К вечеру дача Павла ожила. Сергей помогал другу накрывать стол в большой беседке, увитой диким виноградом, который только-только начинал зеленеть. Они расставляли тарелки, резали хлеб, носили из дома закуски. Павел был радушен и спокоен, как всегда, но Сергей заметил в нем какую-то новую, едва уловимую собранность.

— Ты говорил, что еще кто-то будет? — спросил Сергей, разливая по бутылкам домашний квас.

— Да, ребята кое-какие подъедут. Ты не против? Соседи мои дачные и пара старых приятелей. Мужики хорошие, без фокусов.

Сергей кивнул, но в груди у него что-то натянулось. Он-то настраивался на камерный, почти интимный формат: он, Мила и Павел. А теперь в уравнении появились новые переменные. И эти переменные могли оказаться непредсказуемыми.

— А Мила? Она знает? — спросил он вполголоса.

— Я ей сказал, — Павел пожал плечами. — Она нормально отреагировала. Сказала: «Чем больше, тем веселее».

Сергей хмыкнул про себя. «Чем больше, тем веселее» — от его-то жены, которая раньше с трудом выносила даже скромные корпоративы у него на работе. Видимо, лед действительно тронулся. Или треснул. Поди разбери.

Мила вышла из дома, когда солнце уже начало клониться к закату. Она переоделась в то самое цветочное платье — легкое, с открытыми плечами. Сергей заметил, что она подкрасила ресницы и надела тонкий серебряный браслет, который он подарил ей на пятую годовщину. Она давно его не носила.

— Ты... прекрасно выглядишь, — сказал он, и голос его дрогнул. Не потому, что он не был искренен. А потому, что впервые осознал: он волнуется. Как мальчишка перед свиданием. Только свидание это — не его.

— Спасибо, — она улыбнулась и, чуть поколебавшись, добавила: — Я нервничаю, Сереж. Ноги ватные. Я не знаю, как себя вести в мужской компании. Я отвыкла.

— Будь собой. Просто будь собой. Они все — обычные люди. И ты — самая красивая из всех.

Она прыснула:

— Из всех — это из кого? Там еще кроме меня никого.

— Тем более, — он подмигнул.

— --

Гости начали подъезжать около семи. Первым прибыл Вадим — сосед Павла по даче, здоровяк с бородой и руками, привыкшими к топору и лопате. Он был высок, широк в плечах, с громким, чуть хрипловатым голосом. Следом — Игорь и Толик, давние Пашины друзья по институту. Оба бывшие спортсмены, за сорок, но все еще в отличной форме: подтянутые, жилистые, с крепкими рукопожатиями и уверенной, чуть ленивой манерой двигаться.

Они все были атлетичны, по-мужски красивы той простой, здоровой красотой, которая не требует косметики и дорогой одежды. Сергей почувствовал мгновенный укол комплекса. Он-то сам был строен, но в свои сорок три скорее сухопар, чем атлет. Рядом с этими людьми он вдруг ощутил себя не в своей тарелке. Не мужчиной, а каким-то сторонним наблюдателем при мужчинах.

Мила стояла у перил беседки, когда они подходили. Сергей видел, как она сжалась на секунду, а потом — расправила плечи. Сознательно. Как ныряльщик перед прыжком в воду.

— Добрый вечер, — сказала она, когда Павел представил ее гостям.

Вадим задержал ее руку в своей и улыбнулся открыто, белозубо:

— Людмила, значит. Паша предупреждал, что ты красавица, но чтобы так...

— Ну, хватит, хватит, — отмахнулась она, но щеки ее заалели. И этот румянец ей шел невозможно.

Сергей стоял метрах в трех, крутя в руках незажженную сигарету. Он не курил, но держал пачку на всякий случай — для подобных моментов, когда нужно занять руки. Он видел, как Вадим смотрит на его жену. Он видел, как Игорь, проходя мимо, скользнул взглядом по ее фигуре — быстро, почти незаметно, но мужской глаз такие вещи фиксирует мгновенно. Он видел, как Толик, самый молчаливый из троих, чуть дольше положенного задержал взгляд на ее ключицах.

Внутри у Сергея началась сложная химическая реакция. Ревность — о да, она вспыхнула, как сухой хворост от спички. Но тут же, следом за ней, пришла и другая, более темная волна — гордость. Гордость собственника, который выгуливает редкого зверя. А потом, накрывая обе эти эмоции, накатило возбуждение. Острое, почти тактильное.

Вот они — его режиссерский состав. Только он думал, что спектакль будет камерным, с одним актером и одной актрисой. А жизнь подбросила ему массовку. И массовка эта смотрела. Оценивала. Желала.

Баню растопили, пока еще было светло. Павел умел это делать мастерски: пар получался легкий, прозрачный, с запахом можжевельника и мяты. Мужчины начали потихоньку разоблачаться до пояса, готовясь к первому заходу. Сергей заметил, как Мила деликатно отвела взгляд, но не ушла. Она осталась в беседке, делая вид, что поправляет салфетки.

— Мила, ты с нами? — спросил Павел. В его голосе не было подначки. Только приглашение.

— Нет-нет, — она мотнула головой, но улыбнулась. — Я... попозже. Может быть.

— Может быть, — повторил Вадим, усмехнувшись. — «Может быть» мы любим.

Сергей замер, глядя на жену. Она не обиделась. Не оскорбилась. Она просто стояла, залитая закатным солнцем, и смотрела на полуобнаженных мужчин. Смотрела иначе, чем раньше. В ее взгляде не было ни испуга, ни паники. Было другое. Исследовательский интерес. Как если бы она обнаружила в себе новую, неисследованную зону чувствительности и теперь осторожно проверяла ее границы.

Первая банная пауза кончилась, и все собрались за столом. Вечерняя гулянка набирала обороты. Шашлык шипел на мангале, вино лилось в бокалы, разговоры становились свободнее. Сергей сидел рядом с Милой, положив руку на спинку ее стула, и это прикосновение было единственным, что удерживало его в реальности.

Потому что реальность уплывала. Он видел, как Вадим, захмелев, все чаще обращается к Миле, рассказывая свои истории. Как Игорь подкладывает ей лучшие куски шашлыка, заботливо, по-хозяйски. Как Толик — самый опасный из всех, потому что самый молчаливый, — просто смотрит. Долго, не мигая, словно изучает редкую картину в музее. И как она, Мила... расцветает.

Она больше не сутулилась. Она не куталась в палантин. Она сидела, чуть откинувшись на спинку стула, подставив лицо вечернему воздуху, и слушала. Улыбалась. Иногда запрокидывала голову в смехе, обнажая нежную шею. Ее жесты стали плавными, почти ленивыми. Она взяла ягоду клубники и ела ее медленно, не замечая, как трое мужчин следят за этим простым действием с каким-то завороженным вниманием.

Сергей чувствовал, как кровь стучит в висках. Ему казалось, что он попал в странный сон, где все знакомые предметы стоят на тех же местах, но имеют другие, новые имена. Его жена сидела рядом, в метре от него, но была так далеко — в каком-то новом, неизведанном мире, куда он отправил ее сам. И вернуть ее обратно он уже не мог. Да, кажется, и не хотел.

— Людмила, а правду говорят, что вы рисуете? — вдруг спросил Толик, прерывая паузу.

Мила вздрогнула. Вопрос был неожиданным, интимным. Она бросила быстрый взгляд на Сергея, ища то ли поддержки, то ли разрешения.

— Правда, — сказал за нее Сергей. — Она прекрасно рисует. Просто давно не брала кисть в руки.

— Зря, — Толик продолжал смотреть на нее. — Такой женщине, как вы, нужно творить. Чтобы ваша красота не пропадала втуне.

Это был комплимент такой плотности, что воздух в беседке стал гуще. Павел крякнул. Вадим усмехнулся в бороду. Игорь сделал глоток вина, глядя на Толика с любопытством.

А Мила...

Мила посмотрела на Толика долгим, изучающим взглядом и сказала — спокойно, медленно, грудным своим голосом:

— Может быть, вы правы.

Сергей сжал кулак под столом. Ладонь была липкой от пота. Это все зашло дальше, чем он планировал. Гораздо дальше. Но внутри него что-то пело. Что-то ликовало. Его творение, его Галатея отвечала чужим людям. Она принимала их восхищение. Она расправляла крылья.

— Сергей, — вдруг шепнул ему на ухо Павел, который подсел поближе. — Ты как? Нормально? А то я могу их утихомирить.

Сергей обернулся и встретился взглядом с другом. И в глазах Павла он прочитал странную смесь: осторожность, понимание и что-то еще. Что-то похожее на... сообщничество.

— Все в порядке, — ответил он тихо. — Пусть все идет, как идет.

Павел помолчал, потом кивнул и отодвинулся, а Сергей остался сидеть, глядя на гостей, на жену, на закатное небо над дачей, и думал о том, что контроль — действительно иллюзия. Он бросил камень в воду, и круги разошлись гораздо шире, чем он предполагал.

За столом продолжался смех и разговоры. Ночь сгущалась, пахло шашлыком и сиренью. А Сергей сидел и смотрел, как его мир медленно, неотвратимо менял свои очертания. И это было только начало.

Стрелки часов на столбе беседки перевалили за одиннадцать, но вечер и не думал заканчиваться. Наоборот — он набирал обороты, становился громче, свободнее, развязнее. Костер догорал, мангал остывал, зато бутылки на столе пустели одна за другой. Сергей пил больше, чем обычно, — сначала из любопытства, потом из потребности. Алкоголь притуплял остроту происходящего, но в то же время делал чувства более вязкими, тягучими, словно сон наяву.

Мила тоже захмелела. Это было заметно по тому, как она смеялась — громче, чем обычно; по тому, как она сидела — откинувшись, позволяя платью чуть сползти с плеча; по тому, как она иногда, поймав на себе чей-то взгляд, не отводила глаз, а задерживала их на несколько секунд дольше. Сергей наблюдал за ней в каком-то полутумане. Это была его жена, но в то же время — совершенно другая женщина. Та, которую он когда-то видел в Гаграх, под лунным светом, нагишом входящая в море. Она вернулась. Или просыпалась. Или прорастала сквозь асфальт многолетней скромности.

— Ну что, мужики? — Вадим хлопнул ладонями по коленям и поднялся во весь свой немалый рост. — По второму заходу? Банька стынет.

— Точно! — подхватил Игорь, потягиваясь так, что мышцы на руках и груди рельефно проступили под тонкой тканью рубашки. — А то мы так все вино выпьем, и парилка пойдет насмарку.

Павел, уже слегка раскрасневшийся от выпитого и от первого банного захода, обернулся к Миле:

— Людмила, пойдешь с нами?

Повисла пауза — та самая, звонкая, когда между словами помещается больше смысла, чем в самих словах. Мила вздрогнула и вцепилась пальцами в край скатерти. Сергей видел, как напряглась ее шея, как побелели костяшки пальцев.

— Я? — ее голос прозвучал высоко, почти испуганно. — Нет, Паш. Я... я не могу. Спасибо. Правда.

Она нервно облизала губы.

— Я стесняюсь, — добавила она тише, и это признание, вырванное у нее алкоголем и ситуацией, было адресовано всем и никому одновременно.

Мужчины переглянулись. Вадим пожал плечами — без агрессии, скорее с пониманием. Игорь добродушно хмыкнул. Толик, как всегда молчаливый, просто смотрел на Милу с тем же изучающим выражением, которое Сергей заметил у него с самого начала.

— Ну, как хочешь, — мягко сказал Павел. — Тогда мы Сергея забираем. А ты пока тут... посиди. Вино, закуски. Если что — кричи.

— Сереж, ты иди, — Мила посмотрела на мужа с какой-то странной мольбой. Не то просила оставить ее в покое, не то просила не уходить. — Я подожду.

Сергей колебался. Ему хотелось и остаться с ней, и пойти с мужчинами, и остаться, и опять пойти. Алкоголь стер границы между желаниями, превратил их в аморфную, пульсирующую массу.

— Иди, — повторила Мила. — Я в порядке.

Он кивнул. Поднялся. Поцеловал ее в лоб — жест, который должен был сказать: «Я рядом, я люблю, я контролирую», хотя на деле ничего такого Сергей уже не чувствовал.

Баня встретила их жаром и густым травяным духом. В предбаннике было еще светло от масляной лампы, висящей под потолком. Мужчины начали раздеваться — спокойно, привычно, без малейшего стеснения. Сергей раздевался медленнее, словно оттягивая момент. Он не был ханжой, но сейчас, в этом пространстве, в этой мужской компании, его тело вдруг показалось ему самому каким-то невзрачным. Сухопарым. Обычным.

Он бросил взгляд на Вадима, который уже скинул шорты. Тот был мощным, словно вырубленным из цельного куска дерева, с густой растительностью на груди и в паху. И член у него...

Сергей замер. Он не собирался разглядывать, но взгляд сам собой скользнул ниже. И дыхание перехватило. У Вадима было крупно. Очень крупно. Даже в спокойном состоянии его плоть висела тяжело и массивно, по-мужски внушительно. Сергей вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось — не ревность даже, а какое-то первобытное, животное осознание: вот он, самец. Настоящий. Тот, для которого природа не пожалела материала.

Он перевел взгляд на Игоря — и та же картина. Тот был подтянутее, жилистее, и член его, длинный и ровный, не уступал в размерах вадимову. Толик — самый молчаливый и, как теперь выяснилось, самый щедро одаренный из всех — разделся последним, и Сергей на мгновение забыл как дышать. Это было даже не порнографично. Это было почти абстрактно. Мощно, тяжело, совершенно.

Сергей опустил глаза на себя. И почувствовал укол — не стыда, нет. Скорее, какого-то извращенного восторга. Восторга перед тем, что его жена — его маленькая, скромная, застенчивая Мила — сейчас сидит там, в беседке, и не знает, какие мужские тела находятся в нескольких метрах от нее. А может, знает? Может, догадывается?

Они зашли в парилку, и жар обнял их со всех сторон. Вадим поддал на камни, и облако пара взвилось к потолку, заставив всех шумно выдохнуть.

— Хорошо! — прохрипел Игорь, откидываясь на полоке. — Жизнь-то налаживается.

— Еще бы, — хмыкнул Вадим, — когда такие вечера. Хорошая у тебя жена, Сергей. Красивая.

Сергей напрягся, но голос Вадима был лишен похотливых ноток. Это была констатация факта.

— Я знаю, — ответил он, и голос его прозвучал хрипло.

— И скромная такая, — добавил Игорь. — Редкая женщина сейчас. Аж завидно.

Павел, сидевший в углу, бросил на Сергея быстрый взгляд. В нем читалось: «Ты как? Держишься?» Сергей едва заметно кивнул.

— А что скромная? — вдруг подал голос Толик. Все обернулись. Он говорил редко, но когда открывал рот, слова его падали весомо. — Может, просто мужики хорошие не попадались. Женщина — она как цветок. Если поливать правильно — раскроется.

По парилке пронесся одобрительный гул. Сергей сидел, вжавшись спиной в горячее дерево, и чувствовал, как кровь стучит в ушах громче, чем плеск воды на камнях.

Они парились минут пятнадцать. Потом Вадим предложил выйти в предбанник, остыть, выпить по глотку. Вышли — голые, распаренные, капли пота стекали по рельефным животам и мощным бедрам. Сергей уже почти привык к этой картине, почти перестал замечать, но стоило ему опустить взгляд — и он снова видел. Большие, налитые члены, которые сейчас, после жара, казались еще внушительнее.

И вдруг — шум.

Стук двери в предбаннике. Легкие шаги. Шелест ткани.

Все пятеро замерли. Павел нахмурился. Вадим усмехнулся. Сергей почувствовал, как сердце упало куда-то в живот, а потом взлетело к горлу.

Дверь в парилку была приоткрыта, и сквозь щель Сергей увидел фигуру. Маленькую. В цветочном платье. Босую.

Это была Мила.

Она стояла в полумраке предбанника, и ее силуэт проступал сквозь завесу пара, словно мираж. Ее плечи были расправлены, руки висели вдоль тела, пальцы нервно сжимали и разжимали подол платья. Она была пьяна — это было очевидно. Но не шаталась, не падала. Просто стояла и смотрела на пятерых обнаженных мужчин, которые замерли перед ней.

— Я... — голос ее дрогнул, сорвался. Она прокашлялась и начала снова. Громче. Тверже. — Мне надоело сидеть одной. Можно я... с вами?

Тишина повисла такая плотная, что в ней слышен был только треск масляной лампы.

Сергей смотрел на жену во все глаза. Это была не та Мила, которую он знал пятнадцать лет. Это была женщина, которая сделала выбор. Женщина, которая переступила через свой страх. Женщина, которая пришла к голым мужчинам. Пришла сама.

Его дыхание перехватило. Чувства скрутились в нем в единый, ослепительный узел: ревность, гордость, страх, восторг, желание, ужас, счастье. Он не знал, что сказать. Не знал, что сделать.

И никто не знал.

Только Павел, верный своей роли радушного хозяина, кашлянул и сказал:

— Конечно, Мила. Проходи.

И она шагнула в пар и полумрак, босая, в своем цветочном платье, навстречу пятерым обнаженным мужчинам, которые смотрели на нее, как на чудо.

Сергей закрыл глаза.

«Начинается», — пронеслось у него в голове снова. Но на этот раз это слово звучало иначе. Не как предвкушение. Как констатация факта. Уже началось. Уже.

Мила шагнула в предбанник и замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Пятеро мужчин стояли перед ней: распаренные, голые, блестящие от пота, с мускулистыми руками, широкими плечами и...

Она увидела.

Глаза скользнули вниз — непроизвольно, быстрее мысли, быстрее стыда. И увидев, она замерла окончательно.

У Вадима член висел тяжело, массивно, как спелый плод. У Игоря — длинный и ровный, сейчас чуть колыхнувшийся, когда тот повернулся к ней. Толик — самый высокий и, как она вдруг осознала, самый грозный в своей мужской одаренности — стоял ближе всех к двери, и Мила, бросив на него короткий взгляд, тут же отвела глаза, но было поздно. Картинка уже впечаталась в сознание. Огромный. Влажный после пара. Пугающий и притягательный одновременно.

Внутри нее что-то обрушилось. Какая-то плотина, которую она строила годами — из приличий, стыда, верности, скромности. Эта плотина дала трещину, и в трещину хлынул горячий, темный, запретный поток.

Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышат все. В горле пересохло. Низ живота налился тяжелой, тягучей теплотой — той самой, которую она испытывала в Гаграх, под лунным светом, когда была молода и безрассудна. Она не чувствовала этого пятнадцать лет. И теперь это чувство вернулось — не просьбой, а требованием.

Алкоголь в крови делал свое дело. Он размягчал стыд, глушил внутреннего цензора. Мысли путались. Чувства накатывали волнами. Ей хотелось сказать что-то спокойное, взрослое, но язык не слушался.

— Я... это... мне просто, — начала она и запнулась. — Ну, то есть... жарко? Мне... вы... вы такие все... я хотела сказать — вы здесь, а я там... а теперь я здесь... тоже...

Она замолчала, осознав, что несет бессвязный лепет. Щеки горели. Ладони взмокли.

— Что ты говоришь, Мила? — мягко спросил Павел. Он единственный, кажется, сохранял полное спокойствие. — Мы не поняли.

— Я говорю... — она глубоко выдохнула и сжала кулаки. — Я тоже хочу в баню.

Повисла пауза. Густая, как пар.

Вадим хмыкнул. Игорь усмехнулся. Толик, как всегда, промолчал, но взгляд его стал острее — словно скальпель, пронзающий пространство.

Павел посмотрел на Сергея. Сергей стоял в углу предбанника, спиной к стене, и смотрел на жену в каком-то полуобморочном оцепенении. Он видел ее лицо. Видел этот румянец — не от жара, от другого. Видел, как дрожат ее руки. Видел, как она пытается не смотреть на обнаженных мужчин, но взгляд ее предательски скользит, возвращается, снова скользит.

И еще он видел другое. Видел, как у Вадима — того самого, с массивным, тяжелым членом — плоть начала медленно, едва заметно набухать. Кровь приливала к паху. Член чуть приподнялся, стал объемнее, и это было заметно при свете масляной лампы. У Игоря тоже — легкое, почти незаметное шевеление, но Сергей, прикованный к месту, фиксировал каждую деталь. У Толика — самое пугающее — член оставался спокойным, но стал чуть длиннее, словно просыпался ото сна. Даже у Павла, всегда корректного, всегда сдержанного, Сергей заметил едва уловимое движение в паху.

Они все смотрели на Милу. И их тела реагировали.

Сергей чувствовал, как его собственное тело разрывается между противоположностями. С одной стороны — животная, почти болезненная ревность: его жена, его женщина, его территория. С другой — стыдное, жгучее, умопомрачительное возбуждение от того, что происходит. Он знал: то, что сейчас творится, — результат его усилий. Его сценарий. Его режиссура. И актеры играют блестяще.

Только вот актриса, кажется, начинает импровизировать.

— Мила, — сказал Павел, откашлявшись, — ты ведь понимаешь... Ты в платье. А мы — нет.

— Я знаю, — ответила она, и голос ее прозвучал выше, чем обычно, но тверже. — Я... вы только отвернитесь. Пожалуйста. Я разденусь. Я... я в полотенце.

Вадим засмеялся — но не грубо, а скорее ободряюще:

— Как скажешь, Людмила. Мужики, отвернулись все. И чтоб ни одного подглядывания.

Он преувеличенно театрально закрыл глаза ладонями, но сквозь пальцы, Сергей видел, блестели его зрачки. Игорь отвернулся, но боковым зрением продолжал следить. Толик отошел к дальней скамье, но сел так, что угол обзора оставался идеальным. Павел демонстративно уставился в стену. А Сергей...

Сергей не отвернулся.

Он был ее мужем. Имел право. И он смотрел.

Мила сглотнула. Пальцы ее подрагивали, когда она потянулась к застежке платья. Одна пуговица. Вторая. Третья. Платье соскользнуло с плеч, обнажая ключицы, затем грудь в простом белье, затем — мягкий, округлый живот. Ткань упала к ее босым ногам легким цветочным облаком.

Она осталась в одном нижнем белье — простом, хлопковом, без кружев и пошлости. Но именно эта простота, именно эта домашняя, неподготовленная искренность делала ее сейчас самой эротичной женщиной на свете.

Сергей перестал дышать.

Мила быстро, судорожно наклонилась, подняла с лавки приготовленное Павлом полотенце и обернулась в него, скрыв тело от чужих глаз. Но в момент, когда она наклонялась, ткань белья натянулась на ягодицах, и Сергей услышал — или ему показалось? — как кто-то из мужчин сдавленно выдохнул.

— Все, — сказала она прерывающимся голосом. — Можете поворачиваться.

Мужчины обернулись не сразу — сделали паузу, словно давая ей время освоиться. Или давая себе время справиться с очевидной реакцией, которую теперь, в свете лампы, скрыть было практически невозможно.

У Вадима член стоял уже не полностью, но достаточно, чтобы полотенце, которое он небрежно держал в руке, казалось жалкой маскировкой. У Игоря эрекция набухала медленно, но верно — длинная, прямая, упирающаяся в живот. Толик же не стеснялся вовсе: его член, огромный даже в покое, теперь заметно отвердел и приподнялся, образуя угол с мощным туловищем. Даже Павел, всегда безупречный, выглядел смущенным, придерживая рукой бедро в попытке скрыть очевидное.

— Ну что, — хмыкнул Вадим, хлопнув себя по ляжке, — женский день в бане? Давно такого не было.

— А у тебя и не было никогда, — поддел его Игорь, но голос его звучал глубже обычного.

— Да ладно вам, — одернул их Павел, но в его тоне не было строгости. — Мила — гостья. Все прилично. Пьем чай, паримся. Никаких шуток.

— А мы что? Мы ничего, — невинно отозвался Вадим, но глаз с Милы не сводил.

Мила стояла, завернутая в полотенце, и чувствовала, как воздух вокруг нее стал плотным от мужской энергии. Она ощущала себя так, словно оказалась в клетке с хищниками — но хищниками, с которыми она, кажется, была в безопасности. Или не была. Или не хотела быть.

Алкоголь расплывался по венам горячими реками. Возбуждение — острое, почти болезненное — пульсировало в висках, в груди, внизу живота. Она не видела раньше таких мужских тел. Она не знала, что члены могут быть такими большими, такими... угрожающими и прекрасными одновременно. И та часть ее, которую она считала уснувшей, теперь кричала во весь голос.

— Я... в парилку, — сказала она сбивчиво. — Можно?

— Конечно, — Павел открыл дверь в горячее, травяное нутро бани. — Проходи. Только осторожно, там горячо.

Она шагнула вперед, стараясь не качаться, и мужчины расступились, давая ей дорогу. Полотенце облегало ее бедра, и когда она проходила мимо, Сергей увидел, как Вадим проводил ее взглядом, как у Игоря дрогнули ноздри, словно он втягивал ее запах, как Толик чуть склонил голову рассматривая ее сзади с выражением, которое Сергей не мог расшифровать.

Затем — один за другим — мужчины вошли следом.

Дверь в парилку закрылась. Пар окутал их всех.

Сергей, замыкая процессию, чувствовал, как колотится его сердце. Он вошел в парилку и сел на нижний полок, напротив жены. Она сидела на верхнем, сжимая полотенце у горла, и смотрела на мужчин, которые расселись вокруг — голые, большие, ждущие.

Что будет дальше — не знал никто.

Но пар становился все горячее.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555