1. ЕХИДНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

Майор милиции Анастасия Каменская сидела за столом в небольшом кабинете допросов районного отделения. За окном едва брезжил серый рассвет начала двухтысячных: по двору ещё валялись окурки и пустые бутылки из-под «Балтики», а где-то вдалеке уже заводились старые «Жигули». В воздухе пахло казённым табаком, дешёвым одеколоном и чуть-чуть потом.

Напротив неё, на жёстком стуле, сидел Эдуард Шарыгин — высокий, худощавый мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой и усами, которые придавали ему вид этакого провинциального ловеласа или неудавшегося артиста. Глаза у него были светлые, чуть навыкате, и постоянно улыбались, будто всё происходящее было для него забавной игрой. Он то и дело разводил руками, будто извиняясь перед невидимой публикой.

— Фамилия, имя, отчество, — сухо произнесла Каменская, не поднимая глаз от протокола. Светло-русые волосы были собраны в тугой пучок, серые глаза смотрели холодно. Форма сидела на ней идеально: китель обтягивал грудь, строгие чёрные брюки подчёркивали длинные ноги. Тридцать пять лет, и ни одной лишней морщинки — только лёгкая усталость в уголках губ.

— Эдик, — ответил он мягко, почти мурлыкая. — Просто Эдик. Шарыгин — это для паспорта. А так... Эдик. Красиво звучит, правда? Как в старых песнях.

— Шарыгин Эдуард Валерьевич. Задержан по подозрению в серии грабежей. Свидетели утверждают, что вы подходили к людям среди бела дня, что-то говорили... и те сами отдавали вам кошельки, сумки, даже золотые цепочки. Без сопротивления. — Анастасия подняла глаза. — Гипноз?

Эдик развёл руками и тихо рассмеялся.

— Гипноз... Какое громкое слово. Я просто умею разговаривать. Люди слушают. А вы, майор Каменская, умеете слушать? Или только спрашивать?

Каменская слегка нахмурилась. В его голосе был какой-то странный ритм — не песня, не стих, а будто ровный, мягкий стук метронома. Слова укладывались в такты, и каждый следующий будто продолжал предыдущий.

— Не юродствуйте, Шарыгин. Отвечайте по существу. Где вы находились 12 июня около трёх часов дня у метро «Парк культуры»?

— У метро... — Эдик задумчиво почесал бородку. — Я всегда где-то. Иногда здесь, иногда там. А вы, Анастасия... можно Настя? Вы всегда здесь. В этой форме. В этих стенах. И никогда — там, где хочется.

Она резко выпрямилась.

— Обращайтесь ко мне по званию. И перестаньте...

Он постучал пальцем по столу. Раз. Два. Три. Медленно, ровно. Тот же ритм, что звучал в его голосе.

— По званию... Майор. Хорошо. Майор Каменская. Красивая майор Каменская. Светлые волосы, серые глаза... и такая сухая. Такая правильная. А внутри... — он наклонился чуть вперёд, не переставая постукивать, — внутри жарко. Правда ведь?

Анастасия почувствовала, как что-то ёкнуло под рёбрами. Глупость. Полная чушь. Она сжала ручку сильнее.

— Прекратите этот цирк. Вы подозреваемый. Я веду допрос. Отвечайте на вопросы, или...

— Или что? — мягко улыбнулся Эдик. Палец продолжал отбивать ритм. — Запрёте? Уже. Ударите? Не ваш стиль. Вы же... голодная. Не по еде. По-другому.

Жар поднялся откуда-то снизу живота — медленно, настойчиво, будто кто-то осторожно поворачивал ручку газовой плиты. Анастасия стиснула зубы. Это невозможно. Просто психологический трюк. Она повысила голос, сделала его ещё суше, жёстче:

— Шарыгин! Я задаю вопросы. Где вы взяли деньги, найденные при задержании? Кто ваши сообщники?

Но он только улыбался и стучал пальцем. Тот же ритм. Тот же мягкий, настойчивый пульс, который теперь будто отдавался у неё в висках... и ниже.

— Деньги... — протянул он. — Деньги приходят, когда люди хотят отдать. А вы, Настя... вы давно никому ничего не отдавали. Правда? Давно никого не пускали. Давно не чувствовали, как внутри всё сжимается... и отпускает. Жар. Вот он. Уже здесь.

Она почувствовала, как щёки заливает краска. Брюки вдруг стали слишком тесными в промежности. Между ног — влажно, горячо, нестерпимо. Голос Эдика лился ровно, почти ласково, а палец продолжал отбивать тот самый ритм — тук... тук... тук... — и каждый удар будто отдавался прямо в клитор.

— Это... бред, — выдавила она, но голос дрогнул. — Вы... вы пытаетесь...

— Я ничего не пытаюсь. Я просто вижу. Вижу, как вам жарко. Как форма давит. Как хочется расстегнуть... хотя бы верхнюю пуговицу. Правда ведь, майор?

Пальцы Анастасии сами собой потянулись к кителю. Она смотрела на них словно со стороны — серые глаза расширились, губы приоткрылись. Пуговица поддалась. Потом вторая. Потом третья. Белая блузка под кителем уже не скрывала, как тяжело вздымается грудь.

Эдик улыбнулся шире.

— Хорошая девочка, майор Каменская. Ещё. Форма мешает. Снимите китель. Совсем.

Она встала. Ноги слегка дрожали. Китель соскользнул с плеч и упал на пол. Блузка последовала за ним — пуговицы сами расходились под пальцами. Бюстгальтер белый, простой, служебный — но грудь в нём уже была тяжёлой, соски твёрдые, натянувшие ткань.

— И брюки, — тихо сказал Эдик, не переставая стучать. — Медленно. Чтобы я видел.

Пальцы сами расстегнули ремень, потом пуговицу и молнию. Брюки сползли по бёдрам и упали к ногам. Остались только трусики и туфли. Анастасия стояла посреди кабинета, дыша часто, и смотрела на него огромными серыми глазами. В голове звенело. Мысли пытались кричать — «это допрос», «это задержанный», «это безумие» — но тело уже не слушалось. Жар между ног стал нестерпимым, трусики промокли насквозь.

Эдик кивнул одобрительно.

— Хорошая девочка. Теперь... руку. В трусики. Сама. Покажи мне, как ты умеешь.

Пальцы Анастасии скользнули под резинку. Она застонала сквозь зубы, когда коснулась мокрых, горячих складок. Клитор уже был твёрдым, чувствительным до боли. Она начала тереть — сначала осторожно, потом быстрее, в том же ритме, в котором стучал его палец.

— Вот так... — мурлыкал Эдик. — Сильнее. Глубже. Два пальца внутрь. Представь, что это не твоя рука. Представь, что это я. Или кто угодно. Главное — чтобы ты кончила. Здесь. Сейчас. Передо мной.

Анастасия задыхалась. Два пальца вошли легко — она была такой мокрой. Большой палец продолжал кружить по клитору. Колени подгибались. Она уперлась свободной рукой в стол, наклонилась, волосы выбились из пучка и упали на лицо. Стон вырвался громче — низкий, почти животный.

Эдик наблюдал, улыбаясь, постукивая.

— Ещё... ещё немного... Хорошая майор... Хорошая Настя... Кончай.

Оргазм накрыл её внезапно и жестоко. Тело выгнулось, внутренности сжались вокруг пальцев, с бедра потекла струйка. Она застонала так громко, что, казалось, услышат в соседнем кабинете, но в этот момент ей было всё равно. Ноги дрожали, перед глазами плыли круги, а в ушах всё ещё звучал тот самый ритм.

Когда она смогла снова открыть глаза, Эдик сидел спокойно, сложив руки на коленях. Постукивание прекратилось.

— Видите, — тихо сказал он. — Иногда люди просто... слушают. И отдают то, что хотят отдать.

Анастасия тяжело дышала, стоя перед ним почти голая, с мокрыми пальцами и стекающей по внутренней стороне бедра влагой. В голове медленно возвращалась ясность — вместе с жгучим стыдом и яростью. Но тело всё ещё пульсировало, всё ещё требовало.

Эдик мягко улыбнулся.

— Продолжим допрос, майор Каменская? Или... сначала вы оденетесь?

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Она сидела одна в своём кабинете.

За окном уже рассвело. Где-то внизу снова завыла сирена, потом стихла. В коридоре слышались приглушённые голоса и шаги — смена, обычное утро. На столе лежал закрытый протокол допроса. Шарыгин Эдуард Валерьевич. Подозреваемый в серии грабежей.

Допрос прошёл... штатно.

Скучно.

Он сидел напротив, разводил руками, улыбался своей легкомысленной улыбкой и мягко, почти иронично отказывался признавать какую-либо вину. Никаких подробностей, никаких имён, никаких объяснений. Только общие фразы вроде «я просто разговаривал» и «люди сами решают, что им делать». Ни намёка на гипноз, ни одной попытки давить или очаровывать. Только взгляд. Иногда он смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В этих взглядах было что-то странное — то ли собственническое, то ли искушающее, будто он знал о ней больше, чем должен был знать незнакомый задержанный.

Анастасия откинулась на спинку кресла. Форма всё ещё сидела идеально: китель застёгнут, брюки строгие, волосы в пучке. Ничего не произошло. Абсолютно ничего. И всё же...

Она невольно представила: а что, если бы он и вправду владел даром гипноза? Если бы тот ритм в голосе, те постукивания пальцем действительно могли подчинить волю? Если бы он вдруг приказал ей встать, расстегнуть китель, снять блузку, спустить брюки... и сунуть руку себе в трусики прямо здесь, напротив него?

Образ возник мгновенно и с пугающей яркостью. Она увидела себя — стоящую почти голой посреди кабинета, с мокрыми пальцами между ног, стонущую, пока он улыбается и говорит то самое:

«Хорошая девочка, майор Каменская».

Жар ударил в низ живота так резко, что Анастасия едва не ахнула вслух. Трусики мгновенно стали влажными. Она стиснула бёдра, пытаясь отогнать мысль, но та только крепла. Фантазия разворачивалась дальше, деталь за деталью: как она подчиняется, как пальцы скользят внутрь, как оргазм накрывает её прямо на глазах у задержанного...

Рука сама собой опустилась под стол.

Пальцы нащупали молнию брюк, расстегнули её. Потом скользнули под резинку трусиков. Анастасия никогда в жизни не делала ничего подобного на работе. Никогда. Но сейчас сдерживать себя было невозможно. Клитор уже набух, складки были горячими и скользкими. Она провела по ним медленно, потом быстрее, прикусив губу, чтобы не застонать.

В голове вдруг всплыла ещё одна фраза — будто услышанная, хотя он ничего такого не говорил:

«А когда вы скажете охранникам отвести меня обратно в изолятор, вы забудете всё произошедшее. Вам будет казаться, что наш разговор был абсолютно невинным, я просто отказался взять вину на себя и дать комментарии. Но, оставшись наедине с собой, вы начнёте фантазировать. И в этих фантазиях вспомните произошедшее — но чувствуя, будто выдумываете это. Вспомните и фразу „Хорошая девочка майор Каменская“, которая просто сведёт вас с ума и заставит течь речку меж ваших ножек».

Анастасия замерла на мгновение. Сердце колотилось. Именно так всё и случилось. Именно так.

Она резко ускорила движения. Два пальца вошли глубоко, большой палец яростно кружил по клитору. Бёдра дрожали, дыхание стало рваным. Фантазия и реальность слились: она снова видела его улыбку, слышала ритмичное постукивание, чувствовала, как он смотрит на неё — собственнически, насмешливо, победно.

«Хорошая девочка... майор Каменская...»

Оргазм ударил через полминуты — жёсткий, почти болезненный, такой сильный, что перед глазами потемнело. Она согнулась над столом, свободной рукой вцепившись в край, и глухо, сквозь стиснутые зубы, простонала. Влага хлынула на пальцы, на трусики, на внутреннюю сторону бёдер. Ноги тряслись. В ушах всё ещё звучал тот самый ритм.

Долгое время Анастасия просто сидела, тяжело дыша, глядя пустыми серыми глазами на закрытый протокол. Потом медленно вынула руку, вытерла пальцы о платок, застегнула молнию.

За дверью кто-то прошёл. Обычный рабочий день. Обычный кабинет. Обычный допрос, который ничего не дал.

Только почему-то между ног всё ещё пульсировало. А в голове, как навязчивый мотив, крутилась одна-единственная фраза.

Та самая.

2. ПОПЫТКА ПОВТОРА

Майор Анастасия Каменская сидела в специально подготовленном помещении для допросов. Между ней и задержанным стояла плотная непрозрачная стена с узким прямоугольным окошком — почти как в старых кассах сберегательных банков. Сквозь него был виден только фрагмент лица Эдуарда Шарыгина: глаза, усы, бородка, чуть-чуть лба. Руки его оставались вне поля зрения. На столе перед Анастасией лежал чистый бланк протокола. В сумочке, стоявшей у ноги, тихо работал магнитофон.

Она говорила холодно, чётко, почти без интонаций:

— Настеюсь, сегодняшний разговор будет результативнее предыдущего, Шарыгин. Прошу вас не повторять прежних фокусов. Я приняла против этого меры.

Эдик помолчал несколько секунд. Потом его голос, всё такой же мягкий и чуть насмешливый, прозвучал сквозь окошко:

— Понимаю. Наверное, ещё и магнитофоном обзавелись, думаете теперь каждую фразу мою контролировать. Пребываете на стрёме, не так ли, Анастасия Павловна?

Удар пришёлся точно. Анастасия почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — слабость, почти обида на то, как легко он угадал часть её предосторожностей. Но голос она удержала ровным:

— Алертность — нормальное состояние для моей профессии. Отвечайте на вопросы. Где вы находились двенадцатого июня...

Эдик тихо усмехнулся. И произнёс совсем тихо, почти ласково:

— Хорошая девочка, майор Каменская.

Фраза ударила под дых.

Анастасия почувствовала, как по телу мгновенно разлился тот самый безумный жар. Брюки стали тесными, трусики — мокрыми за секунды. Рука сама собой потянулась вниз. Пальцы нащупали молнию, медленно расстегнули её. Ладонь скользнула внутрь, под резинку трусиков, и сразу нашла раскалённую, скользкую плоть. Она начала тереть — сначала осторожно, потом всё увереннее, глядя прямо в узкое окошко, где виднелась улыбка Эдика.

В памяти вдруг всплыл забытый эпизод прошлого допроса. Он тогда едко хихикнул и сказал:

«Знаете, Настя... слова „Хорошая девочка майор Каменская“ вообще могут стать нашим тайным паролем. Триггером. Услышав их, вы будете вспоминать каждый раз этот жар между ног, эту ненасытную похоть, этот дикий оргазм. Своё шлюшное „я“. И будете как послушная девочка слушаться своей похоти. И велений наставника в деле Эроса».

Она тихо застонала, не прекращая двигать пальцами. Прежнее «я» — серьёзная, высокостатусная майор — всё ещё существовало где-то внутри, наблюдало, ужасалось, пыталось остановить руку. Но контроля почти не осталось. Животная похоть подавляла всё. И внутри неё уже поднималась другая сущность — насмешливая, едкая, похотливая «внутренняя шлюшка», которой нравилось унижать строгую майора Каменскую каждым движением пальцев, каждой каплей влаги, стекающей по бёдрам.

Эдик продолжал смотреть сквозь окошко.

— Подойди ближе, — приказал он мягко. — Наклонись пониже. И отсоси мне.

Анастасия встала. Ноги дрожали. Она подошла вплотную к стене, наклонилась так, чтобы лицо оказалось на уровне узкого окошка. Снизу, из-за стены, показался уже твёрдый, возбуждённый член. Она открыла рот и взяла его — глубоко, жадно, чувствуя солёный вкус и жар. Одновременно рука продолжала работать между ног. Унизительность ситуации, беспомощность, ощущение, что её серьёзное «я» смотрит на всё это и ничего не может сделать, — всё это било сильнее любых ласк. Она была готова кончить в любую секунду.

Внутренняя шлюшка ликовала. Ей нравилось, как серьёзная майор нагибается перед преступником, как её губы растягиваются вокруг его члена, как слюна стекает по подбородку. Нравилось чувствовать, как высокостатусная женщина течёт от собственного унижения.

Эдик тихо смеялся сверху.

— Хорошая... девочка... майор... Каменская...

Она двигала головой быстрее, пальцами — жёстче. Оргазм уже стоял на пороге.

— А теперь, — сказал он вдруг, всё ещё улыбаясь, — вы сотрёте запись магнитофона. И воспоминания о том, что здесь произошло. Будете помнить, что магнитофон якобы забарахлил в самом начале и его якобы не удалось включить. Будете помнить, будто беседа через окошко была самой обыкновенной. А потом, оставшись одна в кабинете, снова начнёте фантазировать о гипнозе и о своей скрытой сущности. Начнёте мастурбировать. Кончите как минимум два раза, представляя своё лицо в сперме преступника. И каждый день в дальнейшем будете ублажать себя пальчиками, фантазируя о своём гипотетическом «тайном я» как о шлюшке.

Анастасия кивнула, не выпуская его изо рта. Глаза уже застилала пелена. Ещё несколько движений — и тело содрогнулось в мощном, унизительном оргазме. Она простонала прямо на его члене, сжимаясь вокруг пальцев, чувствуя, как влага хлещет по ладони.

Эдик мягко отстранился.

— Всё. Идите. И забудьте.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Когда через несколько минут охранники увели Шарыгина, майор Каменская сидела за столом с абсолютно пустым лицом. Магнитофон в сумочке молчал — что делать, бывают порой технические неисправности. В протоколе значилось: «Допрос проведён. Подозреваемый от дачи показаний отказался. Существенных сведений не получено».

А вечером, оставшись одна в кабинете, она снова опустила руку под стол. И кончила дважды — жёстко, сдавленно, представляя своё лицо, перепачканное спермой того самого мужчины с бородкой. И уже знала, что завтра будет то же самое. И послезавтра. Каждый день.

3. ШАГ В ПРОПАСТЬ

Каменская пыталась сражаться.

Каждое утро она говорила себе: это были лишь только фантазии. Допросы прошли штатно. Шарыгин просто иронично отмалчивался. Никакого гипноза, никакого ритма, никакой фразы-триггера. Всё остальное — плод переутомления, одиночества и слишком долгого отсутствия мужчины в её жизни. Серьёзная майор милиции не может быть такой. Она никогда не была нимфоманкой.

Но мысли возвращались сами.

На совещании у начальства — длинном, душном, с картами районов и отчётами о раскрываемости — она вдруг поймала себя на том, что «внутренняя шлюшка» уже шепчет. Вот бы сейчас, прямо здесь, незаметно опустить руку под стол, расстегнуть молнию брюк и начать медленно тереть себя, пока полковник что-то говорит о статистике. Представить, что кто-то из присутствующих случайно произнесёт те самые слова. «Хорошая девочка майор Каменская». И тогда она уже не сможет остановиться. Будет течь, кусать губы, кончать тихо, глядя в глаза начальству.

Анастасия резко выпрямилась, стиснула бёдра и заставила себя смотреть в бумаги. Сердце колотилось. Между ног уже было влажно.

В автобусе по дороге домой она стояла, держась за поручень, и вдруг ясно представила: вот этот незнакомый мужчина рядом, в поношенной куртке. Если бы кто-то произнёс триггер... она могла бы незаметно сунуть руку ему в штаны и дрочить прямо здесь, в толпе, глядя перед собой пустым взглядом. Или себе. Или обоим. «Тайное я» довольно мурлыкало от этой картины. Анастасия моргнула, отвернулась к окну и поняла, что трусики снова мокрые.

Такие мысли приходили по десять раз на день. На работе. В столовой. В душе. Перед сном. Каждый раз тело откликалось жаром и пульсацией, и каждый раз она проигрывала.

Тем временем срок содержания Шарыгина в изоляторе подходил к концу. Его и так удерживали дольше, чем позволяли формальности, — слишком гибко истолковали «необходимость». Улик по-прежнему не было. Завтра его должны были отпустить.

Анастасия не знала, что думать.

Вдруг он и вправду никакой не гипнотизёр? Вдруг всё — только её больные фантазии, и она постепенно сходит с ума? Но голос внутри тут же возражал: бред. Она никогда не была такой. Никогда не мастурбировала на работе, никогда не кончала, представляя лицо в сперме преступника, никогда не носила в голове триггер-фразу, от которой сразу начинало течь.

И всё же...

К вечеру она приняла решение. Неофициальное. Безобидное. Поговорить с ним ещё раз — уже не как с подозреваемым, не через окошко, а спустя минут пять после того, как его выпустят на свободу. Просто так. Уточнить пару деталей. Или... просто посмотреть ему в глаза без стены между ними.

Решение казалось разумным. Почти служебным.

Но в ту же секунду, как она его сформулировала, Анастасия почувствовала, как между ног снова разливается горячая, предательская мокрота. Трусики мгновенно прилипли к коже. «Тайное я» тихо рассмеялось внутри.

Она сидела в пустом кабинете, сжав бёдра, и понимала: она снова проиграла.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Эдик стоял у выхода из изолятора, слегка улыбаясь, когда Анастасия Каменская подошла к нему. На ней была чёрная куртка поверх формы, волосы всё ещё собраны в тугой пучок, серые глаза старались выглядеть спокойными.

— Здравствуйте, майор, — мягко произнёс он, слегка разведя руками. — Какая приятная встреча.

— Шарыгин, — кивнула она нейтрально. — Нужно уточнить пару деталей по делу. Пройдёмте.

Они отошли от здания, свернули за угол, вышли из зоны возможного наблюдения. Несколько шагов по пустынной улице начала двухтысячных — серый асфальт, редкие машины, запах бензина и сырости.

И вдруг, будто между делом, Эдик запустил руку ей под куртку. Пальцы молниеносно нашли молнию брюк, расстегнули, скользнули под резинку трусиков и сразу оказались между горячих, уже мокрых складок. Анастасия резко выдохнула, тело дрогнуло. Она была и так на самом краю — от ожидания, от мыслей, от всего, что крутилось в голове последние дни. Сопротивления почти не последовало. Только тихий стон и тяжёлое дыхание, пока его пальцы уверенно двигались внутри неё.

— Значит... это было не фантазиями, — сипло проговорила она, глядя перед собой.

Эдик тихо рассмеялся.

— Какая наивность, Настя. Ты всё же пришла. Хотя не могла не догадываться, чем это грозит твоему разуму и судьбе. Пришла, влекомая похотью, как мотылёк на свет.

Он смотрел ей прямо в глаза, пальцы не останавливались.

— На колени. И отсоси мне снова.

Анастасия опустилась. Колени коснулись холодного асфальта. Она расстегнула ему брюки, достала уже твёрдый член и взяла в рот — глубоко, жадно, почти сразу. В голове мутилось. Она чувствовала сумасшедшую, небывалую похоть, какой никогда раньше не испытывала. Это явно остатки гипноза, остаточные сессии... но прямо сейчас он ведь не гипнотизировал её? Или гипнотизировал? Она уже не была уверена.

Эдик держал её за затылок, направляя движения. Через минуту он кончил ей в рот, и она послушно сглотнула всё до капли, чувствуя, как тёплая жидкость стекает по горлу.

Он нежно провёл пальцами по её щеке.

— Властные женщины... слишком много о себе мнят. А сами тайно нуждаются в том, чтобы их укротили.

Эдик наклонился ближе, глядя ей в глаза.

— Готова ли ты? Хорошая ли ты девочка?

Голова Анастасии плыла от похоти и странных, тяжёлых чувств. Она быстро кивнула.

Он усмехнулся:

— Хорошая девочка майор Каменская.

От этих слов всё её тело будто залило изнутри раскалённой ртутью. Жар вспыхнул в самых чувствительных точках — в сосках, между ног, в низу живота — и разлился дальше. Ей хотелось стонать вслух. Она чувствовала, что готова на что угодно.

Эдик жарко шепнул ей на ухо:

— Теперь твоими тренерами будут твои подопечные. Подследственные, если точнее. Ты будешь отдрачивать — а по возможности и отсасывать — каждому половозрелому мужчине, которого подозревают в каком-либо преступлении. О, миндальничать не обязательно. Ты вполне можешь потом посадить любого из них в тюрьму. Но только после того, как сладостно отсосёшь.

Дыхание Анастасии замерло. Она осознала услышанное. Теперь она будет шлюхой. Возможно, уже не такой уж и тайной.

Сделать она ничего не могла. Её прежнее «я» ещё слабо теплилось где-то на краю сознания — ужасалось, пыталось протестовать, — но было абсолютно беспомощно. А внутри уже ликовало другое: жгучая, нестерпимая похоть и саркастический смех «тайной шлюшки».

Ничего нельзя было сделать.

Она сама этого хотела. Она знала, чем может обернуться эта встреча.

Эдик наклонился и коротко поцеловал её в лоб.

— Кто ты?

Анастасия сипло выдохнула, всё ещё стоя на коленях:

— Хорошая девочка...