовая щель, которую раздвигал набухший, крупный клитор.

— Посмотри, какая пизда у бабы! — зашептал дядя Вася, усиленно натягивая свою порядочную, уже налившуюся залупу. — Вот бы засадить ей!

Я представил, что это моя жена, а этот дядька, не зная того, обсуждает её письку, и сам схватился за свой вставший член.

Я стоял, прикованный к щели. Катя лежала, её стоны, сначала робкие, теперь становились громче, неконтролируемыми. В них было удивление и сила.

Другая женщина, мывшаяся рядом, крикнула с усмешкой: «Хотя бы рот прикрыли, а то сбежится вся округа!»

Та баба, оторвавшись на секунду от Катиного лона, хрипло ответила: «Руки-то заняты… Подсаживайся, закроешь сама».

Соседка, без раздумий, ловко перекинула ногу через скамью и присела прямо на лицо Кати, заткнув её стоны своей зрелой, мокрой пиздой. Катя замерла, а потом её руки поднялись и обхватили бабины бёдра, притягивая её ещё сильнее.

— Ну что, как закрыла рот? — донёсся шёпот первой бабы, не прекращавшей свои ласки.

В ответ – сдавленный, влажный смех: «Девка-то с языком… Знает науку!»

Я видел, как тело Кати выгнулось, пальцы впились в дерево. По ней прокатывались волны чего-то яркого, сметающего всё. Но самое шокирующее было со мной. Я ждал ревности, гнева. А чувствовал странное единение с тем, что творилось за стеной. Их экстаз не был против меня. Он был обращён к самой сути жизни.

Жар парилки будто просочился ко мне в грудь. Сердце билось чаще. Я был свидетелем таинства. В этом гуле воды, хриплом дыхании и стонах была та самая «жизнь». Грубая, но честная.

И в этот момент Катя, вся в финальной судороге, выгнулась и затрясла ногами. Баба, сидевшая на её лице, тоже вздрогнула и прошипела: — Как заебись!

Я услышал, как застонал дядя Вася, и, глянув, увидел, как белая малафья бьёт из его залупы прямо на стену.

Представив, что это всё на теле моей жены, я и сам излил свою порцию на ту же стенку.

Дядя Вася тронул моё плечо.

— Ну что, проезжий, — голос его был тихим, как скрип дерева. — Увидел? Теперь ты здесь свой.

Я отшатнулся от стены. Мне нужно было на воздух. Выйти к тёмному лесу и понять, кто я теперь. И кто мы с Катей.

Я глянул в щель в последний раз. Катя уже вытиралась грубым полотенцем. Лицо у неё было спокойное и пустое, как у всех здешних женщин. Я вдруг понял, что эта щель – не просто дыра. Это проход в другой мир, жёсткий и настоящий, который живёт по своим, неведомым мне законам. И, чёрт побери, часть меня уже хотела в него вернуться.