Катя приехала к дяде Саше и тёте Лене вечером, после долгого и душного выпускного. Поезд из маленького города пришёл с опозданием. На платформе было жарко и многолюдно. Она стояла в лёгком светлом летнем платье, которое тонкой тканью обтягивало её молодое, свежее тело. Платье было коротким — едва прикрывало верхнюю треть бёдер, — и от духоты оно слегка прилипло к коже, обозначая каждую линию: узкую талию, округлые упругие бёдра и небольшую, но высокую и твёрдую грудь. Под тонкой тканью было видно, как напряжены соски. Длинные светло-каштановые волосы были слегка растрёпаны после дороги, несколько влажных прядей прилипли к шее и ложбинке между грудей. Лицо — свежее, почти без макияжа, только лёгкий румянец и большие выразительные глаза, в которых ещё оставался след той самой ночи. Ей только-только исполнилось восемнадцать, и в этот вечер она впервые по-настоящему почувствовала, какая она желанная.

Выпускной прошёл как яркий, тяжёлый сон. Жаркий школьный зал, громкая музыка, потные мальчики в костюмах, которые смотрели на неё так, будто видели впервые. Она танцевала, смеялась громче обычного, и во время медленного танца один из выпускников прижал её к себе — крепко, по-мужски. Она почувствовала, как его твёрдый член упёрся ей в живот через ткань брюк, и внутри всё перевернулось: страх, возбуждение, стыд и острое любопытство. Когда он попытался поцеловать её за уголком, она отстранилась, но уже не могла не думать об этом. После праздника, уже дома, мама увидела её слегка растрёпанную, с блестящими глазами, в коротком платье, которое теперь казалось ей слишком откровенным, и устроила очередной долгий разговор про «чистоту тела и души», про то, как «девочки из хороших семей себя ведут» и как «мужчина должен уважать невесту, а не пользоваться ею до свадьбы». Отец, как всегда, молча сидел в углу, иногда тяжело вздыхал и поддерживал жену короткими фразами. Мама говорила с болью и страхом — она сама родила Катю в девятнадцать, рано вышла замуж и всю жизнь считала, что «тело — это испытание, которое нужно пройти с честью». В ту ночь, когда все наконец уснули, Катя лежала в своей комнате и понимала: если она останется здесь ещё хоть на день, то сойдёт с ума. Ей нужно было срочно вырваться — хотя бы на неделю — к людям, которые не будут видеть в ней только «будущую невесту» и «грешницу». Утром, едва рассвело, она собрала небольшую сумку, написала записку родителям и позвонила дяде Саше. Голос дрожал, но она сказала прямо: «Дядь Саш, можно я к вам на недельку? Пожалуйста. Мне нужно... отдышаться».

Дядя встретил её на вокзале. Саша, сорок семь лет, высокий — почти сто восемьдесят пять, с широкими плечами и мощными руками, которые всегда пахли чем-то тяжёлым и мужским: машинным маслом, потом, кожей и лёгким табачным дымом. Короткие тёмные волосы уже начали седеть у висков, на лице — короткая жёсткая щетина. Он обнял её крепко, по-мужски, прижал к себе так, что она почувствовала, как её грудь мягко вдавилась в его твёрдую грудную клетку. Ладонь на секунду задержалась на её пояснице — чуть ниже, чем полагалось дяде, — и пальцы слегка коснулись верхней части ягодиц через тонкую ткань платья. «Вымахала, племяшка, — сказал он низким, чуть хрипловатым голосом, глядя на неё сверху вниз тяжёлым взглядом. — Совсем взрослая стала. Совсем... женщина».

В машине по дороге домой он почти не говорил — только коротко спрашивал про дорогу и самочувствие. Катя сидела рядом, чувствуя, как от него идёт тепло и густой мужской запах. Она ловила себя на том, что смотрит на его большие руки на руле — с видимыми венами, сильные, с коротко стриженными ногтями. Каждый раз, когда он переключал передачу, мышцы предплечья напрягались. Платье задралось, и она не стала его поправлять. Ей нравилось, как дядя иногда бросает взгляд на её голые бёдра.

Дома их встретила тётя Лена. Ей было сорок три, но она выглядела моложе — высокая, с красивой осанкой, широкими бёдрами и большой, тяжёлой, естественной грудью, которая заметно двигалась под тонкой светлой блузкой. Длинные тёмные волосы были распущены, на полных губах — лёгкая, чуть хищная и очень понимающая улыбка. Она работала психологом и умела смотреть так, будто уже знала все твои тайны. Обняла Катю крепко, прижала к себе — грудь к груди, бёдра к бёдрам, — поцеловала в обе щеки, а потом отошла на шаг и медленно, оценивающе провела взглядом сверху вниз: от лица к шее, к груди, к талии, к бёдрам и ногам. Взгляд был долгим, тёплым и откровенным.

— Какая стала женщина... — тихо сказала тётя Лена. Голос был спокойным, но в нём слышалась тёплая, чуть хрипловатая нотка. — Совсем не та худенькая девчонка, что приезжала два года назад. Ты расцвела, Катя. По-настоящему расцвела.

Она провела взглядом по племяннице ещё раз — медленно, откровенно, — и Катя почувствовала, как от этого взгляда у неё между лопаток пробежал холодок, а соски под тонкой тканью летнего платья мгновенно затвердели.

Квартира была большая, светлая, с высокими потолками. В гостевой комнате, куда тётя проводила её, стояла широкая двуспальная кровать с белым бельём. На тумбочке — ваза с живыми цветами, а в воздухе густо витал сладковатый, тёплый запах тётиных духов — ваниль, что-то древесное и что-то тяжёлое, почти животное. От этого запаха у Кати слегка кружилась голова.

Ужин был уже почти готов. Перед тем как сесть за стол, тётя Лена мягко, но уверенно взяла племянницу за руку и повела обратно в гостевую комнату.

— Переоденься, милая. Я приготовила тебе кое-что специально. Хочу, чтобы ты чувствовала себя красивой и желанной уже за ужином.

Она достала из шкафа короткое чёрное платье из тонкой эластичной ткани, которая блестела при движении, тонкие чёрные чулки на кружевном поясе и маленькие кружевные трусики. Всё было чёрное, всё было... взрослым.

Катя покраснела до ушей.

— Тёть Лен... я не знаю...

— Не стесняйся, — спокойно сказала тётя, закрывая дверь. — Я здесь. Помогу.

Катя медленно сняла своё лёгкое летнее платье. Ткань скользнула вниз по телу и упала на пол у её ног. Она осталась в простых белых трусиках и таком же простом бюстгальтере. Тело было свежее, молодое — упругая грудь с твёрдыми, заметно выпирающими сосками, плоский живот, гладкие бёдра. Она сразу попыталась прикрыть грудь руками, но тётя Лена мягко, но уверенно убрала их в стороны.

— Не надо, — тихо сказала она. — Ты красивая. Посмотри на себя.

Катя нехотя повернулась к большому зеркалу. Ей стало невыносимо неловко. Щёки горели. Она видела себя со стороны — почти голую, в дешёвом белом белье, с растрёпанными волосами после дороги и твёрдыми сосками, которые предательски торчали сквозь ткань. И при этом... ей было горячо. Очень горячо. Между ног уже ощущалось влажное тепло, и она молила бога, чтобы тётя этого не заметила.

Она начала переодеваться. Сначала сняла старые трусики и надела новые — маленькие кружевные, почти прозрачные. Когда тонкая ткань коснулась её кожи и плотно облегла промежность, Катя вздрогнула. Трусики сразу сели по фигуре, тонко обозначив щёлку. Она была уже влажной, и кружево моментально стало чуть темнее в этом месте. Катя сжала бёдра, пытаясь хоть как-то скрыть свою реакцию, но это только сильнее прижало ткань к чувствительной коже. Она почувствовала, как трусики слегка вдавливаются между губками.

Потом тётя взяла кружевной пояс для чулок.

— Давай я помогу, — сказала она низким, спокойным голосом. — Встань ровно.

Она встала сзади Кати, обхватила её за талию обеими руками и застегнула пояс на бёдрах. Пальцы тёти были тёплыми и уверенными. Они скользнули по голой коже чуть ниже пупка, потом по бокам, чуть касаясь верхней части ягодиц. Катя стояла неподвижно, дыша часто и поверхностно. Ей казалось, что тётя специально задерживает руки дольше, чем нужно.

Затем тётя опустилась на одно колено перед ней.

Катя вздрогнула. Видеть взрослую женщину на коленях перед собой было... странно. И возбуждающе.

Тётя взяла тонкий чёрный чулок и медленно начала натягивать его на ногу Кати. Сначала на пальцы ног, потом на подъём, на икру. Ладони скользили вверх — тёплые, чуть шершавые от возраста. Когда они дошли до колена, тётя провела пальцами по внутренней стороне бедра, и Катя резко вдохнула. Руки тёти продолжали двигаться выше. Чулок медленно натягивался, ткань плотно обтягивала кожу. Когда верх чулка почти дошёл до паха, тётя двумя пальцами аккуратно расправила кружевную резинку, и при этом один палец на секунду задержался прямо у самого края трусиков — совсем близко к уже мокрой щёлке.

Катя вздрогнула всем телом. Бёдра сами собой слегка сомкнулись.

— Тёть Лен... я... я сама могу... — прошептала она дрожащим голосом. Щёки пылали.

— Тихо, милая, — спокойно ответила тётя, не убирая рук. — Я хочу, чтобы всё лежало идеально. Ты же не хочешь, чтобы чулок сползал, правда?

Она провела ладонями ещё раз вверх-вниз по бедру, будто разглаживая, но пальцы каждый раз чуть касались внутренней стороны, всё ближе и ближе к центру. Катя чувствовала, как внутри всё пульсирует. Она была уже явно мокрой — трусики прилипали к коже.

Вторую ногу тётя делала ещё медленнее. Она специально затягивала момент, когда ладони скользили по внутренней стороне бедра. Когда пальцы снова оказались совсем близко к промежности, один из них уже явно и намеренно провёл по краю кружевных трусиков — по самой мокрой ткани. Катя тихо всхлипнула и схватилась рукой за плечо тёти, чтобы не упасть. Ноги дрожали.

— Вот так... — тихо проговорила тётя, глядя вверх на племянницу. — Уже лучше. Теперь ты выглядишь совсем по-другому.

Наконец чулки были надеты и пристёгнуты к поясу. Тётя встала. Она взяла короткое чёрное платье и помогла Кате надеть его через голову. Тонкая эластичная ткань медленно сползала вниз, обтягивая тело. Сначала она плотно обхватила грудь — соски стали ещё заметнее. Потом талию. Потом бёдра. Платье было очень коротким. Когда тётя опустила его до конца, оно едва прикрывало верхнюю треть бёдер. Глубокий вырез открывал почти половину груди.

Катя посмотрела в зеркало и замерла.

Она не узнала себя. Перед ней стояла совсем другая девушка — в чёрных чулках, в коротком облегающем платье, с глубоким декольте и твёрдыми сосками, которые явно проступали сквозь тонкую ткань. Выглядела она... пошлой. Взрослой. Желанной. И при этом — очень уязвимой.

— Я... я не могу так пойти за стол... — тихо сказала она, голос дрожал. — Это слишком... откровенно.

Она вдруг схватила своё старое летнее платье и попыталась натянуть его обратно.

Тётя Лена подошла вплотную. Мягко, но твёрдо забрала платье из её рук и отложила в сторону. Потом положила обе ладони ей на бёдра и медленно провела вверх — по внешней стороне бёдер, по талии, по рёбрам. Пальцы почти коснулись нижней части груди, но не дошли. Тётя стояла совсем близко. Её большая, тяжёлая грудь почти касалась Кати через блузку. От тёти шёл густой, сладковатый запах духов и чего-то тёплого, женского. Катя чувствовала тепло её тела.

— Нет, милая, — тихо, но твёрдо сказала тётя. — В этом ты будешь выглядеть именно так, как я хочу. Красиво. По-взрослому. По-женски. Ты уже не маленькая девочка, которую нужно прятать за длинными платьями и разговорами про чистоту. Ты — женщина. И сегодня я хочу, чтобы все это видели. Особенно мы с дядей.

Катя проглотила комок в горле. Ей было стыдно до слёз и одновременно невыносимо возбуждающе. Между ног стало ещё мокрее. Она чувствовала, как трусики уже явно прилипли к коже. Тётя стояла так близко, что Катя ощущала тепло её дыхания.

— Ты дрожишь, — тихо заметила тётя, проводя пальцами по её талии. — Это от страха... или от чего-то другого?

Катя не смогла ответить. Только тихо выдохнула.

Тётя слегка улыбнулась своей спокойной, чуть хищной улыбкой и отступила на шаг.

— Пойдём. Ужин уже почти готов. Ты будешь помогать мне накрывать на стол.

Они вышли на кухню. Катя шла впереди, чувствуя, как короткое платье еле прикрывает её в чулках. Когда она наклонилась над столом, чтобы расставить тарелки, тётя Лена встала сзади и «случайно» прижалась к ней бёдрами. Одна рука скользнула по ягодице — медленно, с явным сжиманием.

— Ой, извини, милая... рука соскользнула, — спокойно сказала тётя, но пальцы ещё секунду полежали на упругой попке, слегка сжимая. — У тебя такая красивая, тугая попка в этом платье. Прямо просится в ладонь. Продолжение - https://boosty.to/bavial