Ритм в парилке нарастал. Воздух, густой от пара и запаха разгоряченных тел, казалось, вибрировал в такт движениям. Толик наращивал темп, переходя от размеренных толчков к почти неистовому, яростному траху. Его бёдра с силой впечатывались в ягодицы Милы, заставляя её тело сотрясаться. Мокрые, шлепающие звуки наполнили парилку, заглушая даже треск печи. Его огромный член входил и выходил, блестя от обильных соков, и от непрерывного трения её густая смазка начала взбиваться — прямо на стволе, у основания, появлялась белая, кремообразная пена, точь-в-точь как взбитые сливки. Она кольцом облепила его член и при каждом вынимании растягивалась вязкими нитями между её набухшей плотью и его лоснящейся кожей, опадая белыми хлопьями на доски полка. С каждым толчком Мила стонала громче, её крики прорывались даже сквозь заполненный ртом член Павла. Ее пальцы, вцепившиеся в доски, побелели от напряжения, спина прогнулась ещё глубже, принимая его до самого конца. Дыхание стало частым, рваным, почти звериным.

Вадим и Игорь, полувозбужденные, стояли рядом, как зрители на ринге, и их комментарии не смолкали ни на минуту.

— Давай, Толян, вдалбливай! — хохотнул Вадим, хлопая себя по бедру. — Ты посмотри, как она стонет — даже с полным ртом!

— У нее глотка глубокая, — заметил Игорь с уважением. — Паш, ты как? Живой там?

Павел ответил невнятным стоном. Его пальцы запутались в волосах Милы, но он не давил, не направлял — только держался, чтобы не рухнуть. Мила же, словно одержимая, сама задавала ритм: то замирала, обхватывая его губами у самой головки, то погружала его в горло почти до основания, и тогда ее ноздри раздувались, а на глазах выступали слезы.

— Вот это женщина... — выдохнул Вадим. — Сергей, ты где такую нашел?

Сергей стоял у стены, голый, дрожащий, и не находил слов. Он смотрел на жену — ее рот растянут вокруг чужого члена, ее тело ритмично подается навстречу чужому члену, — и чувствовал, что его реальность рассыпается на осколки, чтобы собраться в совершенно новую, пугающую и манящую мозаику.

Толик наращивал темп. Его бедра шлепали по ягодицам Милы с мокрым, частым звуком. Его огромный член входил и выходил, блестя от ее соков, и с каждым толчком Мила стонала громче — даже сквозь плоть Павла. Ее пальцы, вцепившиеся в доски, побелели от напряжения. Дыхание стало частым, рваным.

— Я сейчас... — пробормотала она, выпуская член Павла на мгновение. — Я сейчас... что-то... что-то во мне...

— Давай, детка, давай! — подбодрил Вадим. — Не сдерживайся!

И она не сдержалась.

Оргазм накрыл её не волной — целым девятым валом. Сначала внизу живота что-то сжалось в тугой, вибрирующий комок, а затем — ослепительная, горячая вспышка ударила в позвоночник и разлилась по всем нервным окончаниям. Перед глазами Милы вспыхнули белые искры, из горла вырвался громкий, пронзительный крик — такой дикий, что он перекрыл все звуки в парилке. Её тело выгнулось дугой, мышцы живота заходили ходуном, а бёдра заколотились в безудержной судороге. Влагалище сжалось вокруг члена Толика с невероятной силой — пульсирующими, волнообразными спазмами, которые шли от самого входа вглубь, словно она пыталась выдавить, выдоить его без остатка. Каждая пульсация отдавалась новой вспышкой наслаждения, мучительного и сладкого одновременно, и Мила захлёбывалась криком, уже не понимая, где заканчивается её тело и начинается бесконечное удовольствие. В этот момент она забыла и стыд, и мужа, и всё на свете — осталась только чистая, пульсирующая радость освобождения.

Стенки ее лона пульсировали, сжимались волнами, выдаивая его. И Толик, который до этого держался с железной выдержкой, вдруг дернулся, замер на мгновение, а потом — с глухим рыком — излился. Горячая, обильная струя спермы ударила глубоко внутрь Милы. Раз. Другой. Третий. Он пытался вытащить член, но ее мышцы держали его мертвой хваткой, не отпуская.

— Черт! — выдохнул Толик, наконец выскальзывая. Его член вышел с влажным, непристойным звуком, и следом из Милы начала вытекать белая, вязкая жидкость, смешанная с ее собственными соками.

Мужчины завозмущались хором.

— Ну, Толян, ты даешь! — воскликнул Вадим, всплеснув руками. — Ты что наделал? Ты ж ей все залил!

— Я не хотел! — Толик развел руками, все еще тяжело дыша. — Она меня сжала... я не успел...

— Кто теперь туда полезет? — поддержал Игорь, хмурясь. — Дырка-то в сперме вся! Это ж теперь... это ж негигиенично!

— Мужики, — попытался урезонить их Павел, но было поздно. Возмущение набирало обороты.

Вдруг Вадим, который до этого громче всех возмущался, повернулся к Сергею и ткнул в него пальцем.

— А пусть муж почистит! — заявил он с широкой ухмылкой. — Это его жена, ему и карты в руки.

Игорь заржал и хлопнул себя по коленям:

— Точно! Сергей, давай! Вылижи ее, а заодно научись, как это делается. Ты ж говорил, что не умеешь. Вот тебе и урок.

— Паш, ты как инструктор по анатомии, — подхватил Вадим. — Покажи мужику, как надо.

Сергей замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Его член, болезненно твердый, пульсировал в такт мыслям. Идея была дикой. Унизительной. Немыслимой. Его жену только что наполнил спермой другой мужчина, и теперь ему предлагали... вылизать это?

Но какая-то темная, глубинная часть его души — та самая, которая запустила весь этот маховик, — уже знала ответ.

Мила, все еще лежащая на полке, повернула голову и посмотрела на него. Ее лицо было измученным и блаженным одновременно. Сперма стекала по внутренней стороне ее бедра. И в ее глазах Сергей прочитал не просьбу — ожидание.

— Сереж, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Пожалуйста.

Он шагнул вперед.

Опустился на колени перед полком — там, где только что стоял Толик. Осторожно, словно приближаясь к святыне, взял бедра жены в свои ладони. Ее плоть была горячей, влажной, пахнущей ею — и чем-то чужим. Чем-то мускусным, терпким.

Ее половые губы — набухшие, раскрытые после толстого члена Толика — были в белой, вязкой смазке. Клитор, маленький и твердый, выглядывал из своего капюшона, словно приглашая. Из входа во влагалище медленно вытекала сперма — густая, белая, смешанная с прозрачными соками самой Милы.

Сергей наклонился.

Первый, осторожный мазок языком. Язык коснулся тёплой, скользкой смеси спермы и её собственных соков, и на вкус это было солоновато-горьким, с мускусной терпкостью, которая откровенно отдавала чужим мужским запахом. Густая, вязкая жидкость обволокла его язык, и когда он сглотнул, горло сжалось от непривычной консистенции. Его передёрнуло — но не от отвращения, а от острого, щекочущего нутро возбуждения. Вкус другого мужчины, его друга, сейчас заполнял рот, и осознание этого запускало по телу волны постыдного, запретного жара. Он обвёл языком набухшую половую губу, собирая новую порцию белесой влаги, и вдруг понял, что хочет ещё. Не из чувства долга, а из тёмного, голодного желания попробовать её всю — смешанную с чужим семенем, раскрытую, растянутую, но всё ещё его женщину. Его тело содрогнулось, но он не остановился. Он провел языком по всей длине ее складок, собирая сперму, сглатывая ее, и к его удивлению, отвращения не было. Было что-то иное — глубокое, первобытное, почти религиозное смирение. Он очищал свою женщину. Он принимал ее такой, какой она стала.

— Вот так, — прокомментировал Вадим тихо. — Давай, Серега. Клитор не забывай. Нежно. Кончиком языка.

Сергей послушался. Он нашел языком маленькую, твердую горошину клитора и коснулся ее — легко, почти невесомо. Мила вздрогнула и застонала. Ее бедра дернулись ему навстречу. Тогда он стал смелее: обвел клитор языком, потом — легкие, частые движения, как учил Вадим.

— А теперь внутрь зайди, — добавил Павел, который все еще стоял рядом с твердым членом, но наблюдал за процессом с вниманием наставника. — Вылижи все. Не бойся.

Сергей погрузил язык внутрь ее влагалища — горячего, сжатого, пульсирующего. Вкус спермы стал сильнее, но теперь к нему примешивался вкус самой Милы: кисловатый, родной, женский. Он двигал языком, собирая остатки чужого семени, и чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг него.

Каждое сокращение её стенок отдавалось прямо в его язык, словно она жадно сосала его изнутри, вытягивая остатки вкуса. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям: плотный жар её лона, ритмичная пульсация, солоновато-сладкий, чуть кисловатый вкус, который становился всё более родным и опьяняющим. Его собственный член, забытый, болезненно пульсировал и сочился смазкой, но он забыл о себе, сосредоточившись только на том, чтобы вылизать её дочиста — каждую складочку, каждое углубление, куда доставал язык. И унижение, которое он ожидал почувствовать, так и не пришло. Вместо него пришло смирение, граничащее с обожанием, и острое, почти животное чувство принадлежности: он принимал её любой, и эта сперма, этот чужой вкус, был частью её нового, освобождённого «я».

Тем временем Мила, не переставая постанывать, снова нашла губами член Павла и взяла его в рот. Ее голова начала ритмично двигаться. Она стонала с набитым ртом, и эти вибрации заставляли Павла дрожать всем телом.

— Во дает! — восхитился Игорь. — С двух сторон обрабатывают! Людмила, ты богиня!

— А Сергей-то как старается, — хохотнул Вадим. — Молодец, Серег. Хороший муж. Заботливый.

Сергей слышал их комментарии словно сквозь вату. Он больше не был униженным мужем, который лижет жену после другого. Он был мужчиной, который дарит своей женщине наслаждение. Который учится. Который преодолевает себя. И когда Мила застонала особенно громко — даже с членом во рту — и толкнулась бедрами ему навстречу, он понял: он все делает правильно.

Он продолжал ласкать ее языком — нежно, ритмично, с каждым движением все увереннее. Сперма Толика была уже почти полностью собрана, но Сергей не останавливался. Теперь его язык скользил по чистым, бархатистым складкам, обводил нежную розовую плоть, проникал внутрь уже без чужого привкуса — лишь с её собственной влагой, свежей и пьянящей. Он вдыхал её густой мускусный аромат, чувствовал, как под языком пульсирует крошечный клитор, и каждое лёгкое касание заставляло её вздрагивать и стонать. С каждым движением уверенность росла, и он уже не просто «очищал» — он ласкал её, учился, открывал для себя этот интимный, прежде запретный мир. И ему это нравилось — до дрожи, до ноющих яиц, до полного забвения самого себя. Впервые он чувствовал не стыд, а гордость за то, что дарит ей наслаждение языком, и это делало его частью всего происходящего. И ему это... нравилось.

— Смотри-ка, — усмехнулся Вадим, — у него член стоит как каменный. Похоже, Серега, тебе это по душе.

— Тише, — одернул его Павел. — Не мешай.

В парилке снова стало тихо — только мокрые звуки, стоны и тяжелое дыхание. Сергей вылизывал жену, пока она сосала чужой член. И в этом моменте, странном и диком, было больше близости, чем во многих годах их супружества.

Сергей едва успел отстраниться. Его лицо все еще блестело от соков Милы, губы были солеными от ее вкуса и чужого семени, а перед глазами плыл туман возбуждения. Он хотел продолжать — впервые в жизни ласкать жену языком казалось ему не обязанностью, а наградой. Но Павел мягко, но настойчиво положил ладонь ему на плечо и отвел в сторону.

— Теперь я, Сергей, — сказал он низким, напряженным голосом. — Извини.

Сергей отодвинулся, встав на ноги, и прислонился к стене парилки. Павел же занял его место — встал между раздвинутых ног Милы, все еще лежавшей на полке грудью и животом на досках. Его член, длинный и твердый, блестел от ее слюны, которой она только что обильно покрыла его. Мила повернула голову и посмотрела на него через плечо. В ее взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только голод.

— Давай, — прошептала она.

Павел вошел.

В отличие от Толика, с его медленной, почти ритуальной манерой, Павел действовал быстрее. Он знал ее тело уже — пусть и опосредованно, через то, что видел. И ее влагалище, размягченное двумя оргазмами, растянутое толстым членом Толика, приняло его легко. Мгновение — и он уже был внутри. Глубоко. До самых яиц.

Мила ахнула. Ее пальцы снова вцепились в доски. Но теперь к ее аханью примешалась не боль, не удивление — а чистое, незамутненное удовольствие. Ее бедра сами собой подались навстречу, насаживаясь на его плоть еще глубже.

— Вот так, Паш, — одобрил Вадим, который присел на корточки, чтобы лучше видеть место соединения. — Работай. Покажи класс.

И Павел заработал. По-настоящему. Так, как не работал до него даже Толик.

Он начал с тягучего, размеренного темпа — длинные, почти полностью выходящие толчки сменялись глубокими погружениями до самого основания. Мила чувствовала, как его член выскальзывает из неё почти целиком — головка задерживалась на входе, растягивая половые губы, — а затем одним мощным, неумолимым движением погружается обратно, заполняя её до предела. С каждым разом ритм ускорялся. Толчки становились короче, резче, злее. Его бёдра с влажным шлепком впечатывались в её ягодицы, и звук этот — частый, мокрый, шлёпающий — заполнил всю парилку.

От силы его ударов всё тело Милы начало сотрясаться. Сначала — едва заметная дрожь в бёдрах, потом — крупная, неконтролируемая тряска, которая волнами расходилась по спине и животу. Её груди — полные, отяжелевшие от возбуждения, с всё ещё напряжёнными сосками — закачались в такт каждому толчку. Сначала мягко, затем всё сильнее, раскачиваясь вперёд-назад, шлёпаясь друг о друга и о горячее дерево полка́. Павел видел это, чувствовал, как её тело ходит ходуном под ним, и это зрелище — её трясущиеся груди, разведённые бёдра, влажная, жадно вбирающая его плоть — заставляло его вбиваться ещё яростнее. Он брал её сильнее, чем Толик, — не просто глубоко, а с какой-то почти спортивной, сосредоточенной мощью, от которой у Милы перехватывало дыхание, а из горла вырывались короткие, лающие стоны в такт каждому погружению.

— Глубже, Паш! — подбодрил Игорь. — Она любит поглубже.

Павел ускорился еще. Его дыхание стало громким, почти рычащим. Он брал Милу яростно, самозабвенно, словно компенсируя все годы, которые он знал ее — и не мог прикоснуться. Его яички хлопали о ее клитор с каждым толчком. Его пальцы впивались в ее бедра, оставляя красные следы на нежной коже.

— Трахай ее, Паша! — заржал Вадим. — Трахай как следует! Она ж твоя сейчас!

Сергей, стоя у стены, смотрел. Его жена извивалась под чужими ударами, и ее стоны — громкие, грудные, животные — были незнакомы ему. С ним она стонала иначе — тише, сдержаннее. Сейчас же она была свободна. И его член пульсировал так сильно, что он боялся кончить, просто глядя.

Внезапно он отлепился от стены. Сделал шаг. Потом другой. Опустился на колени перед ее лицом.

— Сереж... — выдохнула Мила, поднимая на него затуманенные глаза.

Он наклонился и поцеловал ее.

Губы ее были распухшими, солеными, и пахли они другим мужчиной. Но Сергею было все равно. Более того — этот вкус опьянял его сильнее любого алкоголя. Он целовал ее глубоко, проникая языком в ее рот, пока Павел продолжал вбиваться в нее сзади. Его рука нашла ее грудь — полную, мягкую, с набухшим соском — и начала ласкать, сжимать, гладить.

— Ох... — простонала Мила ему в губы. — Сереж... он... он так глубоко...

— Я знаю, — прошептал он. — Я вижу. Это хорошо. Это правильно. Ты прекрасна.

Она застонала громче и подалась к нему, прижимаясь грудью к его ладони. Сергей продолжал целовать ее, чувствуя, как ее тело содрогается от каждого толчка Павла. Их поцелуй — влажный, глубокий, с языками — был единственным, что связывало их сейчас как мужа и жену. И этого было достаточно.

— Муж целует, а друг трахает, — хмыкнул Вадим. — Красота. Семейная идиллия.

Темп Павла стал бешеным. Он наращивал интенсивность с каждым мгновением, и его стоны смешивались со стонами Милы в единую, первобытную мелодию. И вдруг Мила оторвалась от губ Сергея, запрокинула голову и вскрикнула.

— Я... опять!.. я сейчас... опять!..

Её голос сорвался в крик — высокий, почти ультразвуковой, вибрирующий. Тело Милы содрогнулось целиком, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Влагалище сжалось вокруг члена Павла с такой силой, что он застонал сквозь зубы — пульсирующей, судорожной волной, которая шла от самого входа и уходила глубоко внутрь, к шейке матки. Каждая пульсация сопровождалась новой вспышкой наслаждения, острой до рези, сладкой до слёз. Груди её тряслись, живот ходил ходуном, бёдра колотились в безудержном ритме, словно она пыталась насадиться на него ещё глубже, ещё полнее. Сергей видел, как мышцы на внутренней стороне её бёдер дрожат и сокращаются в такт пульсации, как её пальцы скребут по доскам, оставляя белые царапины, как всё её тело выгибается в пароксизме чистого, незамутнённого экстаза. Из её горла вырвался нечеловеческий, высокий стон — долгий, переходящий в хрип, — и Сергей почувствовал, как его собственный член дёргается в ответ, истекая смазкой. И Павел — Павел, который до этого держался с железной выдержкой, — больше не мог.

— А-а-а! — рык его был низким, утробным, почти звериным. Он толкнулся последний раз, самый глубокий, и замер. Его яички поджались. Член запульсировал внутри Милы. И горячая, обильная сперма хлынула во влагалище — так же глубоко, как до этого сперма Толика.

Он изливался долго — пять, шесть, семь толчков — и с каждым его тело содрогалось, а из горла вырывался хриплый стон. Наконец он обессиленно рухнул на ее спину, тяжело дыша.

Мужчины взорвались аплодисментами и хохотом.

— Ну, Пашка, ты даешь! — выкрикнул Вадим, хлопая себя по коленям. — Второй бак залили! Полные баки теперь!

— Два раза подряд! — засмеялся Игорь. — И оба кончили в нее! Людмила, ты теперь с двойным зарядом!

— Как троллейбус, — хохотнул Вадим. — С двумя рогами!

Все заржали — даже Толик, который обычно не смеялся. Павел, отдышавшись, осторожно вышел из Милы. Его член, всё ещё полувозбуждённый, скользнул наружу с мокрым, чавкающим звуком, и её влагалище, оставшись пустым, не сомкнулось сразу — оно зияло, раскрытое и растянутое после двух огромных членов. Сергей заворожённо смотрел на это зрелище: набухшие, тёмно-розовые половые губы, распахнутый вход, влажные, блестящие складки, которые всё ещё пульсировали в остаточных спазмах. Из глубины её лона медленно, густо потекла белая, вязкая жидкость — сперма Толика, смешанная со спермой Павла и её собственными обильными соками. Она вытекала толчками, словно выдавливаемая сокращающимися мышцами, стекала вниз по промежности, капала на внутреннюю сторону бёдер, оставляя блестящие белёсые дорожки на раскрасневшейся коже. Запах — густой, мускусный, с примесью мужского семени — поплыл по парилке. С двух мужчин. Обильная, вязкая, стекающая рекой. И вид этого растянутого, наполненного чужим семенем влагалища его жены врезался Сергею в память навсегда — омерзительный и одновременно самый возбуждающий образ в его жизни.

— Это ж сколько там теперь, — усмехнулся Игорь. — Целое озеро.

— Ниагара плюс, — добавил Вадим. — С двойным бачком.

Мила лежала на полке, обессиленная, тяжело дыша. Ее лицо было залито потом, слезами и слюной. Но на губах ее играла блаженная, расслабленная улыбка. Она посмотрела на Сергея, который все еще стоял на коленях рядом с ней, и прошептала:

— Сереж... это было... я не знаю...

— Ш-ш, — он погладил ее по мокрым волосам. — Тихо. Все хорошо. Ты умница.

— Так, мужики, — сказал Павел, переводя дыхание и вытирая пот со лба. — Хватит с нее парилки. Девушке надо отдохнуть. Давайте-ка помоем ее.

— Точно! — поддержал Вадим. — Вся в сперме, в поту. Как боевой товарищ после битвы.

Они подняли Милу с полка — бережно, почти нежно. Ее ноги дрожали и едва держали, и тогда Толик, самый сильный из всех, подхватил ее на руки, как пушинку. Они отнесли ее в помывочную, где снова полилась теплая вода. Вадим намылил мочалку и начал осторожно, уважительно обтирать ее плечи, спину, живот. Игорь помог с ногами. Павел придерживал ее за талию, чтобы она не упала. Сергей стоял рядом и просто смотрел на жену — на ее маленькое, уставшее, счастливое тело.

Когда она была чистой, ее завернули в большое, теплое полотенце. Толик снова поднял ее на руки.

— Куда нести? — спросил он.

— В дом, — ответил Павел. — В большую спальню. Там кровать широкая. Пусть отдыхает.

— Отличный вечер, — заметил Вадим с ухмылкой.

— Еще не вечер, — тихо сказал Игорь, и все рассмеялись — даже Сергей.

Толик понес Милу через предбанник, через двор, в дом. Остальные шли следом — голые, распаренные, с полотенцами на бедрах, но уже без прежнего напряжения. Что-то изменилось. Они больше не были компанией мужиков и одной чужой женщины. Они стали чем-то иным. Сообществом. Почти семьей.

В большой спальне Толик осторожно уложил Милу на широкую кровать с белыми простынями. Она вздохнула, утопая в подушках, и ее глаза закрылись сами собой. Мужчины стояли у кровати и смотрели на нее — уставшую, красивую, спящую.

— Пусть поспит, — сказал Павел тихо. — А мы пока... посидим. Выпьем чаю. Или чего покрепче.

Сергей поправил на жене полотенце и поцеловал ее в лоб. Она не открыла глаз, но улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Я здесь, — прошептал он ей. — Я рядом.

И пошел за мужчинами на кухню.

На кухне у Павла было тепло и уютно. Большой деревянный стол, покрытый льняной скатертью, ломился от нехитрой, но обильной закуски: соленые огурцы, квашеная капуста, нарезанное толстыми ломтями сало с чесноком, черный хлеб, вареная картошка, посыпанная укропом. В центре стола стояла литровая бутылка коньяка «пять звездочек», которую Павел извлек откуда-то из закромов, и пузатый чайник с крепко заваренным чаем. Мужчины расселись вокруг, уже одетые кто в шорты, кто в простыни, кто просто в полотенца, — после бани мысль о формальной одежде казалась нелепой.

Сергей сидел на углу, ближе к двери, ведущей в коридор, и пытался расслабиться. Его тело все еще гудело после пережитого, сердце колотилось где-то в районе горла, а мысли то и дело возвращались к Миле, лежавшей сейчас в спальне. Но мужчины вели себя так, словно ничего особенного не произошло. Словно то, что случилось в бане, было обычным субботним развлечением.

—. ..а он ему и говорит: «Доктор, у меня после бани сердце колотится!» А доктор: «Это не после бани, это после пятой рюмки!» — гоготнул Вадим, разливая коньяк по граненым стаканам.

Все заржали. Игорь откинулся на спинку стула и, утирая выступившую слезу, выдал в ответ:

— А я слышал другой. Приходит мужик к врачу: «Доктор, у меня член стоит каждое утро в шесть утра. Это нормально?» Врач: «Конечно, нормально! Это же утренняя эрекция!» Мужик: «Да? А то соседи жалуются, что я их петуха пугаю».

Грохот смеха прокатился по кухне. Павел закашлялся, подавившись чаем. Вадим хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. Толик, всегда молчаливый, издал низкий, утробный смешок, похожий на рокот далекого грома.

— Ну, Игореха, ты даешь! — выдохнул Вадим, вытирая рот. — Про петуха — это сильно.

— А то! — Игорь поднял стакан. — Давайте. За сегодняшний вечер. За баню, за шашлык и за прекрасную женщину, которая сделала этот вечер незабываемым.

Все подняли стаканы. Сергей тоже. Чокнулись. Выпили. Коньяк обжег горло и провалился в желудок горячей волной.

— Сергей, давай тост, — предложил Павел, наливая по новой. — Ты муж. Тебе слово.

Сергей помедлил, собираясь с мыслями. Пальцы его подрагивали, но он надеялся, что никто не замечает.

— За Милу, — сказал он просто. — За то, чтобы она всегда была счастлива.

— Хороший тост, — одобрил Толик неожиданно. — Без понтов. Правильный.

Они выпили снова. Коньяк начинал делать свое дело: лица раскраснелись, глаза заблестели, разговоры стали громче и свободнее.

— Слышь, Вадим, — вдруг оживился Игорь, намазывая сало на хлеб, — а помнишь анекдот про баню и трех мужиков?

— Какой?

— Заходят трое в баню. Один говорит: «У меня член — как огурец!» Второй: «А у меня — как банан!» Третий молчит. Они спрашивают: «А у тебя?» А он: «У меня — как луковица». Они ржут: «Ты что, это ж маленький!» А он: «Зато когда раздеваюсь — вижу его и плачу».

Грохот смеха снова сотряс кухню. Вадим заржал так, что ему пришлось держаться за живот. Павел утирал слезы салфеткой. Даже Толик улыбнулся — скупо, но заметно. Сергей смеялся вместе со всеми, хотя внутри у него все еще дрожало.

— А вот еще! — подхватил Вадим, отдышавшись. — Приходит мужик к сексопатологу: «Доктор, у меня проблема. Я занимаюсь сексом по шесть часов». Врач: «И в чем проблема?» Мужик: «Я живу в пятиэтажке, и соседи жалуются, что я громко кричу: „Три часа член стоит, три часа — нет!“»

Новый взрыв хохота. Сергей смеялся, и смех этот был искренним, но в то же время каким-то нервным, вибрирующим на грани истерики. Слишком много всего случилось за этот вечер. Слишком далеко все зашло.

Вдруг Вадим осушил свой стакан, крякнул и поднялся.

— Так, мужики, — сказал он, потягиваясь. — Пойду проверю, как там Людмила. А то лежит одна, бедняжка.

Сергей напрягся. Его пальцы сжались на граненом стакане. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — он еще не знал, что именно, — но слова застряли. Вадим уже вышел из кухни и скрылся в коридоре.

Никто не отреагировал. Павел как ни в чем не бывало разливал коньяк. Игорь ковырял вилкой огурец. Толик просто сидел, опершись подбородком на ладонь, и смотрел в одну точку.

Сергей сидел и ждал.

Через минуту из спальни донесся первый стон. Приглушенный, низкий, грудной. Так стонала Мила, когда возбуждение накатывало на нее волнами, когда ее тело начинало отвечать на ласки.

Никто за столом не подал виду. Павел продолжал рассказывать что-то про рыбалку. Игорь кивал. Толик молчал.

Сергей чувствовал, как жар приливает к щекам. Сердце колотилось бешено. Он слышал каждый звук из спальни — скрип кровати, ритмичный, все убыстряющийся; частое дыхание жены; ее стоны, которые становились громче, протяжнее. Он пытался сохранить спокойное лицо, но внутри у него все кипело. Ревность — острая, горячая — поднималась откуда-то из живота к горлу. И одновременно с ней — стыдное, запретное, невыносимое возбуждение. Его член снова твердел под полотенцем, и он надеялся, что никто не заметит.

«Она стонет, — думал он, глядя в свой стакан. — Она стонет с другим. И все слышат. Все знают. И никто ничего не говорит».

Это было странно. Унизительно. И возбуждающе — до дрожи.

—. ..а окунь там — во! — Павел развел руками, показывая размер воображаемой рыбы. — Серег, ты чего? Выпей еще. Расслабься.

Сергей кивнул и выпил. Коньяк уже не обжигал. Он просто проваливался внутрь, добавляя градуса к тому, что и так бурлило в крови.

Прошло минут пятнадцать. Стоны из спальни не стихали. Наоборот — они стали громче, чаще. Потом на мгновение стихли, и раздался долгий, высокий, дрожащий крик — так кричат женщины, когда оргазм накрывает их с головой. Сергей узнал этот крик. Его Мила. Его жена. Кричит от наслаждения с другим.

За столом на секунду повисла тишина. Вадим не возвращался.

Игорь вдруг поднялся и отряхнул крошки с живота.

— Что-то я смотрю, Вадим там застрял, — сказал он с кривой усмешкой. — Наверное, помощь нужна. Пойду посмотрю, может, подсобить чем.

И ушел в коридор вслед за Вадимом.

Сергей проводил его взглядом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Теперь их там двое. Двое мужчин с его женой. А он сидит на кухне, пьет коньяк и делает вид, что все нормально.

— Еще по одной? — предложил Павел, поднимая бутылку.

— Давай, — выдохнул Сергей.

Они выпили. Толик, не проронивший ни слова, поднял свой стакан вместе со всеми. В кухне снова стало тихо, только слышен был ровный шум ветра за окном.

И вдруг из спальни донеслись новые звуки. Теперь это были не стоны. Это было глухое, ритмичное мычание — такое, какое бывает, когда рот занят. Чавкающие, влажные звуки. Ритмичные удары плоти о плоть. И поверх всего — низкий, довольный голос Вадима, который что-то говорил, но слов было не разобрать. Мычание продолжалось — глубокое, горловое, прерывающееся только тогда, когда Миле, видимо, нужно было глотнуть воздуха.

Сергей понял: сейчас у нее во рту член. Скорее всего — Игоря. А Вадим, судя по ритмичным шлепкам, продолжает трахать ее.

Краска залила его лицо. Он почувствовал, как горят уши, как кровь пульсирует в висках. Его собственный член под полотенцем стоял так, что было почти больно. Он опустил руку под стол и прижал его к животу, пытаясь сделать это незаметно.

Павел и Толик сидели как ни в чем не бывало. Павел наливал чай. Толик тихо постукивал пальцами по столу, словно в такт какой-то своей, внутренней музыке.

— Хороший вечер, — сказал вдруг Павел, глядя на Сергея поверх стакана. — Правда?

— Да, — ответил Сергей, и голос его прозвучал глухо, чуждо. — Хороший.

— Ты как? — спросил Павел тише, так, чтобы Толик не слышал. — Нормально?

— Нормально, — выдавил Сергей.

— Вот и славно.

Из спальни доносилось все то же: мычание, шлепки, скрип кровати. Потом — новый низкий рык, судя по всему, принадлежавший Игорю. И новый, приглушенный стон Милы, который даже через стены и коридор был полон такого наслаждения, что у Сергея перехватило дыхание.

«Она счастлива», — подумал он. И от этой мысли ревность на мгновение сменилась чем-то иным. Гордостью? Облегчением? Любовью? Он сам не понимал. Чувства спутались в плотный клубок, и он не мог распутать его сейчас. Может быть, никогда не сможет. Одно он знал точно: он сидит здесь, пьет коньяк, а его жену в эту самую минуту имеют двое его друзей. И мир не рухнул. Земля не разверзлась. Птицы за окном не замолчали. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было что-то новое — темное, пряное, манящее.

Он поднял стакан и выпил в одиночку, не чокаясь.

Павел заметил это, но ничего не сказал. Только пододвинул к нему тарелку с салом.

— Закусывай, Сереж. Ночь длинная.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555