Регистрация и пляжное откровение

Стойка регистрации оказалась забита народом. Полтора десятка разгорячённых, уставших после перелёта туристов толпились в очереди, обмахиваясь буклетами и паспортами. Дима крепче сжал локоть Наташи и потянул её в хвост очереди.

Наташа и без того чувствовала себя выставленной напоказ. Юбка всё ещё сидела низко на бёдрах, а под ней ничего не было — трусики, скомканные, лежали в рюкзаке, и хотя сарафан был из не просвечивающей ткани, ей казалось, что все вокруг знают: под ним пусто. Соски, напрягшиеся от кондиционированной прохлады, предательски проступали сквозь тонкий трикотаж. А на внутренней стороне бедра по-прежнему подсыхал тот самый след — белёсый, липкий, как клеймо.

Пожилой мужчина в светлых брюках и рубашке-поло, стоявший чуть впереди, обернулся. Типичный немец: седые виски, аккуратная стрижка, очки в золотой оправе. Его взгляд, поначалу беглый, задержался на груди Наташи, скользнул ниже, по животу, и вдруг замер — он заметил. Наташа проследила за его взглядом: подол сарафана снова задрался, прилипнув к бедру ровно на том месте, где расплывался потёк. Немец поджал губы, втянул воздух сквозь зубы и поднял на неё глаза — уже другие. Не просто любопытные, а понимающие, оценивающие.

Наташа вспыхнула, но не отвела взгляда. Напротив, чуть вздёрнула подбородок, выдерживая его взгляд. Ей вдруг стало тесно в очереди, душно. Она повернулась к Диме:

— Я быстро в туалет, — шепнула и, не дожидаясь ответа, выскользнула из очереди.

Туалетная комната оказалась просторной, с общим залом, где стояли раковины под большим зеркалом, и рядом кабинок. Наташа шагнула к раковине, задрала подол, включила воду и принялась осторожно смывать след с бедра. Холодная вода немного успокоила разгорячённую кожу.

Дверь позади неё мягко открылась.

Она подняла глаза на зеркало: в отражении стоял тот самый пожилой немец. Он смотрел на неё, как на блюдо в витрине: жадно, уверенно, с какой-то стариковской бесцеремонностью. Губы его шевелились, бормоча что-то по-немецки — из обрывков она разобрала только «wunderbar» и «schlampe». Сердце ухнуло куда-то в живот.

Он подошёл вплотную и без предисловий положил ладонь на её ягодицу, сжал. Наташа резко обернулась, инстинктивно толкнула его в грудь.

— Вы что себе позволяете?! — голос прозвучал сдавленно, без настоящей злобы.

Она упёрлась ладонями в его рубашку, но немец, вместо того чтобы отступить, задышал чаще, забормотал громче, вжимая её в край раковины. Его пальцы шарили по её бедру, задирая юбку ещё выше.

В голове у неё на мгновение вспыхнула мысль позвать на помощь, закричать, но вместо этого по телу прошла горячая волна — та самая, знакомая, стыдная и сладкая. Она поймала своё отражение в зеркале: глаза блестят, грудь высоко вздымается, щёки пылают. И вместо того, чтобы закричать, она мягко, но решительно оттолкнула его обеими руками, заставив отступить на шаг. Улыбнулась — медленно, загадочно. Провела кончиком языка по верхней губе. Послала воздушный поцелуй. И, одёрнув подол, выскользнула за дверь.

Немец остался стоять у раковины, тяжело дыша. Поправил очки, провёл ладонью по лбу. В паху ныло. Он смотрел на закрывшуюся дверь и всё ещё чувствовал под пальцами эту упругую ягодицу, видел эти наглые, смеющиеся голубые глаза. «Verdammt», — выдохнул он сквозь зубы. Роскошная красотка. Шлюха. Он должен её получить. Чего бы это ни стоило.

Когда Наташа вернулась к очереди, сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Дима как раз подошёл к стойке — наконец-то подошла их очередь. Его оформлял молодой парень в голубой униформе отеля. Рядом с ним, вальяжно облокотившись о стойку, стоял Мехмет. Тот самый. Наташа узнала его сразу — эти длинные пальцы, этот оценивающий прищур. Тот, кто лапал её в автобусе. Тот, кто оставил тот самый след на бедре.

Мехмет скользнул по ней взглядом, узнавая, и ухмыльнулся — медленно, по-хозяйски. Потом наклонился к парню за стойкой и шепнул что-то. Парень хмыкнул, кивнул, и теперь оба смотрели на неё с откровенным интересом. Молодой даже подмигнул ей.

Дима, занятый паспортами, ничего не заметил.

— У нас для вас небольшой сюрприз, мистер и миссис, — произнёс парень с той самой идеальной улыбкой, протягивая ключ-карту. — Ваш номер повышен до улучшенного. Большая терраса, вид на море. Приятного отдыха.

— Потрясающе! — Дима просиял, забирая карту. Наташа рассеянно кивнула, всё ещё переваривая то, что случилось в туалете, и то, с каким видом смотрел на неё Мехмет. Мысли путались, тело гудело. Она посмотрела на мужа почти резко:

— Идём скорее. Я хочу на пляж. Сейчас же.

В номере она, едва бросив сумку, распахнула чемодан и достала то самое бикини — чёрное, с крошечными треугольниками на тонких верёвочках и золотой вставочкой между грудей. Трусики — чёрные, с лямочками, сидящие низко на бёдрах, открывающие ягодицы почти полностью. Встала перед зеркалом, стянула сарафан через голову.

Дима сидел на краю кровати, делая вид, что изучает буклет отеля, но она знала: он смотрит. Чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах.

Она нарочно медлила. Поправила треугольники лифа так, чтобы они выгодно поддерживали и выставляли напоказ её массивные, пышные груди, а золотая вставочка между ними ловила свет и притягивала взгляд. Верёвочки врезались в бока, подчёркивая округлость. Проверила, как сидят трусики — лямочки мягко облегали бёдра, оставляя ягодицы полностью открытыми, лишь тонкие полоски ткани обозначали, что на ней вообще есть купальник.

Она поймала отражение мужа в зеркале: он уже не прятался за буклетом, а глядел прямо на неё, губы чуть приоткрыты. Наташа медленно провела ладонями по бокам, спускаясь от талии к бёдрам, и чуть улыбнулась его отражению. Дразнила. И знала, что он понимает это.

— Готова, — объявила она, накинув прозрачную тунику, и первой вышла из номера.

Пляж встретил их полуденным зноем и гомоном голосов. Едва Наташа скинула тунику и опустилась на лежак, как почувствовала на себе взгляды. Они липли к ней, как горячий воздух: мужчины у бара, спасатель на вышке, компания немцев на переднем ряду — среди них и тот самый, давешний немец. Она не стала дожидаться, пока Дима устроится. Поднялась и пошла к воде.

Зашла по колено, по пояс, оттолкнулась и поплыла. Волны были мягкими, ленивыми, она запрыгала на месте, подставляя лицо солнцу — и тут верёвочка лифа соскользнула с плеча. Наташа попыталась подхватить её, но волна толкнула сильнее, и вторая верёвочка лопнула под напором воды. Она ахнула, когда лёгкий чёрный треугольник с золотой вставочкой сорвало с груди и понесло прочь. За ним, через мгновение, последовал и второй. Чёрные треугольники мелькнули на гребне волны и скрылись из виду — кормить акул.

Наташа инстинктивно прижала руки к груди, сжав огромную, пышную плоть. Оглянулась: на пляже замерли. Мужчины — и турки, и немцы — все уставились на неё. Тот самый пожилой немец привстал с лежака, его глаза жадно впились в неё. Спасатель на вышке перегнулся через перила — и тут Наташа узнала его. Один из тех, кто ехал с ними в автобусе. Тот, кто сидел через проход и пялился на неё, пока другой лапал её под юбкой. Его лицо она запомнила — молодое, смуглое, с наглым прищуром. И сейчас он смотрел на неё так же — узнавая, оценивая, предвкушая.

И от этого узнавания вместо смущения внутри вспыхнул пожар. Она поймала взгляд мужа: Дима сидел на лежаке неподвижно, но она видела — он не дремлет. Его глаза были открыты, и он смотрел. Смотрел прямо на неё.

И тогда она опустила руки.

Медленно, словно нехотя, позволила ладоням соскользнуть с груди и упасть вдоль тела. Вышла из воды, гордо расправив плечи, сверкая своими массивными «бидонами» навстречу десяткам жадных глаз. Капли воды стекали по коже, по животу, по бёдрам. Она шла к лежаку неторопливо, покачивая бёдрами, и не опускала глаз. Грудь колыхалась в такт шагам — огромная, полная, с крупными розовыми сосками, которые сжались от прохладной воды и теперь вызывающе торчали, притягивая взгляды.

Когда она приблизилась, Дима поспешно потянулся за полотенцем, но она заметила: его шорты предательски топорщились. Стояк. Он пытался прикрыть его, но было поздно. Наташа улыбнулась — уголками губ, едва заметно, — и принялась вытираться. Мокрая туника, которую она накинула на плечи, стала почти прозрачной и не скрывала ничего.

Дима молчал. Только шумно выдохнул и отвёл взгляд — но не в сторону, а вниз, на свои руки, словно пытаясь справиться с собой.

— Пойду ополоснусь, — бросила Наташа и, не дожидаясь ответа, направилась к душевым кабинкам в дальнем конце пляжа.

Кабинки были бамбуковыми, увитыми зеленью. Внутри пахло нагретым деревом и солью. Наташа задвинула дверцу и на секунду замерла, прислушиваясь к гулу волн и отдалённой музыке с пляжа. Руки сами потянулись к бёдрам. Она подцепила лямочки трусиков, медленно стянула их вниз, открывая гладко выбритый лобок. Переступила через чёрную ткань, оставшись совершенно голой. Включила воду, подставила лицо под прохладные струи, закрыла глаза.

Пальцы, словно сами собой, скользнули вниз, туда, где между ног было горячо и влажно — и это была не только морская вода. Она коснулась чувствительных складочек, чуть надавила, представляя всё разом: жадную ладонь немца на ягодице, пристальный взгляд Мехмета у стойки, мужа, который смотрел на неё с голодным выражением, когда она шла к нему голой через весь пляж. Этот спасатель — тот самый, из автобуса, — как он перегнулся через перила, как узнал её и ухмыльнулся... Она раздвинула ноги чуть шире, пальцы заскользили увереннее, дыхание стало чаще. Внутри всё пульсировало, сжималось, требовало разрядки.

***

Дима остался на лежаке. Проводил её взглядом — мокрая туника облепила ягодицы, просвечивая насквозь, — и шумно выдохнул. Шорты всё ещё топорщились, и он прикрыл их свёрнутым полотенцем, надеясь, что никто не заметил. В голове шумело. Он прокручивал в памяти, как она шла к нему из воды — голая, с гордо поднятой головой, с этими своими огромными, колышущимися грудями, — и чувствовал, как в паху снова тяжелеет. Он попытался отвлечься: взял телефон, пролистал ленту, но картинка не уходила. Его жена. Голая. Перед десятками мужиков. И он не испытал ни капли злости — только дикое, тёмное возбуждение.

Он решил подождать, пока стояк спадёт. Ждал, листая новости, не вчитываясь. Минуты текли. Возбуждение не проходило — напротив, мысли о Наташе там, в душевой, одной, под струями воды, только распаляли его. Он потерял счёт времени. То ли десять минут прошло, то ли пятнадцать. Наташа не возвращалась. И он понял: больше не может сидеть на месте. Надо ополоснуться. Просто ополоснуться. Он поднялся, натянул футболку поверх плавок, чтобы скрыть всё ещё заметное возбуждение, и пошёл к кабинкам.

Их было пять или шесть в ряд — бамбуковые, увитые зеленью, с лёгкими дверцами. В какой из них скрылась Наташа, он не заметил. Да и не хотел выслеживать — просто выбрал свободную, предпоследнюю, зашёл внутрь и включил воду.

А через несколько секунд услышал.

Сначала — ритмичный скрип бамбуковой перегородки. Мерный, влажный, ни с чем не сравнимый звук. Дима замер. Сердце бухнуло где-то в горле. Он выключил воду, чтобы лучше слышать, и прислушался.

Скрип. Ещё скрип. И женский стон — сдавленный, приглушённый, словно она закусывала губу или прижимала ладонь ко рту. Но даже сквозь это он прорывался — высокий, захлёбывающийся, полный такого откровенного наслаждения, что у Димы мгновенно пересохло во рту.

А потом — мужской голос. Низкий, гортанный, с этим характерным турецким акцентом. Он нашёптывал что-то, перемежая слова с влажными шлепками тел. Дима разобрал только «gzel» и «sıcak», но интонация была безошибочной — грязной, по-хозяйски уверенной. Так разговаривают с женщиной, которую берут, а не просят.

Кровь прилила к лицу, к паху. Член дёрнулся так сильно, что стало почти больно. Дима осторожно, стараясь не шуметь, придвинулся к перегородке. Между бамбуковыми планками были крошечные зазоры — не щели даже, а так, игра света и тени. Он припал глазом к одной из них.

И увидел.

Смуглое плечо, блестящее от пота или воды. Мужская рука с длинными пальцами, вжимающая женское тело в стену. Край бедра — загорелого, округлого, с тонкой полоской от купальника. И движение — ритмичное, глубокое, размашистое. Он не видел лиц. Только тела, сплетённые в одном ритме, только то, как женские пальцы скребли по бамбуку, как спина выгибалась навстречу каждому толчку.

И эта неопределённость — она не ослабляла возбуждение, а, наоборот, разжигала его до какого-то животного, первобытного предела.

Дима стоял, вцепившись пальцами в бамбуковую планку, и не мог оторваться. Его мозг лихорадочно дорисовывал картинку. Это могла быть Наташа. Его Наташка, его жена. И вот она сейчас там, за стеной, прижатая к бамбуку, с задранной туникой, и какой-то смуглый спасатель вбивается в неё по самые яйца, а она стонет и выгибается, как последняя давалка.

В голове у него, подстёгнутые этими звуками, вспыхнули картинки — его старые, тайные фантазии. Вот Наташа на пустынном пляже, и трое подвыпивших хулиганов зажимают её у лежака: один держит за волосы, другой раздвигает ей ноги, третий уже расстёгивает шорты... Вот она в кабинете его руководителя — строгого, лысоватого, с вечно влажными губами, — сидит на краю стола, задрав юбку, а тот стоит у неё между колен... Вот они после годовщины в ресторане: владелец кафе, немолодой грек с волосатыми руками, зажимает её в подсобке среди коробок с вином, и она, пьяная и податливая, сама тянется к его ремню...

От этих образов Дима чуть не застонал сам.

Шлепки за стеной стали чаще, громче. Женщина вскрикнула — уже не сдерживаясь, — и этот крик прошил Диму насквозь, от затылка до паха. Мужчина зарычал что-то гортанное, и Дима, уже не в силах терпеть, стянул плавки. Обхватил себя ладонью — член был твёрдым, как камень, и влажным от смазки. Он начал двигать рукой в такт скрипу перегородки. Быстро, жадно, не сводя глаз с мелькающих в зазоре тел.

Он представлял, как этот турок берёт её — грубо, по-хозяйски, без предисловий. Как она отдаётся ему, забыв обо всём. Как её сисяндры — те самые, огромные, которые он видел сегодня на пляже, — колышутся в такт толчкам. Как она шепчет «ещё» или «давай» — или просто стонет, не в силах вымолвить ни слова.

Женщина за стеной вскрикнула громче, на самой высокой ноте, и этот звук стал последней каплей. Дима, закусив губу до боли, кончил — сильно, содрогаясь всем телом, в тот самый момент, когда из соседней кабинки донёсся сдавленный, протяжный стон финала. Он сполз по стене, тяжело дыша, упираясь лбом в нагретую солнцем бамбуковую планку. Вода всё ещё лилась где-то рядом, смывая следы. Мысли путались.

Он не знал, кто эта женщина. Но он знал, что хочет ещё. Хочет снова это услышать. Увидеть. Почувствовать.

Когда дыхание выровнялось, он торопливо ополоснулся, натянул плавки и футболку. Выглянул из кабинки — поблизости никого. Точнее, никого знакомого: две немки в парео шли к лежакам, какая-то пара выходила из дальней кабинки, смеясь. А чуть поодаль, у соседнего ряда, женщина в синем купальнике накидывала на плечи тунику. Он замер, вглядываясь: талия, бёдра, мокрые волосы — всё очень похоже. Но она стояла спиной, и из-под туники виднелся черный треугольник бикини — точь-в-точь как у Наташи. Только у Наташи ведь только что не было лифа — его унесло волной. Или у неё с собой был запасной? Он не знал. Женщина поправила волосы и пошла к лежакам, не оборачиваясь. А из другой кабинки как раз выскользнула ещё одна — тоже в синем купальнике, тоже загорелая блондинка. Дима нахмурился. Чёрт их разберёт. Он выждал ещё полминуты и двинулся следом, стараясь не догонять.

Наташа уже сидела на лежаке, заворачиваясь в полотенце. Она подняла на него глаза — спокойные, с лёгкой пволокой, — и улыбнулась.

— Ты чего так долго? Я уже замёрзла.

— Очередь была, — соврал он, опускаясь на соседний лежак. — В душевые.

— Да? — она чуть склонила голову, и в её голосе ему почудилась ирония. — А я думала, там пусто.

Дима промолчал. Он смотрел на неё и пытался найти хоть какую-то зацепку: сбитое дыхание, румянец, дрожь в коленях. Но Наташа выглядела совершенно обычно — разве что слишком расслабленной, слишком довольной. Впрочем, это можно было списать на солнце и море.

Наташа, в свою очередь, разглядывала мужа. Его футболка прилипла к мокрой груди, волосы были влажными, а на лице застыло то самое выражение, которое она уже видела сегодня — тёмное, голодное, но теперь с оттенком растерянности. Он явно не был уверен. И она не собиралась ему помогать.

— Ну что, ещё купаться или пойдём? — спросила она, потягиваясь.

— Пойдём, — он поднялся слишком поспешно. — Хватит на сегодня.

Они собрали вещи и пошли к отелю. Наташа шагала чуть впереди, и Дима смотрел на её покачивающиеся бёдра, на мокрые завитки волос на шее, на тонкие завязки купальника, и думал о том, что этот отпуск будет совсем не таким, как они планировали. И это было прекрасно.

У выхода с пляжа им встретился Мехмет. Он стоял, прислонившись к пальме, и лениво улыбался. Когда Наташа проходила мимо, он чуть склонил голову и негромко произнёс:

— Хороший день, Nataşa.

Она не обернулась. Только улыбнулась — той самой улыбкой, которую Дима уже начинал узнавать. Улыбкой женщины, которая только что открыла для себя что-то новое. Что-то запретное. Что-то, от чего она больше не собиралась отказываться.

Дима заметил эту улыбку. Заметил и то, как Мехмет проводил её взглядом — по-хозяйски, оценивающе. И вдруг понял: этот турок знает его жену. Знал ещё до того, как они вошли в отель. И от этой мысли внутри снова шевельнулось что-то тёмное и возбуждающее.

Они поднялись в номер. Наташа сразу прошла в душ — на этот раз в их собственный, с прозрачными стеклянными стенами. Дима сидел на кровати и смотрел, как вода стекает по её телу, как она запрокидывает голову, подставляя лицо струям. Она знала, что он смотрит. И мылась чуть медленнее, чем нужно.

Когда она вышла, завёрнутая в белый халат, и села рядом с ним на кровать, между ними повисло молчание — не неловкое, а наполненное. Как перед грозой. За окном солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в золото и пурпур. Наташа смотрела на балконную дверь, на то, как ветер шевелит лёгкие шторы, и молчала. Дима сидел рядом, всё ещё влажный после душа, и чувствовал, как внутри что-то нарастает — как волна, которая должна вот-вот разбиться.

— Дима, — сказала она наконец, глядя не на него, а куда-то в сторону балкона. — Ты ведь всё видел, да? В самолёте. В автобусе. На пляже.

Он не ответил сразу. Потом кивнул.

— Видел.

И в этот момент внутри у него что-то взорвалось. Не тихо, не постепенно — а разом, как будто плотину прорвало. Все эти годы он прятал это даже от себя. Фантазии, от которых становилось стыдно. Случайные мысли, которые он загонял поглубже, стоило им мелькнуть на краю сознания. Картинки, которые вспыхивали в темноте спальни, пока Наташа спала рядом, — и которые он торопливо гасил, обзывая себя извращенцем. Он был уверен, что это навсегда останется в его голове. Грязной, постыдной тайной, о которой никто никогда не узнает.

А теперь это происходило на самом деле.

Прямо у него на глазах его жену — его красивую, пышную, желанную Наташку — лапали чужие руки. Она стонала под другим мужчиной. Она шла голой через пляж, сверкая своими роскошными грудями, а десятки мужиков пожирали её глазами. И он не испытывал ни злости, ни боли — только дикое, пьянящее, нечеловеческое возбуждение. Его опасения — что он больной, что с ним что-то не так — растворились в один миг. Его мечты — тёмные, липкие, запретные — вдруг обрели плоть. Запах. Вкус. Они сидели сейчас в этом номере, пропитанные солью и чужим потом, и это было реальнее всего, что он когда-либо чувствовал.

Он поднял глаза на жену. Она ждала. И он понял: она всё знает. Поняла раньше, чем он сам. И она не осуждает. Она готова.

— Я хочу ещё, — сказал он тихо.