Дорога искушений

Автобус, который должен был везти их в отель, оказался старым «Мерседесом» с облупившейся белой краской и табличкой «Transfer» за пыльным лобовым стеклом. Туристы, измученные перелётом и духотой, потянулись к дверям, едва гид — полноватый турок в светлой рубашке — махнул рукой. Дима замешкался у багажного отсека: их чемодан завалился куда-то вглубь, и он, чертыхаясь, полез его доставать.

— Наташ, иди пока, займи места! — бросил он через плечо.

Наташа и шагу не успела сделать, как её подхватила волна разгорячённых тел. Толпа втянула её в узкую дверь автобуса, прижала к поручню, и в этот момент чья-то ладонь — широкая, жёсткая, явно мужская — легла на её правую ягодицу и откровенно, с нажимом сжала. Пальцы впились в упругую плоть, прошлись по краю шортиков, и Наташа, ахнув, обернулась. Прямо за ней, прижимаясь грудью к её спине, стоял молодой турок в белой футболке с логотипом отеля. Он смотрел на неё сверху вниз с ленивой, сальной улыбкой, и в его чёрных глазах плясали бесенята.

— Sorry, sorry, — пробормотал он, убирая руку, но сделал это так медленно, что ладонь проехалась по всей округлости, прежде чем исчезнуть.

Наташа вспыхнула, хотела возмутиться, но толпа уже протолкнула её дальше, вглубь салона. Оглянувшись, она увидела, что турок идёт следом, а за ним ещё двое таких же — в таких же белых футболках, загорелые, с нагловатыми улыбками. Сотрудники отеля, которых, видимо, тоже подвозили до места.

Свободных мест почти не осталось. Последний ряд с тремя креслами заняли двое из турок, а третий — тот самый, что лапал её при входе, — бесцеремонно взял Наташу за локоть и буквально втиснул в предпоследний ряд к окну. Перед ними тут же села молодая пара.

— Sit, sit, — сказал он, и в его голосе не было и тени извинения.

Наташа упала на сиденье, ударившись коленом о переднее кресло. Рядом с ней, у прохода, тут же сел тот самый наглец. Двое других устроились прямо за ними — она слышала, как скрипнула обивка, и почувствовала их близкое дыхание у своего затылка. Впереди ерзали парень с девушкой — девица тут же прильнула к своему парню и зашептала что-то на ухо, не обращая ни на кого внимания.

Наташа бросила маленький рюкзачок на колени и попыталась высмотреть Диму, но автобус уже тронулся, и она увидела его только мельком — он сидел на откидном сиденье почти у самой кабины водителя, и растерянно оглядывался. Их взгляды встретились, и Дима чуть пожал плечами: мол, ничего не поделаешь. Наташа прикусила губу и отвернулась к окну.

Первые минуты она сидела как на иголках. Турок рядом — она заметила бейджик «Mehmet» — сидел, вальяжно расставив колени, и его бедро то и дело касалось её ноги. Сзади переговаривались по-турецки, и в их голосах ей слышались смешки. Она кожей чувствовала их взгляды — на своей шее, на плечах, на том, как тонкая ткань сарафана обтягивает грудь. В висках стучало: «Что я здесь делаю? Почему я позволила себя так усадить?» Но вместе с тревогой внутри поднималось что-то ещё — горячее, щекотное, уже знакомое по самолёту.

Автобус выехал на трассу, и горячий ветер из приоткрытых окон немного остудил кожу. Наташа постепенно расслабилась. В конце концов, что такого? Она в отпуске. В чужой стране. Никто её здесь не знает. И Дима далеко, впереди, даже не видит, что происходит. А даже если видит... Она вспомнила его стеклянный взгляд там, в самолёте, когда её лапал тот парень. Вспомнила, как он не вмешался. И как потом, уже в аэропорту, старательно отводил глаза, но дышал чаще обычного.

Ему нравится, — вдруг отчётливо поняла она. — Он смотрит и заводится. Но молчит. Значит, можно?

От этой мысли низ живота налился приятной тяжестью. Она чуть развернулась к окну, делая вид, что смотрит на проплывающие мимо пальмы, а сама украдкой глянула на свои колени. Подол сарафана задрался, открывая загорелые бёдра почти до середины. Она не стала его одёргивать.

Мехмет рядом с ней тоже молчал, но его присутствие становилось всё более ощутимым. Он сидел, положив руку на спинку её сиденья, и его пальцы почти касались её плеча. Наташа чувствовала исходящий от него жар, запах дешёвого дезодоранта и мужского пота. Это было грубо, примитивно, но именно эта животная простота вдруг ударила ей в голову, как глоток крепкого вина.

Она откинулась на спинку, закрыла глаза и позволила себе снова пережить те минуты в самолёте. Чужие руки на груди, настойчивый член, упирающийся в ягодицы, стыд и наслаждение, смешавшиеся в один пьянящий коктейль. Воспоминание было таким ярким, что соски мгновенно затвердели и натянули тонкий лиф. Она не думала о том, как это выглядит со стороны. А зря.

Потому что двое турок сзади видели всё. Её голова откинулась назад, открывая беззащитную шею. Лямки сарафана слегка сползли, и в вырезе показалась глубокая ложбинка, приподнятая частым дыханием. Ткань обтянула грудь так, что стали видны очертания сосков — двух тугих горошин, вызывающе проступающих под светлым хлопком. Один из парней сзади что-то тихо сказал, и второй хмыкнул.

Наташа не слышала. Она плыла в своих фантазиях, и рука сама собой легла на бедро, чуть сжала, скользнула выше. Мехмет заметил это движение и чуть повернул голову. Его губы изогнулись в улыбке.

Автобус качнуло на повороте. Наташа, не открывая глаз, по инерции качнулась в сторону, и её плечо прижалось к груди Мехмета. Он не отодвинулся. Напротив, его рука со спинки сиденья переместилась ей на плечо — якобы для того, чтобы поддержать.

— OK? — спросил он низким голосом, и его дыхание обожгло ей ухо.

— Yes, — выдохнула она, не открывая глаз.

Его ладонь осталась на плече. Большой палец начал медленно, едва ощутимо поглаживать ключицу. Наташа замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что надо бы сбросить его руку, возмутиться, позвать Диму — но вместо этого она лишь чуть развернулась, давая его пальцам больше простора.

Сзади послышался шорох. Один из турков наклонился вперёд, якобы для того, чтобы что-то сказать Мехмету, и его дыхание защекотало Наташе затылок. Она почувствовала, как чужие пальцы легко коснулись её волос, убрали прядь с шеи.

— Beautiful, — прошептал голос сзади, и она не была уверена, относится это к ней или к пейзажу за окном.

Мехмет тем временем осмелел. Его ладонь скользнула с плеча ниже, по предплечью, и замерла на её локте. Большой палец выписывал медленные круги по нежной коже внутренней стороны руки. Наташа не открывала глаз, но дыхание её стало частым и неглубоким.

И всё же любопытство пересилило. Она чуть приоткрыла ресницы и сквозь полуопущенные веки бросила взгляд вниз — на бёдра Мехмета.

Его штаны — лёгкие, свободного кроя, из тонкой светлой ткани — в полумраке автобуса облегали в паху так, что не оставляли простора для фантазии. Мягкие складки обрисовывали внушительный бугор, который даже в спокойном состоянии казался массивным. А сейчас, когда турок то и дело косился на её грудь и касался локтя, ткань натянулась ещё сильнее, подчёркивая отчётливый стояк — длинный, толстый, упирающийся в штанину.

Наташа сглотнула. В горле пересохло. Она невольно облизнула губы — быстро, почти инстинктивно, — и тут же поняла, что он это заметил. Мехмет перехватил её взгляд, и его глаза вспыхнули торжеством. Он чуть развёл колени, отчего член проступил ещё явственнее, и что-то негромко сказал по-турецки — короткую фразу, адресованную приятелям сзади.

— Mmm, Nataşa... — отчётливо донеслось до неё сквозь шум мотора, и в ответ раздались сдавленные смешки.

Наташа замерла. Это было сказано не как имя. Не «Наташа», а именно «Наташа» — с этим гортанным, проглатывающим «ш» звуком, с растянутой последней гласной, будто он пробовал слово на вкус. И интонация была такая, какой называют не человека, а... категорию. Как породу. Как кличку. Она вдруг отчётливо поняла: для них это не её имя. Это слово значит что-то другое. Что-то грязное и доступное. И от этой догадки внутри всё перевернулось.

Щёки Наташи залила краска, но низ живота предательски потяжелел. Она резко отвернулась к окну, сделав вид, что поправляет волосы, а сама ощущала, как между ног становится влажно от одной только мысли о том, что скрывают эти дурацкие штаны.

Сзади снова зашептались по-турецки. До неё долетали обрывки — она не понимала слов, но тон был предельно ясен: оценивающий, сальный, хозяйский. И в этом торопливом шёпоте снова и снова всплывало это слово, уже знакомое, уже обжигающее: «Nataşa». Потом один из них — тот, что сидел прямо за ней — вдруг хрипло хохотнул и добавил по-русски, с чудовищным акцентом, но отчётливо:

— Slyuha...

Наташа вздрогнула. Слово ударило, как пощёчина. Она хотела возмутиться, обернуться, но Мехмет вдруг повернул голову к приятелям и что-то отрывисто бросил — не то одёрнул, не то, наоборот, поощрил. И снова повернулся к ней, и в его глазах горел такой голодный, откровенный огонь, что все слова протеста застряли в горле.

— You like? — спросил он почти без акцента, но с явным трудом подбирая слова. И тут же, поймав её растерянный взгляд, добавил тише, почти в губы: — You like... blyad?

Последнее слово он выговорил старательно, смакуя каждый звук, и Наташа вдруг поняла, что он не оскорбляет её. Он спрашивает. Для него это слово — такое же обозначение роли, как и «Nataşa». Доступная. Горячая. Которая хочет.

Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как горят щёки и как часто вздымается грудь. Мехмет принял её молчание за согласие.

Автобус снова тряхнуло на ухабе. Наташа «случайно» развела колени, и её бедро плотно прижалось к ноге Мехмета. Он не упустил момент — его свободная рука легла на её колено. Просто легла, не двигаясь, но сам факт этого прикосновения обжёг, как удар тока.

Сзади снова зашептались. Теперь она различала два голоса: один — наглый, торопливый, тот самый, что уже называл её slyuha — звучал ближе, почти над ухом; второй — более низкий, с ленцой — отвечал реже, но когда отвечал, первый довольно хмыкал. Слов она не понимала, но в интонациях читалось: дележка. Они обсуждали её, как обсуждают добычу — кому первому, кому сколько, и сойдутся ли в цене.

— Jarko? — спросил он, и было непонятно, то ли это русское «жарко», то ли турецкое слово, случайно совпавшее по звучанию.

— Жарко, — прошептала она, не узнавая собственный голос.

— Jarko, — повторил он удовлетворённо, и его ладонь сдвинулась на сантиметр выше. — Very jarko.

Он говорил это, как заклинание, и его рука двигалась дальше — медленно, но неумолимо. Сзади снова зашептались. Наташа почувствовала, как чьи-то пальцы коснулись её шеи — легко, будто случайно, убирая упавшую прядь. Но пальцы задержались, прошлись по линии плеча, скользнули под бретельку сарафана. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Soska... — выдохнул голос сзади прямо ей в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу.

Слово было русским, но исковерканным, произнесённым с таким акцентом, что она едва узнала его. «Соска». И в этот же момент руки сзади накрыли её грудь поверх сарафана и грубо сжали, нащупывая соски. Наташа закусила губу, чтобы не застонать.

Мехмет тем временем наклонился к самому её уху. Его губы почти касались мочки, и он зашептал — мешая английский, турецкий и отдельные русские слова, которые, видимо, выучил специально для таких случаев:

— TI... Russian. Sami krasivi. Самый jarko. — Он запнулся, подыскивая слово, и вдруг выдохнул: — Podstilka...

Она сжалась. Это было унизительно. И возбуждающе до дрожи. Blyad и slyuha она уже слышала, но podstilka оказалось чем-то новым — самым грязным из всего, что они знали, — и от этого слова низ живота вдруг свело короткой, почти болезненной судорогой желания. Каждое его слово било в самую точку, минуя сознание и отзываясь где-то глубоко внутри.

—Ti muzh... — Мехмет кивнул в сторону передней части автобуса и перешёл на ломаный английский: — He no see. He no know. You relax. You... Nataşa.

Если бы ты только знал, что он, возможно, смотрит прямо сейчас, — мелькнуло у неё в голове. И эта мысль не испугала, а подхлестнула. Она представила, как Дима сидит там, впереди, сжимая побелевшими пальцами край сиденья — и от этого образа между ног стало ещё горячее.

И Мехмет действительно ошибался. Дима видел достаточно — и этого хватило, чтобы кровь застучала в висках.

Дима действительно сидел на откидном сиденье почти у самой кабины водителя — его посадили туда, потому что он зашёл последним. Место было неудобным, но у него имелось одно преимущество, о котором он понял не сразу: широкое, старомодное зеркало для наблюдения за салоном — из тех, что крепят под потолком в туристических автобусах, — отражало всё. Весь проход. Все ряды. До самого последнего.

Сначала он просто смотрел в окно, пытаясь унять раздражение от духоты и толкотни. Но потом его взгляд случайно зацепился за отражение — и он замер. Там, в глубине салона, его жена сидела в окружении трёх турков. Один — рядом, двое — сзади. И то, как они на неё смотрели, не оставляло сомнений.

Дима хотел встать. Хотел пойти туда и сказать: «Эй, это моя жена». Но тело не слушалось. Вместо этого он лишь глубже вжался в сиденье и продолжил смотреть. Он видел, как Мехмет положил руку на спинку её кресла. Видел, как его пальцы коснулись её плеча. Видел, как сзади чьи-то руки убрали прядь волос с её шеи. Видел, как чужие ладони легли на её грудь и сжали.

И член Димы встал так быстро и так сильно, что стало почти больно. Он чувствовал, как ткань брюк натянулась, как пульсирует кровь в висках и в паху одновременно. Он не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Он только смотрел — и задыхался от возбуждения, смешанного с чем-то, похожим на благоговейный ужас.

Водитель — пожилой турок с седыми усами и обветренным лицом — перехватил его взгляд в зеркале. Проследил, куда смотрит этот русский муж. И тоже увидел: его жену лапают трое. Увидел, как она откинула голову, как подалась грудью вперёд, как чужие руки сжимают её соски.

Водитель хмыкнул. Коротко, понимающе. И, не отрывая глаз от дороги, негромко произнёс — то ли себе, то ли Диме:

— Nataşa...

Дима вздрогнул. Он не знал турецкого, но интонация этого слова была универсальной. Так говорят не о женщине. Так говорят о добыче. О той, которая доступна. О той, которая хочет.

И самое страшное — самое возбуждающее — было в том, что водитель оказался прав.

Наташа ничего этого не знала. Она слышала только шёпот Мехмета, чувствовала только руки — спереди, сзади, отовсюду. И когда третий турок прошептал ей в другое ухо:

— Davay, davay, Nataşa... Blyad...

...она окончательно плюнула на всё и дала себе волю. Желание, которое жгло её с той самой минуты, как она разглядела очертания его члена под тканью, стало невыносимым. Она резко, по-хозяйски, запустила правую руку вниз, к поясу его штанов. Пальцы нащупали резинку, нырнули под неё — и она ошеломлённо замерла. Никаких трусов. Только горячая, гладкая кожа и сразу — он. Её ладонь легла на ствол, и она тихо, сквозь зубы, охнула. Член был огромный — толстый, как запястье, и такой длинный, что она едва смогла обхватить его пальцами.

Мехмет замер на секунду, явно не ожидавший такой прыти, а потом его губы растянулись в довольной ухмылке. Он чуть приподнял бёдра, помогая ей, и Наташа, не теряя ни секунды, вытащила его член наружу. Тяжёлый, смуглый, с набухшими венами и влажно блестящей головкой, он лёг ей в ладонь как влитой. Сзади раздались одобрительные смешки и быстрый шёпот по-турецки — приятели Мехмета оценили зрелище.

Наташа начала дрочить его — медленно, с оттяжкой, наслаждаясь каждым движением. Её наманикюренные пальчики скользили по бархатистой коже, сжимались у основания, снова поднимались к головке, собирая выступившую смазку. Член пульсировал в её ладони, тяжёлый и горячий, и от одной мысли, что она держит в руке такое сокровище, низ живота заливало новой волной жара. Она ускорила темп, чувствуя, как Мехмет начинает часто и глубоко дышать, как его бёдра подрагивают в такт её движениям.

Сзади турки, заметив, что происходит, одобрительно зашептались, а чьи-то руки ещё настойчивее сжали её грудь, нащупали соски и принялись грубо их пощипывать. Третий — тот, что сидел прямо за ней — просунул руку между спинкой и сиденьем и коснулся её поясницы, а затем скользнул пальцами под резинку трусиков сзади, прошёлся по ягодицам, сжал.

Наташа стонала сквозь зубы, но продолжала работать рукой — всё быстрее, всё жёстче. Она чувствовала, как член в её ладони набухает ещё больше, как напрягается каждая вена. Мехмет вдруг замер, вцепился пальцами в её плечо и сдавленно выдохнул что-то по-турецки. И в следующую секунду горячая, густая струя ударила ей по бёдрам. Она вздрогнула, но руку не убрала — продолжала дрочить, выжимая из него всё до последней капли. Сперма текла по её загорелой коже, стекала вниз, капала на сиденье. Мехмет кончал долго, толчками, и каждый новый выплеск сопровождался его хриплым стоном и восхищённым шёпотом сзади.

Когда всё закончилось, Наташа убрала руку и растерянно посмотрела на свои бёдра. Сперма уже начала подсыхать, оставляя белёсые дорожки на загорелой коже. Она быстро огляделась — никто из передних рядов не оборачивался, все были заняты своими делами. Тогда она, стараясь двигаться как можно незаметнее, стянула с себя трусики — те самые, что и так уже были безнадёжно мокрыми после всего, что с ней делали. Скомкала их и, морщась, принялась вытирать липкие подтёки с бёдер. Ткань мгновенно пропиталась спермой, стала скользкой и тяжёлой. Кое-как приведя себя в порядок, она сунула испачканные трусики в кармашек рюкзака.

Это было дико. Это было неправильно. Но именно поэтому она не могла остановиться.

Мехмет тем временем заправил свой всё ещё внушительный член обратно в штаны и, наклонившись к её уху, прошептал:

— Good blyad. Very good. Tatlı blyad.

И она не нашла в себе сил возмутиться. Потому что в эту минуту это было правдой.

— Welcome to Turkey, — сказал Мехмет с ухмылкой и подмигнул.

Наташа поправила сарафан дрожащими руками. Трусиков на ней больше не было, и она чувствовала себя абсолютно голой под тонкой тканью. Между ног всё ещё пульсировало. Она боялась посмотреть на себя в зеркальце — наверняка щёки пылают, а глаза блестят, как у нашкодившей кошки.

Автобус начал тормозить. За окном показались ворота отеля — белые арки, пальмы, фонтан. Гид объявил прибытие, и туристы зашевелились, потянулись к полкам с ручной кладью.

Наташа встала на ватных ногах. Мехмет галантно пропустил её вперёд, и когда она протискивалась мимо него, его ладонь снова легла на её ягодицу и откровенно сжала.

— Evening... disko... — шепнул он ей в затылок, и она услышала, как он мучительно подбирает слова. — You come. Basseyn. Music. We dance. Then... more. — Он помолчал и добавил со смаком: — Nataşa.

Она ничего не ответила, но по тому, как дрогнули её ресницы, он понял: придёт. Она двинулась к выходу по узкому проходу, и с каждым шагом чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно ползёт капля — та самая, которую она не успела вытереть. Горячая, густая, она скользила вниз, и от этого ощущения — тайного, постыдного, но такого восхитительного — Наташу снова бросило в жар.

У выхода из автобуса её ждал Дима. Он выглядел сонным и немного растерянным — но Наташа слишком нервничала, чтобы заметить, каким напряжённым был его голос и как он старательно отводил глаза от её бёдер.

— Ну как доехала? — спросил он, забирая у неё рюкзак. — Я там чуть не уснул под рассказы гида.

— Нормально, — ответила Наташа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Трясло немного.

Дима кивнул и вдруг задержал взгляд на её ногах. Наташа проследила за его взглядом и похолодела: на внутренней стороне бедра, там, где она второпях вытиралась трусиками, остался белёсый, уже подсыхающий подтёк. Маленький, но заметный. Она замерла, не в силах ни оправдаться, ни прикрыться.

Дима смотрел на этот след несколько долгих секунд. Его кадык дёрнулся. Он поднял глаза на жену — и в них Наташа увидела не гнев, не обиду, а что-то совсем другое. Тёмное, жадное, голодное. То самое, что она видела в самолёте. То самое, что она теперь узнавала безошибочно.

Он ничего не сказал. Просто перевёл взгляд на её бёдра, которые теперь не прикрывали даже трусики, и шумно, прерывисто выдохнул.

— Пойдём, — сказал он наконец хрипловатым голосом и взял её за локоть. — Регистрация сейчас закроется.

И они пошли к стойке регистрации, а Наташа чувствовала, как взгляды трёх турков жгут ей спину, как липнет к бёдрам подол сарафана, и как пальцы мужа на её локте сжимаются чуть сильнее обычного. Она знала: это только начало. Отпуск обещает быть жарким. И она уже знала, как они будут называть её весь этот отпуск.

Nataşa.