Утро на корабле не наступало — оно проявлялось. Свет в каюте прибывал так медленно и так бережно, что Софи не могла бы сказать, в какой именно миг чернота за прозрачной стеной сменилась тёплым пепельно-розовым маревом верхних слоёв атмосферы Ворн-7. Она просто открыла глаза и обнаружила, что уже не ночь. Планета развернулась к ним дневной стороной — рыжие и охряные вихри облаков медленно ползли по диску, и где-то там, под этой кипенью, жили троппы, не знавшие, что за ними наблюдают.

Марк спал рядом, уткнувшись лицом ей в плечо, тяжёлый и горячий, как печка. Его рука лежала поперёк её живота — по-хозяйски, доверчиво, как лежала с тех пор, как ему было пять и он забирался к ней в кровать во время грозы. Она какое-то время лежала неподвижно, разглядывая потолок, на котором играли мягкие отсветы планеты, и прислушивалась к себе.

Тело было довольным. Сытым — другого слова она подобрать не могла. Не уставшим даже после вчерашнего, а именно довольным, как бывает довольной кошка на солнечном подоконнике. И где-то под этим довольством уже шевелилось, потягивалось, просыпалось то самое, ставшее за последние недели до неприличия знакомым желание.

Она тихо фыркнула в потолок.

Марк заворочался, почувствовав движение её груди, и пробормотал в плечо, не открывая глаз.

— Чего смеёшься?

— Ничего, — ответила она, проводя пальцами по его волосам. — Спи. Рано ещё.

Но он уже не спал — она чувствовала, как его дыхание сменило ритм, как рука на животе ожила и неторопливо двинулась вниз, к бедру.

— Марк, — произнесла она с ленивой укоризной, перехватывая его запястье. — Сначала кушать. У меня внутри гулко, как в пустом ангаре.

Он застонал в подушку, изображая вселенскую несправедливость, но руку убрал.

***

Трапезная встретила их привычным тёплым светом и тем травянистым, чуть цитрусовым запахом, который корабль держал в этой зоне постоянно. Софи опустилась на мягкий выступ, подтянув под себя ноги, и махнула рукой в сторону панели — на своё усмотрение, что-нибудь лёгкое. Через минуту перед ними стояли тарелки: что-то вроде запечённых золотистых корней, тёплый хлеб, и питьё, отдалённо похожее на травяной чай с медовой ноткой.

Какое-то время они ели молча. Марк — жадно, как всегда, в три горла; Софи — медленно, отщипывая хлеб, разглядывая собственные пальцы, держащие чашку.

— О чём задумалась, мам? — спросил Марк, не переставая жевать.

Она помолчала, прежде чем ответить, и уголок её губ дёрнулся в самоироничной усмешке.

— Сама себе диву даюсь, что докатилась до такого.

— Какого?

— Что трахаюсь по несколько раз на дню. — Она отпила из чашки, глядя поверх неё в пространство. — Правду говорят про бабье лето.

Марк перестал жевать.

— Ты про что?

— Ну, с тобой-то всё ясно, — она перевела на него взгляд, и в нём заиграли тёплые искорки. — Подросток, у которого на уме один секс. Тут и думать нечего. А вот про женщин говорят, что под сорок крышу сносит. Что хочется как в двадцать, только теперь ты знаешь, чего именно хочешь. — Она пожала плечом. — Думаю, и меня накрыло. Или это длительный перерыв так сказывается. Не знаю.

— Тебе не нравится? — спросил он, и в голосе мелькнула та мальчишеская настороженность, с которой он всегда проверял, не сделал ли чего не так.

— В том-то и дело, что нравится, — она усмехнулась. — Просто занимаюсь самоанализом. Профдеформация — страшная вещь. Пятнадцать лет открывала запертых подростков, а теперь вот сижу и препарирую саму себя. — Она качнула головой. — Старая привычка. От неё не избавиться даже в космосе, оказывается.

Дверь трапезной бесшумно отъехала в сторону, и вошёл Ом'рк'тан — без объявления, как всегда, словно был не отдельным существом, а частью корабля, проступившей на минуту в видимую форму. Он не торопился; он никогда не торопился. Просто прошёл к дальнему краю помещения, остановился и посмотрел на них тем спокойным, изучающим взглядом, который Софи давно перестала воспринимать как угрозу, но так и не научилась считывать до конца.

Она поймала его взгляд и, повинуясь внезапному озорному порыву, кивнула в его сторону, обращаясь к Марку, но громко — так, чтобы слышали все трое.

— Да взять хоть нашего профессора. — Она отпила чай. — Ходячий компьютер. Машина для сбора образцов. А ведь тоже... поддался. — Она склонила голову набок, разглядывая пришельца с дразнящим прищуром. — Гормонам, или что там у вас вместо них.

Ом'рк'тан не отвёл взгляда. Его лицо, как обычно, не выражало ничего, что человек назвал бы выражением, но воздух между ними словно чуть уплотнился.

— Гормонов у нас нет, — произнёс он ровно. — Есть регуляция биополя.

Он сделал паузу — короткую, но Софи, привыкшая ловить чужие паузы, как рыбак ловит дрожь лески, поняла, что сейчас будет что-то ещё.

— У меня она, — закончил он тем же бесстрастным тоном, каким констатировал бы неисправность прибора, — дала сбой.

Слово повисло в тёплом воздухе трапезной. Софи медленно поставила чашку. Марк перевёл взгляд с матери на пришельца и обратно, чувствуя, что между ними протянулась нить, которую он не до конца понимает.

— Сбой, — повторила она тихо. Не насмешливо — задумчиво. — Знаешь, у нас это называют не сбоем, Ом. — Она помолчала, не отрывая взгляда от его чёрных глаз. — У нас это называют — ожить.

Он не ответил. И эта его неподвижность, это отсутствие готовой реплики сказали ей больше, чем сказал бы любой ответ.

Что-то изменилось в её собственном настроении — дразнящее любопытство сменилось другим, более глубоким. Её привычка изучать людей взяла верх — и ведь именно этим он её когда-то и зацепил: что его, единственного, она не умела прочитать с одного взгляда, как читала всех остальных. Сейчас она снова смотрела не на то, что он делает, а на то, что он такое. Машина, у которой «сбоит регуляция биополя». Существо, которое называет пробуждённое в себе чувство — поломкой.

— А как у вас вообще всё устроено? — спросила она, и вопрос вышел искренним, без флирта. — Раз гормонов нет.

Но Ом'рк'тан не ответил — по крайней мере, не на это. Вместо ответа он шагнул ближе к столу, и Софи заметила, что он что-то держит в руке: крохотный тёмный предмет, гладкий, влажно поблёскивающий, которого она прежде не видела.

Она перевела взгляд с его лица на его ладонь и обратно.

— Это то, что я думаю?

— Если ты думаешь про обещанное — да. — Он положил капсулу на стол перед ней. — Я закончил синтез.

Софи смотрела на капсулу. Внутри что-то сжалось — не страх, но его дальний родственник, тот холодок узнавания, что приходил всякий раз, когда она вспоминала, как именно они здесь оказались.

— Контрацептив, — произнесла она ровно.

— Да.

Она взяла капсулу двумя пальцами, повертела. Лёгкая, тёплая от его прикосновения.

— Ты уверен, что подействует?

— С вероятностью девяносто шесть процентов.

Она подняла на него глаза.

— А остальные четыре?

Ом'рк'тан выдержал её взгляд, и в его голосе не было ни тени извинения — только сухая, выверенная честность, которая всегда задевала её сильнее, чем задела бы ложь.

— Проверить было не на ком, — сказал он. — Твоя биология — первая.

Вот оно. То самое слово, после которого тёплая трапезная на мгновение снова обернулась холодным залом с креслами и инструментами, а заботливый пришелец — исследователем, склонившимся над образцом. Софи почувствовала, как по спине пробежал знакомый сквозняк. Она — первая. Подопытная. Опять.

Она проглотила это, поёжилась, — не в первый раз и, видимо, не в последний. Доверие, которое она выбрала в себе сама, ещё в тот вечер на мостике, пересилило осадок. Но осадок остался, и она прикрыла его тем, чем прикрывала всё, — сухой шуткой.

— Девяносто шесть, — протянула она, разглядывая капсулу на свету. — Ну хоть не пятьдесят на пятьдесят, как мужики на Земле.

Марк прыснул. Ом'рк'тан, разумеется, не понял шутки, но и не спросил — он давно усвоил, что часть человеческой речи не предполагает ответа.

Софи положила капсулу на язык, запила чаем и сглотнула. Простой жест, после которого, как она была уверена, её жизнь становилась чуть проще и чуть безопаснее. Она выдохнула, откинулась к стене.

— Вот, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Теперь хоть можно жить спокойно.

***

Она нашла его на мостике час спустя.

Любопытство, разбуженное за завтраком, не утихло — наоборот, разрослось, как разрастается всякий вопрос, на который не ответили сразу. Софи привыкла понимать тех, с кем делила пространство; годы работы приучили её, что нельзя по-настоящему быть близкой с тем, чьё устройство тебе непонятно. А она была близка с этим существом — ближе, чем сама готова была признать, — и не знала о нём почти ничего, кроме того, что у него сухая логика — ну, или была раньше, — холодная кожа, горячая шея и щупальца, которые умеют быть и тюрьмой, и лаской.

— Ты сказал, у вас нет гормонов, — начала она с порога, без предисловий. — Покажи мне. Как вы устроены. Я хочу понять.

Ом'рк'тан повернул голову. С минуту он смотрел на неё — Софи уже научилась не торопить эти его паузы, в которых он, кажется, что-то взвешивал по неведомым ей весам. Затем провёл ладонью по голографической панели, и часть прозрачной стены замерцала, складываясь в строки, схемы, медленно вращающиеся объёмные модели.

— База знаний открыта, — сказал он. — Спрашивай. Я отвечу на то, что сочту нужным.

Она усмехнулась этой оговорке — «что сочту нужным», — но придвинулась ближе. Символы перестраивались под её взглядом, корабль будто чувствовал, на чём задерживаются её глаза.

— Начни с простого, — попросила она. — Как ваш вид называет себя сам? Не как вас зовут другие. Как вы — себя.

Что-то едва уловимо изменилось в нём. Не движение — скорее его отсутствие, краткая заминка, как у человека, которого спросили о давно похороненном.

— Тал'сир, — произнёс он наконец. И, не дожидаясь её вопроса, добавил перевод — ровно, без интонации, отчего смысл прозвучал только страшнее. — «Иссушившие себя».

Софи молчала, ожидая продолжения.

— Когда-то мы были другими, — сказал Ом'рк'тан, и схемы на стене сменились — теперь там медленно разворачивалось что-то похожее на хронику, поколения, свёрнутые в спирали. — У нас было всё, что есть у вас. Страсть. Страх. Привязанность. То, что вы называете любовью, и то, что вы называете яростью. Мы решили, что это слабость. Что чувство делает нас уязвимыми — а уязвимость убивает виды быстрее, чем войны и болезни. И мы... — он подобрал слово, — выскоблили это из себя. Поколение за поколением. Сознательно. Пока не осталось то, что ты видишь.

— Машина, — тихо сказала Софи.

— Регулируемый организм, — поправил он, но без нажима. — Мы не машины. Мы то, что осталось от живого, когда из живого убрали желание жить как-то иначе, чем выживать.

Она смотрела на медленно вращающуюся модель его собственного тела на стене — прохладного, экономного, лишённого всего лишнего, — и чувствовала, как профессиональный интерес в ней уступает место чему-то совсем не профессиональному. Жалости. Той самой, которую она пятнадцать лет запрещала себе на работе, потому что жалость мешает помогать.

— А размножение? — спросила она, цепляясь за конкретику, чтобы не утонуть. — Если вы убрали страсть...

— В лабораторных условиях, — ответил он, и на стене проступили ряды одинаковых прозрачных камер, уходящие в перспективу, как полки в бесконечном архиве. — Полностью контролируемое. Никакого случая. Никакого... — он словно искал человеческий эквивалент и не находил, — никакого слияния. Индивидуальная способность к воспроизводству у нас подавлена. Считается атавизмом. Болезнью, от которой избавляются в зародыше.

— Тогда зачем тебе... — Софи неопределённо повела рукой, не договорив, но взгляд её договорил за неё: то, чем ты был во мне. — Если всё в пробирках.

— Намеренный атавизм, — ответил он ровно. — У тех, кто работает с другими видами, орган выращивают намеренно. Инструмент. Чтобы изучать вблизи то, чего у нас самих больше нет.

— Как аппендикс, — пробормотала Софи.

— Если тебе так понятнее — да.

Она обхватила себя руками. В помещении не было холодно — корабль никогда не позволял быть холодно, — но её знобило изнутри.

— Почему? — спросила она. — Что у вас случилось, что вы пошли на такое?

Ом'рк'тан долго не отвечал. Модель на стене застыла.

— Однажды наша способность чувствовать нас почти уничтожила, — сказал он наконец. — Подробности не имеют значения. Важно следствие. После этого мы выбрали сухость. — Он повернулся к ней, и впервые за весь разговор Софи показалось, что он смотрит не на образец, а на неё. — Не воду — воду мы пьём, как всё живое. Сухость внутри. Всё, что приливает к коже само, без приказа; всё, что течёт и переливается в чувстве, — для нас знак той самой болезни. Мы держим себя холодными. Ровными. Пустыми. Не потому что не умеем иначе — потому что так решили.

И тогда Софи поняла. Поняла разом, всем телом, как понимала самое важное в своей жизни, — не разумом, а той частью себя, которая когда-то стояла на берегу и смотрела, как чёрная вода забирает Виктора, и которая потом долгие годы не могла войти даже в ванну без того, чтобы не вспомнить.

Они были зеркальны, она и он. То, что отняло у неё мужа, в этом корабле — в тёплых чашах, в его руках — медленно возвращало ей жизнь; она заново училась не бояться воды. А он, рядом с ней, в её тепле, учился не бояться того, что она в нём будила, — того самого, что его вид когда-то с корнем выскоблил из себя и назвал болезнью. Она оттаивала к воде. Он — к чувству.

— То, что вы вырезали из себя, — произнесла она медленно, осторожно, как ступают по тонкому льду, — оно ведь не исчезло. Оно просто... ждёт. — Она шагнула ближе. — Это его ты называешь сбоем, да?

Ом'рк'тан не ответил. Но и не отвернулся. И эта недосказанность, это молчание вместо привычной выверенной реплики были красноречивее всего, что он мог бы сказать.

Софи смотрела на него — на существо, которое целый народ выскоблил из себя досуха, а оно вдруг, в ней, в её тепле, начало понемногу набирать воду обратно, — и поняла, что хочет его. Не как любовника, к которому привыкло тело. А именно сейчас, именно этого — оживающего, сбоящего, испуганного собственным теплом.

Она протянула руку и коснулась его — не груди, не там, где он привык к её прикосновениям, а просто легла ладонью на холодное предплечье.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Оставь корабль в покое. Он без тебя справится.

***

Марк видел, как мать уводит пришельца с мостика.

Он как раз шёл им навстречу по коридору — и притормозил, привалившись плечом к тёплой стене, наблюдая. Софи вела Ом'рк'тана за руку, и в её спине, в развороте плеч было что-то такое, чего Марк не видел у неё с Земли: не покорность, не игра, а спокойная, уверенная власть человека, который точно знает, чего хочет, и знает, что это получит.

Он усмехнулся. Не ревниво — он давно перерос ревность к пришельцу, понял на каком-то этапе, что это не отнимание, а прибавление, что мать от этого становится не меньше его, а больше. Просто усмехнулся, как усмехаются, глядя на что-то хорошее, к чему сам ты сейчас не зван. И не пошёл следом.

Вместо этого он свернул в нишу с откидным выступом, где они иногда сидели, и вытащил планшет.

Файл он открывал уже не в первый раз — и всякий раз закрывал, не дочитав, словно боялся, что от долгого разглядывания изображение прожжёт экран. Он покосился на дверь — нет, мать далеко, занята, — и всё-таки развернул его снова.

С планшета на него смотрело не лицо. Лица не было. Была дымка — клубящееся облако мерцающего света и тумана, без чётких границ, медленно перетекающее само в себя. И в этой дымке горели две точки — глаза, если это можно было назвать глазами, две яркие искры, неподвижные и внимательные. Существо из света. Член совета. Та, которой он, восемнадцатилетний пацан с Земли, зачем-то «приглянулся».

— Существо из света, — пробормотал он себе под нос, водя пальцем по краю изображения, не решаясь коснуться самой дымки даже на экране. — И как это вообще...

Он сглотнул. По сухим данным досье — статус, направления, годы, — выходило, что она старше Ома на добрую сотню лет. Что она такой же исследователь, как пришелец, только рангом выше, и что она крайне редко вообще обращает внимание на другие виды. О людях в файле не было ни слова — словно их и не существовало для неё. И тем непонятнее было, почему вдруг он.

— Старше Ома на сотню моих лет, — прошептал он, качая головой, — и тоже копается в чужих видах. Семейка учёных, блин.

Где-то в животе у него боролись два чувства, и он не мог решить, какое сильнее. Предвкушение — острое, мальчишеское, то самое, что когда-то гнало его в самые глупые приключения. И холодок. Потому что одно дело — мать, у которой есть Ом, со щупальцами и холодной кожей, но всё-таки телом. И совсем другое — как, как вообще касаться той, у кого тела нет?

Он закрыл файл. Открыл снова. Закрыл.

***

Каюта приняла их тем же мягким, настроенным под покой светом. Прозрачная стена показывала Ворн-7 в дневной стороне, рыжие облака медленно ползли по диску, но Софи не смотрела на планету. Она смотрела на него.

Она не спешила — и не за тем привела. Просто положила обе ладони ему на грудь, туда, где под прохладной, уже знакомой текстурой медленно бился его чужой, неспешный пульс. Она знала это тело уже наизусть — но сегодня касалась его иначе, чем в самый первый раз. Тогда это было изучение, опасливое, любопытное. Сейчас — узнавание. Уверенное, спокойное, своё.

Под её ладонями кожа дрогнула. Мелкие чешуйки, которые она привыкла чувствовать гладкими, чуть приподнялись — она знала уже, что это значит, что так его тело отзывается, — и под пальцами проступило то, чего она никогда раньше не замечала так отчётливо.

Тепло.

Знакомая прохлада — как всегда, почти везде, кроме шеи да горячего семени. Но сейчас под её ладонями, прямо там, где она их держала, кожа теплела. Медленно, неуверенно, словно сама не зная, можно ли ей это.

— Ты весь холодный, — произнесла она тихо, не убирая рук. — А тут — греешься. — Она подняла на него глаза. — Это тоже сбой?

— Я не регулирую это, — ответил он, и его ровный голос впервые дрогнул на нижней ноте. — Сейчас — не регулирую.

— Вот и не регулируй, — шепнула она. — Хоть раз.

Её руки скользнули ниже, к животу, к той складке кожи, где пряталось то, что делало его не до конца машиной. Она потянулась туда привычным движением — и замерла.

Он вышел сам, качнувшись у её груди. Обычно его приходилось выманивать — руками, губами, временем; он держал себя даже в этом. А сейчас плоть подалась ей навстречу прежде, чем она коснулась, будто опережая его волю. Тёмный, тяжёлый, уже налитый. У Софи перехватило дыхание — от того, как откровенно, без всякого его позволения, его тело хотело её; по низу живота прокатилась горячая волна, и она почувствовала, как отзывается сама — как влажнеет, тяжелеет, готовится. Она обхватила его ладонью — прохладный у основания, но и тут, под её рукой, медленно набирающий чужое, заёмное тепло, — и ощутила, как по всему его телу прошла дрожь, которую он не сумел сдержать.

— Вот видишь, — выдохнула она, прижимаясь к нему, ведя ладонью вверх, к гладкой головке, и обратно. — Тебя уже не спросили.

Он не ответил. Одно из щупалец качнулось было к ней — по старой привычке, чтобы обвить, удержать, взять контроль, — но она лишь повела плечом, и оно замерло на полпути, нерешительное.

А потом он перехватил инициативу — почти резко, что было для него совсем не свойственно, будто не зная, что делать с собственной потерянностью. Развернул её спиной к себе, мягко, но не оставляя выбора, и она подалась, упёрлась ладонями в прохладную поверхность прозрачной стены, под которой плыла уже изученная планета. Щупальца подхватили её — теперь по делу: обвили бёдра, поддержали, приподняли, разводя, раскрывая уже влажную, готовую промежность; и в этом ещё была его сила, его выверенность. Он вошёл медленно, наполняя, и Софи выгнулась, прижимаясь лбом к прозрачной стене, чувствуя, как холод стекла мешается с разливающейся внутри прохладой, как он приятно растягивает уже привыкшие к нему стенки.

Он двигался в своём ритме — глубоко, размеренно, и щупальца держали её в воздухе, ровно так, как было удобно ему, задавая темп её телу. Она отдавалась этому, прикрыв глаза; ноги её болтались в такт его фрикциям, его прохлада была и за спиной, и внутри, а навстречу поднимался её собственный жар — этот невозможный контраст, к которому невозможно было привыкнуть. Но даже отдаваясь, она уже знала, что не оставит так. Что сегодня — не его день быть собранным.

— Подожди, — выдохнула она, упираясь ладонью в стену. — Стой. Я хочу иначе.

Он остановился — замешкавшись, но прислушавшись. Она не просила прекратить — она хотела иначе. Он опустил её. Софи отстранилась, развернулась к нему и, положив ладонь ему на грудь, толкнула — несильно; и он, обычно не уступавший ей ведущей роли, вдруг поддался. Отступил к широкому низкому ложу и опустился на него, лёг, позволяя ей решать.

И вот теперь она оседлала его сама.

Опустилась медленно, принимая его целиком, чувствуя, как он входит под новым углом, распирая, головка уткнулась в шейку матки, — и тут же, не давая ему опомниться, перехватила оба щупальца, что качнулись к её талии. Поймала их у окончаний, сжала в кулаках и развела в стороны, прижимая к его собственной груди. Не давая обвить себя. Не давая взять. Лишая его — впервые за всё время — привычного инструмента, которым он всегда держал власть над её телом.

— Не сейчас, — сказала она, глядя на него сверху вниз, и в голосе её была та низкая, мягкая властность, против которой не находилось возражений. — Сейчас — я.

И она задвигалась. Яростно шипя и ухмыляясь, жадно, в том темпе, который диктовала она и только она, — насаживаясь до конца, поднимаясь почти до края и опадая снова, удерживая его щупальца в кулаках, как удерживают вожжи. Она чувствовала, как прохлада покидает его тело, сменяясь жаром — теперь не только грудь, не только шея; жар расползался по нему волнами, оттуда, где они были едины, разливаясь по прохладной коже, и Софи ладонями, бёдрами, киской, всем собой чувствовала, как он теплеет, оттаивает, плавится под ней — иссушивший себя, набирающий воду обратно.

Щупальца в её руках дёрнулись — раз, другой. Они больше не вели; они сбивались, подрагивали, судорожно обвивали её запястья, потеряв всю свою выверенную грацию, как сбивается голос. Это сбоил он. Весь, целиком.

И тогда Ом'рк'тан издал звук.

Не слово. Не команду. Низкий, рваный, нутряной звук, какого тал'сир не позволяют себе никогда, — звук существа, которое перестало регулировать. Его тело выгнулось под ней, чешуйки встали дыбом по всей коже, и он кончил — глубоко, толчками, горячо, так горячо, как бывало только его семя, то немногое, что в нём всегда оставалось живым; кончил, потеряв наконец ту самую позу наблюдателя за стеклом, которую держал даже тогда, когда брал её сам.

И этого ей хватило. Его жара, выплеснувшегося в неё; его капитуляции под её руками; того, что она — она — довела до края это нерушимое, выскобленное досуха существо. Оргазм настиг её следом, накрыл сверху горячей волной, прокатился от живота вниз по бёдрам; она вжалась в него, насадившись до упора, чувствуя, как её собственные мышцы сжимаются вокруг него судорожными толчками, вытягивая из него последнее. Она запрокинула голову и застонала — низко, утробно, протяжно, не сдерживаясь, впервые за всё это время отпуская и себя тоже.

Софи обмякла на нём, всё ещё сжимая в кулаках обмякшие, мелко дрожащие щупальца, и смотрела ему в лицо — в эти чёрные, нечитаемые глаза, в которых сейчас, ей хотелось верить, мелькнуло что-то почти растерянное.

— Вот теперь ты здесь, — произнесла она тихо, отпуская его щупальца, проводя ладонью по его щеке. — С нами. А не за стеклом.

Он не ответил. Но щупальца — все шесть — вместо того чтобы упасть, медленно поднялись и обвили её: спину, талию, плечи, бёдра, оплели всю, целиком, — не удерживая, не подчиняя, а притягивая её к себе и обнимая. Они держали её не как добычу под стеклом, а как то, что боятся потерять. И в этом было больше, чем в любом слове, которое он мог бы подобрать.

***

Они вернулись в общую зону, когда корабль уже мягко притушил свет к вечеру.

Марк сидел в той же нише, делал вид, что увлечён планшетом, но при их появлении вскинул голову — и расплылся в той самой улыбке, от которой Софи никогда не могла удержать ответную.

— Ну и видок, мам, — протянул он, оглядывая её растрёпанные волосы, разморённое, размякшее лицо, чуть припухшие губы. — Будто тебя через шлюз протащили. Без скафандра.

— Поговори мне, — беззлобно бросила она, проводя рукой по волосам и тут же оставляя эту затею. Она была слишком довольна, чтобы огрызаться всерьёз.

Ом'рк'тан прошёл мимо них к пульту — снова собранный, снова ровный, будто и не было ничего; но Софи, проходя, поймала его взгляд и поняла, что было. Пришелец на мгновение задержал чёрные глаза на планшете в руках Марка — на том, что тот так и не успел спрятать, — и едва заметно склонил голову. Марк понял, торопливо погасил экран, и между ними на долю секунды протянулась та же молчаливая нить сообщников, что и днём.

Софи этого почти не заметила. Почти. В ней, отмякшей и сытой, профессиональное чутьё дремало — но не спало совсем, и краем сознания она отметила: Марк дёрганый. Чуть слишком быстро погасил планшет. Чуть слишком бодро шутит. Будто что-то прячет.

Она хотела было поддеть его — старая привычка тянуть за ниточку, пока не размотается, — но усталость пересилила. «Подростковое, — подумала она. — Мало ли что он там смотрит, в его-то годы. Или, может, нашёл способ подсмотреть за ними». В любом случае, отпустила. Не до того.

— Пойду ополоснусь, — сказала она, потягиваясь. — И спать. Я сегодня как выжатая.

Она двинулась к умывальной — и на повороте коридора, в нескольких шагах, увидела нишу с прозрачным контейнером. Резервуар Гэри. Два одинаковых слизняка лежали на влажном дне, чуть пульсируя в голубоватом свете.

Софи остановилась. Сама не зная почему, поёжилась — короткая, неприятная судорога прошла по плечам, как от сквозняка, которого не было. Что-то нехорошее, неоформленное шевельнулось в животе при взгляде на эти мягкие, склизкие тела. Она отвела глаза, передёрнула плечами и пошла дальше, уже забыв об этом к следующему повороту.

Она не заметила параллели.

***

Перед сном она снова отдалась тихому уединению — на добрый час заперлась в своей купальне, наедине с тёплой водой, собственным телом и ирригатором. Когда она наконец забралась на ложе — разморённая, чистая, пустая внутри в самом блаженном смысле, — Марк уже посапывал рядом, отвернувшись к стене. Ом'рк'тан стоял у входа в каюту.

— Ты не останешься? — спросила она сонно.

— Мне нужно работать, — ответил он. — Накопились данные. Я буду в лаборатории.

— Трудоголик, — пробормотала она в подушку, улыбаясь. — Иди уже.

Он медлил у двери, и в этот момент над ними мягко прозвучал ровный, бесстрастный голос корабля — тот, что обыкновенно молчал, пока к нему не обращались.

— Ом'рк'тан. По текущему мониторингу — у Софи зафиксированы отклонения биомаркеров. Незначительные флуктуации. Вероятно, в пределах адаптации организма к рациону и нагрузке.

Софи приоткрыла один глаз.

— Это он про мою «межгалактическую диету»? — пробормотала она. — Скажи ему, что я в курсе. Худею. Марк уже доложил.

Ом'рк'тан помедлил. Чёрные глаза скользнули к ней — к её разморённому, уже почти спящему лицу — и обратно к панели, на которой, должно быть, мерцали те самые флуктуации.

— Зафиксируй и продолжай наблюдение, — сказал он наконец кораблю. Голос его был ровен; мысли его были уже в лаборатории, среди накопленных за день образцов, среди вопросов куда более интересных, чем колебания биомаркеров человеческой самки, которая, как она сама сказала, в полном порядке. — Если выйдет за порог — сообщи.

— Принято, — отозвался корабль.

И — Софи спала и не слышала, а если бы и слышала, не придала бы значения, — была ли в этом коротком ответе корабля положенная ему бесстрастность? Или что-то в нём чуть дрогнуло, чуть запнулось, словно машина выбирала между тем, что положено доложить, и тем, о чём решено промолчать?

Дверь за Ом'рк'таном бесшумно сошлась.

Софи спала глубоко и спокойно, уверенная, что всё под контролем: тревога снята, обещанное получено, любовник оттаял у неё в руках, сын под боком, корабль на страже. Она уже привыкала засыпать вот так — отпустив всё, без груза завтрашнего дня, без вечной необходимости о ком-то заботиться и что-то решать; впервые за долгие годы это стало не редким подарком, а просто её новой жизнью. Без единого «а что если».

Её тело об этом не знало. Внутри, в тёплой, благоприятной среде, в темноте, которую не освещали даже звёзды за прозрачной стеной, уже началось то, чему никто не подавал сигнала тревоги.

Оно делилось.

— --

Понравилось — поставьте оценку, спасибо!

📖 Полная версия бесплатно в pdf формате с иллюстрациями — в моём Telegram-канале: https://t.me/rmvale_books_ru (скопировать и вставить в поиск или нажать перейти)