Две бутылки водки марки “Пять озер” в составе целого ящика тряслись в багажнике синего Volvo Максима Ярославовича Воронина, весело позвякивая на кочках.Рядом находился еще один такой же ящик водки, ящики с алкоголем послабее и множество разных закусок. Закупился Максим Ярославович основательно.

Это был мужичок лет шестидесяти, стремительно лысеющий и полнеющий. Трудился Максим Ярославович директором библиотеки, и долгое время в его рабочей жизни не было ничего примечательного. А потом ему повезло. Библиотека получила крупный грант на закупку новой литературы. Даже не просто крупный, а в масштабе их провинциального городка просто таки огромный.

Директор, широкой души человек, первым делом решил это дело отметить. В багажнике он вез то, что посчитал необходимым для хорошего застолья. Ему никогда еще не приходилось закатывать праздники для коллектива такого масштаба, он действовал без опыта, на чистом энтузиазме, и закупался исходя из собственной щедрости.

На праздник были приглашены все сотрудники библиотеки, и каждый принимал новость о грядущем застолье с радостью и широкой улыбкой. Лишь одна сотрудница вежливо отказалась, сославшись на дела, несмотря на все уговоры директора. Звали ее Камилла Москвина. Максим Ярославович не был удивлен этим отказом, поуговаривал ее для приличия, и принял явно надуманные причины отказа. Эту женщину он находил очень красивой, но при этом холодной, нелюдимой. Что-то в ее бегающих глазах, дерганных движениях, отталкивало его, как и многих других коллег. Никто особо не расстраивался тому, что Камилла всегда старалась отгородиться от коллектива, была молчалива и насторожена.

Знатная попойка состоялась, и на следующий день всех сотрудников мучило дикое похмелье и головная боль. Несмотря на это, все были рады празднику, ведь время они провели тепло и душевно. Было обнаружено, что при всем старании объять всю широту директорского сердца коллектив оказался не в состоянии, и многое из его оптовых масштабов закупки осталось нетронутым. В том числе и целый ящик водки “Пять озер”. Было решено разделить остатки между сотрудниками. В дележку включили и Камиллу, тем более в основном застолье она не участвовала. По итогу, как она не отнекивалась, домой она отправилась с полным пакетом продуктов и, в том числе, двумя бутылками водки.

Камилла жила вдвоем с сыном и оба они к алкоголю не притрагивались. Что делать с бутылками она не знала, выбрасывать было жалко, и поэтому она просто забросила их подальше в недра холодильника.

***

Нелюдимость Камиллы распространялась не только на коллег, но и на людей в целом. Ко всем она относилась с тревогой и подозрительностью, в том числе и к своей родне. Всегда ждала подвоха. Скорее всего, она уже родилась с шаткой нервной системой. Тревога и нервозность были в ней с самого первого дня, и по мере взросления только усиливались. Камилла росла с двумя сестрами - старшей и младшей. Старшая могла отнять у нее что угодно самостоятельно, а младшая могла попросить о том же родителей. Это касалось игрушек, одежды, конфет и прочих мелочей. В каждом отдельном случае вроде бы не было ничего такого, мелкий житейский эпизод. Но родители не замечали, что один за другим эти моменты падают на благодатную почву невротического склада характера и зарождают в Камилле чувство иллюзорности и мимолетности обладания чем-либо, укрепляют постоянное чувство тревоги, ожидания, что у нее непременно что-нибудь отнимут.

Особенный след оставил случай, когда у Камиллы забрали подаренного на день рождения щенка. Это случилось через три недели после праздника, а искренне прикипеть к щенку всей душой она успела уже за первые три минуты. Забрали его, чтобы подарить на память приехавшей в гости двоюродной тетке ее отца. Камилле пообещали купить нового, только попозже. Щенка и правда купили, правда спустя три ночи безудержных рыданий бедной тринадцатилетней девчонки.

К периоду первых попыток строить отношения с парнями она подошла с одержимостью заполучить что-то, а точнее уже кого-то, кто будет принадлежать только ей, и постоянным страхом это потерять. Парней, которым выпало на долю стать жертвами ее красоты, она облепляла со всех сторон, перекрывая все поры, лишая кислорода. Она сжимала их как удав, вцеплялась, как охотничий капкан, быстро превращая их жизнь в кошмар из бесконечных приступов ревности и тотального контроля. Но, как она не старалась, как не вцеплялась мертвой хваткой, именно благодаря этой хватке все парни и торопились ускользнуть.

Один из таких парней влюбился в стройную красотку сильнее других. Он принимал ее попытки погрузить его в изолированный кокон, где она одна будет составлять для него весь мир. Терпел скандалы за каждый косой взгляд на другую. Но когда Камилла сообщила ему, что беременна, страх взял над ним верх и он сбежал. Так в жизни Камиллы появилось долгожданное счастье, единственное исключение, единственный человек, от которого она не сторонилась, а любила всей душой, единственный, кто всецело принадлежал только ей - её сын Лев.

Камилла любила сына со всей присущей ей одержимостью. Она старалась стать для него всем миром. Сначала это было естественно. Беременность доставляла ей невероятное удовольствие - она чувствовала, как внутри нее растет новая жизнь, новый человек, который принадлежит только ей. После родов малыш продолжал нуждаться в маме каждую минуту своего существования, и это грело Камиллу, она была по настоящему счастлива.

Но вскоре ее идиллия стала нарушаться со многих сторон. После первых лет, целиком посвященных заботе о малыше, когда родные всячески поддерживали новоявленную мать-одиночку, в основном финансово, ей пришлось начинать строить новую, осмысленную жизнь. Пришлось искать работу, вставать на ноги, а для этого нужно было на какое-то время расставаться с сыном. Родные помогали, родители Камиллы, ее сестры, всегда с готовностью приходили на помощь, но Камилле не нравилось оставлять сына с чужими людьми. А чужими для нее были все.

Сам мальчик тем временем стремительно взрослел. Начал проявлять самостоятельность, показывать характер, формировать собственную личность. Все это тревожило Камиллу, ей казалось, что ее связь с сыном слабеет, что она теряет его. Каждая минута, проведенная отдельно от него, причиняла ей страдания.

Чем крепче она вставала на ноги, чем самостоятельнее становился сын, тем старательнее Камилла отказывалась от помощи родственников. Она старалась свести их контакты со Львом к минимуму. И не только контакты родни, Камилла была уже умудренной опытом женщиной, поэтому старалась обволакивать Льва собой незаметно, постепенно, мягко. Она как бы вскользь критиковала всех новых друзей сына, упоминая, что лучше бы ему не связываться с плохой компанией. Сама составляла ему компанию во всех играх, на прогулках, в различных поездках на природу. Лев очень любил маму, ему нравилась ее общество, ее постоянное внимание. Камилле удавалось задуманное - постепенно в сыне тоже поселилось ощущение, что только они с мамой есть друг у друга, лишь они вдвоем против целого мира.

Все это было милыми, теплыми, крепкими отношениями заботливой мамы и любящего сына, но чем старше становился Лев, тем необычнее становились эти отношения. Камилла всегда много обнимала сына, целовала, любила по долгу прижимать его к себе, и никогда не изменяла своим привычкам. Для нее это оставалось способом показывать любовь. Но сын менялся, и со временем стал по-другому воспринимать ее ласки. Он обожал мамин запах, ее кожу, обожал крепко прижиматься к ее мягкой груди. Мамино тело стало вызывать у него в том числе и мужскую реакцию. Он сам стремился почаще обнимать и целовать ее.

Никуда не исчезло и стремление Камиллы заменять собой любые социальные контакты сына и всюду составлять ему компанию. Дошло до того, что однажды они вместе отправились в ночной клуб. Камилла нарядилась для этого соответственно случаю, очень вызывающе. Они притягивали к себе чересчур много внимания, и разницей в возрасте, и тем, как избыточно развратно выглядела Камилла. Они быстро почувствовали себя не в своей тарелке, ощутили неуместность происходящего и поспешили ретироваться.

***

Настал день, которого Камилла уже долгое время ожидала с ужасом - символический Рубикон - совершеннолетие сына. Этот мифический рубеж, по ее мнению, должен был стать знаковым. Сын окончательно обрел статус взрослого мужчины, получил официальные полномочия самостоятельно принимать важнейшие жизненные решения. И что пугало ее больше всего, она не могла представить, что это будут за решения, какой дорогой он решит пойти. Лев ни разу не упоминал желания ни уехать учиться, ни зажить самостоятельной жизнью отдельно от мамы, не дал ей ни единого повода, но она все равно, без каких-либо разумных на то причин, боялась, что сын в один миг отвернется от нее, решит, что мать ему больше не нужна, и упорхнет во взрослую жизнь, напоминая о себе лишь редкими звонками.

На дворе был октябрь, небо затянуло тучами. Небольшой дождь накрапывал уже с утра, а к вечеру прогноз обещал ливень и штормовой ветер. Погода еще больше давила на Камиллу, будто бы сильнее отягощая ее невеселые размышления о будущем сына.

Тем не менее это был важный, особенный день и Камилла считала своим долгом подчеркнуть это. Она взяла на работе отгул и с самого утра, пока сын был на занятиях, готовилась. Тщательно прибрала их уютное гнездышко - старенькую тесную хрущевку с советским ремонтом и такой же советской мебелью, громоздкими, тяжеловесными, мрачными шкафами, темными узорчатыми коврами, бордовыми обоями. У них было две комнаты - в одной, поменьше, спал сын, другая, побольше, выполняла функции зала. Там же, на большом раскладном диване, днем накрытом мрачным коричневым пледом, спала Камилла. Здесь, в зале, она и накрыла шикарный стол, ломящийся от любимой еды сына. Чтобы подчеркнуть новый, взрослый статус сына, Камилла даже совершила небывалое - купила бутылочку вина.

Камилла решила нарядиться. Она не часто обновляла гардероб чем-то праздничным, но у нее оставалось кое-что из старого. Она надела шикарное ярко-красное платье, которое купила много лет назад, еще до появления Льва в ее жизни. Несмотря на время, село оно идеально, подчеркнув стройные подтянутые формы. Белье некрасиво и чужеродно проглядывало из под платья, поэтому она решила надеть такой же старый ярко-красный кружевной комплект, купленный когда-то специально под это платье. Конечно, я надеваю это белье не для сына, говорила она себе, без белья в цвет я просто буду выглядеть нелепо. Она еще раз оглядела себя в зеркало. Перед ней стояла сногсшибательная, ухоженная женщина, с аккуратным каре из светлых волос, со стройными изгибами и приятными округлостями груди и попки, которые выгодно подчеркивал выбранный наряд. Правда, вырез у платья был слишком глубоким для семейного праздника, длина - значительно выше колен - слишком короткой, но она решила от этого отмахнуться.

Когда сын наконец вернулся домой и вошел в зал, он потерял дар речи. Не от богатого стола, а от роскошного вида мамы. Ему было не впервой замечать мамину женскую красоту. Камилла не слишком стеснялась сына. В жаркий летний период она любила носить коротенькие легкие халатики, демонстрирующие всю длину ее стройных ног, перехваченные тонким пояском, который, казалось, вот-вот может случайно соскользнуть и обнажить ее выдающуюся грудь, предназначавшиеся скорее для романтических уикендов. Не многие мамы решились бы носить при сыне такое, но не Камилла. Но в этот раз все было иначе. Это был его праздник, и Лев понимал, что мама наряжалась специально для него. Ему льстило, что она выбрала такой подчеркнуто сексуальный образ.

— Мам, ты такая... нарядная, - с запинкой произнес он. - Я тоже переоденусь.

Он убежал к себе и сменил свою повседневную одежду на белую рубашку и брюки, самое парадное что у него было. Все это время у него не выходили из головы подчеркнутые мамины изгибы, ее роскошное декольте.

Лев вернулся, они сели за стол. Мама вручила подарок - неприлично дорогой для их семейного бюджета телефон. Сначала Камилла сыпала дежурными банальностями. Желала счастья, успехов, богатства. Говорила что-то о новой ответственности. Наконец, открыли вино, стали выпивать, весело и празднично чокаясь.

Но Камилла с тревогой вглядывалась в лицо сына. Он был похож на обоих родителей, на Камиллу даже больше, но сейчас ей бросались в глаза именно отцовские черты. Если в острых скулах Камиллы, в ее пронзительно голубых глазах, было что-то аристократичное, то лицу сына сходство и с отцом придавало мягкость, округлость, сглаживало острые углы Камиллы. Вино начало давать в голову, а она успела накрутить себя так сильно, создать себе фиксацию на этой дате совершеннолетия, что ей даже казалось, будто сын меняется прямо у нее на глазах - становится более взрослым, мужественным. Она стала выспрашивать его о планах на будущее, надеясь хоть как-то унять стремительно растущую тревогу.

У Льва никаких конкретных планов на будущее не было. Он не собирался никуда уезжать, хотел просто плыть по течению, учиться дальше где-то в городе и продолжать привычную жизнь под одной крышей с любимой мамой. Но он не знал, как важно было маме именно сейчас об этом услышать, он не догадывался, что она ведет свои расспросы с конкретной целью - получить заверения о том, что они не расстанутся. Лев совсем не хотел сейчас говорить серьезно, думать о будущем, поэтому отвечал уклончиво, добавляя масла в огонь материнского беспокойства. Он впервые попробовал алкоголь и вино начинало сильно его развозить. Ему делалось хорошо и легко, он просто сидел, довольно улыбался и любовался мамой. Чем больше он выпивал, тем бесстыднее пялился на мамино декольте, и все мысли его потихоньку утекали в ее ложбинку между грудей.

Когда вино закончилось, Лев было расстроился, но потом вспомнил о тех самых бутылках водки “Пять озер”, которые маме когда-то выдали на работе. Он предложил открыть одну. Камилла не стала отказывать сыну, все-таки день был особенный, и неизвестно, выпадет ли этим бутылкам более подходящий случай. Они открыли водку и продолжили праздновать. Еды было много, водка была мягкой, времени было полно. Они выпивали не спеша, обильно закусывали, навязанные мамой беседы о будущем постепенно свелись к бессмысленной болтовне, светлым воспоминаниям. Когда первая бутылка опустела, ее место тут же заняла вторая. За праздничным столом Москвиных, на совершеннолетии Льва, две бутылки водки завершили свой извилистый путь. Их предназначением оказалось довести маму и сына до крайней степени опьянения.

На Льва алкоголь действовал как положено, расслаблял, раскрепощал, освобождал голову от лишних мыслей. Камилла же, наоборот, становилась все тревожнее, у нее путались мысли, она напрочь лишилась логики. Ей казалось, что сын может прямо сейчас начать собирать вещи. Тем временем, за окном бушевала обещанная прогнозом стихия, лило как из ведра, вспыхивали молнии, гремел гром. Деревья шумели и опасно кренились от ураганного ветра.

Лев мог думать только о маминой красоте. Он пялился на ее формы и вспоминал все их прежние объятья, все мамины глубокие наклоны в коротких халатиках, и теперь это все начинало казаться ему двусмысленным. Несмотря на то, что он еле соображал, он все-таки придумал повод для более тесного контакта с мамой - он предложил потанцевать.

Камилла восприняла эту возможность стряхнуть тревожные мысли с энтузиазмом. Она включила телевизор и нашла «Муз-ТВ». Мама и сын поднялись с дивана, рядом с которым и был разложен праздничный стол-книжка. На обоих сразу навалилось дикое алкогольное головокружение. Они кое-как, шатаясь, выбрались из-за стола на середину комнаты и поспешили найти опору друг в друге. Начались танцы под самые популярные хиты. Со стороны их пьяные дрыганья выглядели просто напросто смешно. Но друг другу они казались героями «Грязных танцев».

Наконец, заиграл медляк, чего Лев ждал с нетерпением. Пьяная пара танцевала весело и активно и успела запыхаться. Они обнялись, плотно прижались друг к другу, в том числе и ради удержания равновесия, и стали медленно раскачиваться в ритм, переводя дух.

Лев прижимал маму к себе, положив ладони ей на спину, и был целиком сосредоточен на том, чтобы медленно, незаметно и будто бы случайно опустить ладони на мамину попку. Камилла плотно обвила руками шею сына и ей стало так хорошо, что захотелось танцевать так вечно, крепко держась за сына, не размыкая рук. Ее в тот момент не смущали ни очевидное сползание рук сына ей на зад, ни твердость, упиравшаяся ей в живот через брюки и платье.

И вдруг сильнейшая вспышка света. Сначала оглушающий треск грома. Затем несколько громких шипящих щелчков. Свет погас, замолчал телевизор, и Москвины оказались в непроглядной темноте и оглушающей тишине. Молния ударила где-то совсем рядом и оставила старенькую хрущевку с хлипкой проводкой без электричества.

Камиллу и Льва качнуло, об удержании равновесия в их состоянии не могло быть и речи, и они как были, тесно обнявшись, повалились на диван. Единственной инстинктивной реакцией Льва на падение было сжать ладони, крепко ухватившись за то, что в них было - мамины мягкие податливые ягодицы.

Они продолжали лежать, крепко прижавшись друг к другу, пока темнота обволакивала их мягким одеялом. Камилла продолжала обнимать сына за шею, Лев продолжал сжимать мамин зад. Их лица находились в нескольких сантиметрах, но во внезапной темноте совершенно ничего не видели, лишь ощущали горячее, пьяное дыхание друг друга. Никто не хотел размыкать объятий. Камилле вдруг пришла пьяная мысль, что отпусти она его сейчас, и он растворится в этой темноте, покинет ее навсегда. Льву же казалось, что отсутствие маминого сопротивления его рукам означает одобрение. Под воздействием алкоголя он окончательно осмелел, поддался порыву и набросился на мамины губы с поцелуем.

Стоит упомянуть, что Камилла и раньше позволяла себе с сыном легкие, как ей казалось невинные, чмоканья в губы. Но этот поцелуй был далек от невинности. Это был первый настоящий поцелуй Льва, он действовал без опыта, но со всей страстью и юношеским напором, которые распирали его изнутри. И Камилла, не смея собственными руками оттолкнуть от себя сына, была вынуждена принимать этот поцелуй, даже отвечать на него. Она приоткрыла губы, позволяя языку сына страстно ворваться ей в рот.

Отчаянный прыжок через пропасть, которым Лев ощущал свой поцелуй, увенчался успехом. Мама ответила на его страсть, приняла ее. Он окончательно отдался желаниям и инстинктам. Руки стали беззастенчиво шарить по всему ее телу, по обнаженным бедрам. Ее кожа под его пальцами была нежной, разгоряченной. Его движения становились все напористее, он сминал ткань ее платья, старался с каждым движением задирать его все выше и выше, сантиметр за сантиметром.

Камилла продолжала активно отвечать на поцелуй сына, а в голове тем временем выстраивала насквозь пропитанные алкоголем логические цепочки. Сын, очевидно, изменился, стал сегодня мужчиной, соответствующим образом изменились и его потребности. Это было ясно с самого начала праздничного вечера, сначала по его недвусмысленным плотоядным взглядам на ее тело, а теперь и по его активным действиям. Она осознавала, что сына сподвигла на это ее привлекательность, и ощущала по этому поводу гордость - не каждая женщина ее возраста способна вызвать такую реакцию у молодого парня. Она всегда старалась быть для него всем, и мамой, и лучшей подругой, хотела, чтобы он нуждался только в ней. И вот теперь он увидел в ней еще и привлекательную женщину. Чтобы удержать его рядом с собой, она должна продолжать оставаться для него всем. Удовлетворять любые его потребности. Больше она не может удерживать его как мать сына, но может попытаться удержать его, как женщина удерживает мужчину.

Тем временем платье Камиллы уже было скомкано на ее талии, а Лев жадно мял ее упругую попку уже почти голую, едва прикрытую узкими полосками кружевной ткани. Кроме того, Лев инстинктивно начал совершать медленные поступательные движения тазом - тереться через брюки своим затвердевшим органом об ее бедро.

Камилла опустила ладонь и начала нежно поглаживать эрегированный член сына. Льву было бы достаточно и простого отсутствия сопротивления со стороны мамы. Каждое ее действие ему навстречу он принимал с удивлением и восторгом, оно добавляло ему еще больше храбрости.

Камилла, несчастная по сути женщина, в крайней степени опьянения, годами раздираемая тревогами, одержимая быть для сына единственной, незаменимой, целиком им обладать, приняла окончательное, немыслимое решение. Она ловко расправилась с ремнем, расстегнула ширинку и оттянула брюки сына вниз, вместе с трусами. Упругий стояк парня вырвался на свободу. Она обхватила горячий ствол ладонью и стала медленно и нежно гладить его. Лев замычал от удовольствия. Он оторвался от губ и начал покрывать поцелуями ее лицо, шею. Камилла почувствовала, что и у нее между ног становится влажно. Тело отзывалось на комплимент сына в виде твердой эрекции.

— Я научу тебя всему, - прошептала она на ухо сыну.

Она стала неловко стягивать свои кружевные красные трусики. У нее получалось медленно, движения были неловкими, неуклюжими, пьяными, она тянулась рукой, пыталась помогать себе движениями ног. Все это время она думала, как все удивительно и логично складывается. Этот день и правда будет особенным. Как ей раньше не пришло в голову, что именно сегодня ее сын должен стать мужчиной во всех смыслах.

Наконец, трусики слетели до щиколоток, она повернула сына на спину и забралась на него сверху.

— Сейчас ты станешь мужчиной, дорогой. Моим мужчиной, - шептала она, покрывая сына поцелуями.

— Мамочка, я так сильно тебя люблю, я хочу быть только с тобой, всегда, - бормотал Лев, едва находя слова в алкогольном тумане.

Заветные слова моментально запечатались в сознании Камиллы. Лев наконец сказал то, что она так долго мечтала услышать. Всегда. Они останутся вместе навсегда, только вдвоем. Эти слова были сказаны в нужный момент, они подкрепили ее решимость - она все делает правильно.

Она уверенно взялась за член сына и направила его себе между ног. Горячая головка прикоснулась к пропитанным влагой половым губам. И вот, Камилла сделала это - одно решительное движение тазом, и половой орган сына легко проскользнул в материнское лоно. Пьяная пара пересекла черту, нарушила табу на инцест. Они снова слились в страстном поцелуе. Камилла стала двигаться, скользить по каменному стояку сына, наслаждаясь заполнившим ее мужским естеством.

Они оставались в полной темноте. Затянутые пьяной пеленой глаза Льва едва различали мамин силуэт. Лишь редкие вспышки молний за окном, сопровождавшиеся раскатистым грохотом, высвечивали изящную, гибкую фигуру женщины, ее застланный пьяной похотью взгляд, распахнутые чувственные губы, из которых вырывались надрывные стоны. Лишь на эти короткие мгновения кровосмесительный порок, скрывавшийся в темноте, показывался на свет.

Лев продержался всего пару минут и мощно излился в материнское влагалище, окончательно закрепляя свой статус мужчины. Камилла протяжно застонала от удовольствия. Она повалилась на сына, прижалась к нему и набросилась с поцелуем также страстно и напористо, как и он сам несколько минут назад. Она жадно просовывала язык ему в рот, продолжая чувствовать внутри себя его не до конца опавший орган.

Она ощущала себя на пике блаженства. Ее тело, измученное более чем восемнадцатилетним воздержанием, ликовало от долгожданного контакта с мужчиной. Ее разум испытывал эйфорию другого рода. Со времени беременности она не чувствовала такого всепоглощающего единения со своим сыном. Его плоть была у нее внутри, она старательно вдавливала свой лобок в его, прижималась всем телом, проникала языком, стараясь, насколько это физически возможно, стать с сыном единым целым.

Разразившийся упругими горячими потоками семени член сына продолжал сокращаться, пульсировать и не спешил опадать. Лавина удовольствия вскоре накрыла судорожным оргазмом и Камиллу. Стенки ее влагалища, сокращаясь, плотно обнимали остававшийся внутри член. Сама она обмякла, распластавшись на сыне.

Яркая сексуальная разрядка отправила обоих в пьяное полузабытье. Алкогольный морок не позволял им даже приблизиться к осознанию всей значимости, масштаба случившегося. Им просто было хорошо. Все тревоги Камиллы вдруг исчезли, растворились в пьяном тумане. Она никогда в жизни не чувствовала себя так легко и расслаблено. Теперь она знала - ей все по плечу, она может быть и будет для сына всем, что он пожелает. Она позаботится о любых его потребностях. Она будет его мамой, его любовницей, его служанкой, его подругой, ее устроит любая роль. Сыну будет незачем покидать ее, у него уже есть все, что он когда либо хотел или еще захочет. Она млела от этой вновь обретенной блаженной легкости. Она уже слабо воспринимала окружающую действительность, застряв где-то между сном и явью.

Лев после оргазма тоже оказался было в подернутым туманом полусонном состоянии. Лавина новых ощущений сбивала его с ног, но удовольствие было таким сильным, что удержало его в сознании. Ведь ему хотелось еще.

Он напряг все силы и они с мамой перевернулись. Камилла оказалась спиной на диване, а Лев навалился на нее сверху. Он продолжал целовать ее. Полусонная женщина отвечала уже не так активно, скорее механически, но все же отвечала. Тогда Лев стал покрывать поцелуями ее шею, плечи, декольте. Он целовал ее там, где не было платья, где он мог чувствовать губами ее нежную кожу. Он просунул руки между их телами и вцепился в ее мягкие груди. Он почувствовал через платье и лиф твердость маминых сосков. В ответ на эти действия с губ Камиллы слетали лишь едва слышные стоны, она продолжала витать где-то в расслабленной неге, отдавая свое тело в полное распоряжение сына.

Лев понял, что торопиться некуда. Что ему теперь позволено абсолютно все. Он слез с мамы, кое как встал над ней, покачиваясь, и начал раздеваться. Пуговицы рубашки давались его пьяным пальцам нелегко, но он справился. Расстегнутые брюки свалились сами, когда он встал. Чтобы стянуть трусы пришлось наклониться, что едва не привело к падению. Очередная вспышка молнии на секунды высветила его фигуру. Абсолютно голый сын возвышался над находившейся в беспамятстве матерью. Его взгляд не выражал ничего, кроме животной похоти. Его член успел снова налиться кровью и нетерпеливо подрагивал, покрасневший и блестящий от выделений маминых половых органов.

Он снова навалился на маму и стал слепо, но настойчиво тыкаться в ее промежность. Камилла поморщилась от неприятных тычков в чувствительную область клитора, потянулась рукой и направила орган сына куда нужно. Лев снова почувствовал гостеприимное влажное тепло маминого лона и начал активные, но неумелые движения. Он нависал над мамой, оперевшись ладонями в диван. Он пытался перенести вес на одну руку, а второй тянул вверх ее платье, желая оставить маму голой. Периодически он терял равновесие и заваливался на нее, но тут же возобновлял попытки, не прекращая фрикций. Член его время от времени выскальзывал из маминой вагины и снова начинал неприятно тыкаться мимо цели.

Камилла в это время плавала на волнах ленивой, апатичной безмятежности, где-то на грани сознания. Она понимала, что происходит, что ее сыночку так понравился новый уровень их взаимодействия, что ему не терпелось продолжать. Но ее чисто физическое удовольствие уже свелось к минимуму, сын действовал неумело, постоянно спотыкаясь, причиняя ее киске дискомфорт. Она пыталась идти ему навстречу, снова и снова направляла его куда нужно, когда он из нее выскальзывал. Помогла ему раздеть себя, стянула через голову платье, сама умудрилась просунуть руку за спину и расстегнуть застежку лифчика. Но делала она это заторможенно, как в замедленной съемке, сквозь затягивающуюся алкогольную пелену расслабленности.

Она была абсолютно спокойна, она чувствовала, как сын наслаждается ею, ощущала его животную страсть. И она была рада предоставить ему свое тело. Пусть ему будет хорошо, пусть утолит свой вновь обретенный мужской голод, пусть знает, что кроме мамы ему не нужен никто.

Лев начал тяжело дышать. Он устал. Алкоголь давал о себе знать, его эрекция стала не стабильной, член становился то мягче, то тверже, оргазм никак не приходил. Но он упрямо продолжал трахать Камиллу. Иногда Лев делал перерывы, чтобы отдышаться, и тогда жадно набрасывался на ее грудь - грубо мял руками, облизывал соски. После этого он снова упорно возвращался к фрикциям внутри мамы. Тогда мамино тело безвольно вздрагивало от каждого активного толчка, а звенящую тишину квартиры нарушали лишь ритмичные шлепки.

Он тоже был пьян, был не в себе, все его мысли были сосредоточены на получении приятных ощущений. От отсутствия выраженной реакции со стороны Камиллы, от того, что ее тело было расслаблено и податливо, ему было только легче. Бессознательно он разделял маму и мамино тело на две разные сущности. В его представлении мама как бы отдала ему свое тело в подарок, чтобы он смог получить невиданное удовольствие и стать мужчиной. Поэтому он не совершал инцест, трахаясь с родной матерью, он просто пользовался ее телом для удовлетворения своих потребностей.

Лев смог кончить второй раз лишь спустя два часа. К тому времени Камилла успела уснуть. К разочарованию парня, у этого выстраданного оргазма не было ничего общего с яркой вспышкой наслаждения от первого раза. После настойчивого марафона у Льва остались лишь дикая усталость и боль в натертом члене. Опустошенный и физически, и морально, он завалился рядом с мамой и моментально уснул.

***

Первое, что Лев почувствовал утром - дикая головная боль. Казалось, голова сейчас расколется, как арбуз. Он сел и принялся массировать глаза и виски.

Сквозь похмельный туман начали проглядывать воспоминания о прошедшей ночи. Первые секунды ему казалось, что он вспоминает сон. Только разлепив наконец глаза, щурясь от яркого утреннего света, он понял, что все было взаправду. Он сидел голый, рядом лежала голая мама. Во сне она перевернулась на живот и раскинула руки в стороны. Одну ногу она подогнула, и Лев прекрасно мог разглядеть ее половые органы. Вся мамина промежность была перепачкана засохшими соками и спермой. Несмотря на тяжелейшее похмелье, ступор от осознания реальности всего, что случилось, его тело отреагировало и восстановившийся за ночь член парня взметнулся вверх.

В голове не укладывалось, что у него и вправду случился секс с мамой. Это было шоком, но шок этот не имел моральной окраски. Ведь он помнил не только факт случившегося, но и удовольствие, которое получил, помнил яркий первый оргазм, когда мама была сверху. Мамино тело было подарком, о получении которого он мог только мечтать, и теперь в нем зародилась надежда, что это было не в последний раз.

Лев подумал о том, чтобы накрыть чем-нибудь маму, чтобы смягчить ей шок от пробуждения. Он мог только гадать, сколько в случившемся было ей осознано, а сколько было всего лишь следствием сильнейшего алкогольного опьянения.

Но он не успел перейти от мыслей к действиям, Камилла зашевелилась и открыла глаза. Сначала она увидела абсолютно голого сына, уставившегося на нее расширенными от страха глазами. Потом почувствовала, что и сама голая, а потом ощутила, как ноет промежность.

Осознание случившегося рухнуло на нее тяжелой каменной глыбой, лицо ее в ужасе перекосилось, из глаз хлынули слезы. Она вскочила и побежала прочь, успев схватить скомканное, валявшееся в стороне платье. Она заскочила в ванную, тяжело хлопнув дверью. Лев услышал, как щелкнул замок. Камилла заскочила в ванну, села, обхватив колени и разразилась исступленными истерическими рыданиями.

Не воспоминания, но отдельные образы происходившего ночью бомбардировали чугунный от похмелья рассудок. Она мечтала все отменить, вымарать эту ночь из памяти, из истории, из действительности. Она хотела, чтобы ничего этого с ней не происходило. Но необратимость случившегося разрывала ее на части. Она казалась себе конченым человеком. То, что совершили они с сыном, было где-то за гранью добра и зла.

Ноющая промежность, припухшая и гиперчувствительная, ни на секунду не давала забыться, вообразить, что это лишь страшный сон. Она потянулась к крану и включила воду, ощутив инстинктивное желание отмыться от этой кровосмесительной грязи. Сверху, из душевой лейки, на нее хлынула вода. Истерика не утихала, все новые и новые воспоминания и образы становились для нее неиссякаемым источником топлива.

Долгое время ей было страшно, но в конце концов она решилась опустить на промежность взгляд. От вида засохших выделений и слипшихся от них лобковых волос ее пронзило чувство омерзения. Она принялась яростно, неистово оттирать липкие следы своего падения.

Ее сознание явно не выдерживало. В голове бушевал ураган, сметающий все на своем пути, перемешивающий самые разные чувства. Истерика была одним из способов уменьшить давление, со слезами и криками паника и ужас вырывались наружу. Чувствительные гениталии от яростного трения стали вновь возбуждаться, наливаться кровью, увлажняться. Она сама не заметила как попытки содрать с себя липкую мерзость переросли в акт исступленной мастурбации. Одной рукой она крепко зажала рот, чтобы сын не услышал ее постыдных стонов, другой неистово ласкала клитор. Через несколько минут она испытала тяжелый, порочный оргазм, при этом все еще захлебываясь рыданиями.

После этого она откинулась назад, улегшись в ванну, в которую набралось уже порядочно воды. Ее конечности расслабились, истерика начинала утихать. Она тяжело дышала, слезы все еще катились по щекам, но первый шок ей удалось преодолеть.

Теперь Камилла могла спокойно подумать. Относительно спокойно, конечно. Ее все еще терзали леденящий ужас и глубокое ощущение стыда, но теперь она была в состоянии хоть как-то управлять мыслительным процессом.

Первым делом она стала подбирать слова, с которыми обратится к сыну, когда покинет свое убежище. Она скажет ему, что это все было страшным действием алкогольного яда, что это, безусловно, было неправильно, что они должны раз и навсегда поставить крест на этой теме и никогда, ни при каких обстоятельствах не вспоминать об этом происшествии. Эти фразы диктовала ей рациональная часть сознания, которая активно включилась в работу, считая, что жизнь нужно как можно быстрее вернуть в привычное русло.

Но была у ее сознания и другая часть. Она пока не формировала мыслей, но настойчиво, снова и снова подсовывала Камилле воспоминания о прошедшей ночи. Например то, где сын горячо признается ей в любви и обещает остаться с ней навсегда. Или то, где она испытывает долгожданное чувство абсолютного единения с сыном. Или то, где сжатые глубоко в мозгу пружины постоянной тревоги и страха одиночества, которые, казалось, обречены были стать вечными ее спутниками, вдруг расслабились, сделав ее легкой и безмятежной.

И вот ее мысли потекли уже в другое русло. Она стала успокаивать себя. Уверять, что ничего плохого не случилось. То есть, конечно, случилось, но ведь ни она, ни сын были здесь совершенно не причем. Во всем виноваты были две злосчастные бутылки водки марки «Пять озер». И Максим Ярославович, всучивший их Камилле против ее воли. А дальше сыграла свою роль естественная, природная трансформация сына в мужчину. Сын был не виноват, что в состоянии опьянения не удержал порывы своего естества. Это была абсолютно нормальная реакция молодого парня на женское тело.

Тут к мыслительному процессу вновь подключились тревоги о будущем сына. У него не только появились новые, мужские потребности, но он успел познать удовольствие от их удовлетворения. Разве может он после такого вот так просто вернуться к прежней жизни? Нет, теперь он обязательно станет искать какие-то способы утолить свою новую жажду. И к чему это его приведет? Уж точно ни к чему хорошему. Для Камиллы казалось само собой разумеющимся, что за окном сотни коварных соблазнительниц уже раскинули свои сети на такой лакомый кусочек, как ее сынок. Они только и мечтали похитить ее мальчика, использовать, испортить и бросить, причинив ему боль.

С чего же она, в конце концов, решила, что произошло нечто плохое? Ведь их случай был особенным, это было не какое-то грязное извращение. Наоборот, это было проявление высшего чувства, единение на всех уровнях. Они с сыном могут найти друг в друге все, что только пожелают. Только вместе и только вдвоем они могут быть по-настоящему счастливы.

Психика Камиллы лихорадочно перестраивала все ее системы ценностей и моральные принципы, чтобы сохранить её рассудок. Она строила воздушные замки их с сыном высокого чувства, нормализовывала их инцест, не замечая, как противоречит сама себе. Беда, случившаяся по пьяни, постепенно превращалась в проявление недоступной простым смертным глубинной связи.

Лев, тем временем, ожидал приговора. По реакции матери он понял, что сбылось худшее его опасение - ночью она абсолютно не соображала, что делает. Вся ее страсть была лишь следствием сильнейшего алкогольного отравления. Теперь он с замиранием сердца ждал, когда мама успокоится, выйдет из ванной и безапелляционно объявит произошедшее ошибкой. Чтобы чем-то занять себя в ожидании, он убрал остатки застолья. Сложил и отволок на место праздничный стол. Перемыл всю посуду, прибрался. Переоделся в домашнее. Заварил себе и маме чай и присел на кухне.

Наконец он снова услышал щелчок замка на двери ванной. Мама вышла к нему. В рамках подготовки к празднику она, в том числе, перестирала все грязное белье. В корзине не было ничего из одежды, ей пришлось выйти к сыну лишь в платье, которая она успела схватить, надетом на голое тело. Теперь платье казалось ей еще короче, а декольте еще откровеннее. Лев теперь смотрел на нее другими глазами. Ночью он успел тщательно изучить все, что укрывалось теперь под одеждой, и то, как платье обтягивало мамины изгибы, казалось, лишь подчеркивало его знание.

Она медленно прошла на кухню и села напротив сына. Отхлебнула чай, который не успел еще толком остыть. Все это время Лев неотрывно следил за ней. От Камиллы не укрылось ни то, как его взгляд время от времени не удерживается и перескакивает на ее декольте, ни то, с каким боязливым ожиданием и робкой надеждой он на нее смотрит.

— Сынок, то, что случилось... - тихо заговорила Камилла. - Ты же понимаешь, что ни одна живая душа не должна узнать об этом? - она потянулась к нему через стол и нежно накрыла его ладонь своей. После этих слов она почувствовала, будто набрасывает на шею сына хомут общей тайны, связывает их еще одной крепкой веревкой, и ей сделалось от этого хорошо.

— Конечно, мам, - горячо закивал Лев, обрадованный уже тем, что пока не услышал слова «ошибка».

— Люди любят навешивать ярлыки, - увлеченно продолжала она, - никто из них не в состоянии понять нашей с тобой особенной связи.

— Ты не злишься на меня? - спросил Лев. - Ты так громко плакала...

— Нет, что ты, - Камилла слегка покраснела, - меня просто... захлестнули эмоции. Все хорошо, тебе не за что извиняться, я все понимаю, ты теперь взрослый мужчина.

— То есть ты... не против? - Лев с трудом выдавил из себя эти слова, он жутко боялся ляпнуть что-то не то, спугнуть этот момент, но хотел и понять для себя новый статус их с мамой отношений.

— Сынок, ты же знаешь, я всегда говорила, что готова ради тебя абсолютно на все, - Камилла смотрела ему прямо в глаза. - С чем бы ты не столкнулся в этой жизни, ты всегда можешь обратиться к маме.

Они не сговариваясь поднялись с мест и крепко обнялись. Они прижимались друг к другу изо всех сил, подчеркивая их неразрывную связь.

— Я так сильно люблю тебя, мамочка, спасибо тебе за праздник, это был лучший день в моей жизни - искренне и пылко заговорил Лев ей на ухо.

— И я люблю тебя, сынок, ты для меня всё, - ответила Камилла. - Так, ну все, теперь иди собирайся, пока не опоздал, - как ей не хотелось оставаться в его объятиях, но и объяснять его прогулы ей тоже совсем не хотелось.

Лев и думать забыл о том, что сегодня суббота, и занятия ради его прошедшего дня рождения никто не отменял. Каким-то чудом, хоть они оба ни разу не взглянули на часы, Лев не опаздывал. Он послушно пошел к себе.

***

Несмотря на физическое нахождение в классе, на занятиях Лев отсутствовал. Он сидел, плотно скрестив ноги, чтобы никто не заметил его спонтанных эрекций от неуправляемых воспоминаний о ночи с мамой. Он размышлял об утренней беседе, и не мог до конца понять, что теперь будет между ними с мамой. Одно он осознавал отчетливо - их жизнь безвозвратно изменилась.

Буря в сознании Камиллы тем временем продолжалась, она думала не стройным потоком мыслей, а скорее порывами. Она чувствовала что-то вроде жертвенности, она была готова принести свое тело на алтарь потребностей сына. Это виделось ей единственным путем обеспечить их общее счастье. Но она не думала о том, как именно это будет происходить, как ей теперь правильно вести себя с сыном.

Когда Лев вернулся с занятий, Камилла вела себя как обычно. Они пообедали, потом занялись домашней рутиной. Вечер провели на диване перед телевизором, ведя будничную беседу. Они механически воспроизводили самый обычный день.

Лев разрывался от желания. Но теперь, будучи трезвым, он боялся его проявлять. Он совершенно не понимал, как действовать, что ему теперь можно и чего нельзя. Поэтому просто старался прикрыть стояк. Не могла понять, как себя вести и Камилла. Она чувствовала в сыне напряжение, стеснение и скованность, но не могла решить для себя, как именно помочь ему, какой выстроить их новую реальность.

Их неловкая игра в обыденность продолжалась несколько часов. В конце концов, Лев устал ждать от мамы каких-то действий и ушел к себе. Он раздраженно плюхнулся на кровать и сбросил с себя домашние штаны вместе с трусами. Сковываемый одеждой напряженный член был рад выпрямиться во весь рост. Лев уставился на свой стояк и думал - неужели придется снова дрочить?

Камилла понимала, что сын напряжен и расстроен. Потребности дают о себе знать, и с этим ничего не поделать. Да, она может просто лечь спать, а завтра снова притворяться, что все осталось по-прежнему. Но это нельзя так оставлять, сын должен твердо знать, что у него есть только мама, и она есть у него для всего. Пришло время побыть его женщиной.

Сначала она подошла к входной двери и подергала ручку - убедилась, что дверь надежно заперта на замок. Потом задернула в квартире все шторы. После этого подошла к шкафу с одеждой. Сняла с себя все, а сверху накинула свой самый тонкий халатик. Взявшись за ручку двери в комнату сына, Камилла на несколько секунд замерла. Она повторяла себе - чтобы сын оставался с ней, он должен быть полностью ей удовлетворен. Она не должна оставлять ему и мысли о том, что он может искать что-то за стенами их квартиры. Он должен быть уверен, что найдет все что угодно здесь. И она вошла.

Лев так и лежал, голый ниже пояса, все еще надеясь на чудо, так и не начав самоудовлетворяться. Дверь он не запирал, он надеялся, что мама к нему придет. Здесь он был на своей территории и был уверен, что прийти она может лишь с одной целью. Но когда это случилось и мама вошла, он все равно вздрогнул, вскочил и сел на край кровати, прикрыв член руками.

Камилла, не говоря ни слова, подошла, встала прямо перед ним и опустилась на колени. Лев ждал как раз чего-то такого, но когда это произошло, он все равно не мог поверить, что это все наяву и продолжал прикрываться.

— Я же говорила, сынок, я готова для тебя на все, я знаю, что тебе нужно, и я дам тебе это. Но никто и никогда не должен узнать, что происходит между нами за закрытыми дверями. А теперь убери руки, не стесняйся своих желаний, - проговорила Камилла, не поднимая на сына глаз.

Сын послушался. Теперь не было алкоголя, не было мрака. Прямо перед лицом Камиллы во всей красе предстал возбужденный половой орган ее сына. Довольно массивный, слегка изогнутый вправо. И Камилла взяла его в рот.

Она демонстрировала сыну абсолютную покорность. Она показывала, что всю свою гордость, достоинство, переплавляет в заботу о своем мальчике. Но этим она также окончательно отрезала его от внешнего мира. Она была уверена, что никто не сможет заботиться о нем так, как она. Она лишала его всяких стимулов идти во внешний мир. Искать там счастье, любовь, реализацию. Ему не зачем было больше стремиться, в лице матери он уже обладал всем.

Камилла делала сыну минет с абсолютной самоотдачей. Ласкала языком его ствол. Плотно обхватывала губами и скользила, создавая вакуум. Не жалея шеи в быстром темпе насаживала на его член свое горло. Лев сжимал ладонями простынь и не мог сдерживать стоны удовольствия. За несколько минут мама довела его до оргазма. Он кончил ярко и мощно, как тогда, в первый раз. Камилла не выпускала его пульсирующий орган изо рта и послушно глотала сперму.

Наконец, Камилла выпустила изо рта его обмякший орган и поднялась. Она наклонилась к сыну и поцеловала его в лоб. Потом положила руку на его грудь, немного нажимая, предлагая ему снова лечь на кровать. Лев так и сделал. Мама легла рядом и они крепко обнялись.

— Тебе было хорошо? - спросила Камилла, нежно поглаживая сына по волосам.

— О да, как никогда! - поспешил заверить ее сын. - Я и представить себе не мог такого удовольствия, которое ты мне даришь. И сейчас, и вчера...

— Я очень рада. Ты теперь стал взрослым мужчиной. Но в наших отношениях ничего не должно меняться, ты, как и раньше, можешь положиться на меня во всем. Я всегда приду на помощь, и как твоя мама, и как женщина, в чем бы ты не нуждался.

Они сжали объятья еще сильнее, так, что стало трудно дышать. Лев стал покрывать мамино лицо поцелуями - щеки, губы, глаза. Сейчас это были поцелуи не страсти, а искренней благодарности.

— Спасибо, мамочка, я так сильно тебя люблю, мне никто не нужен, кроме тебя, - он заговорил быстро, выплескивая переполняющие его чувства. - Ты самая красивая женщина во всем мире, как же мне повезло, что именно ты моя мама, и что ты у меня такая!

— Какая?

Лев задумался всего на секунду.

— Заботливая, добрая, отзывчивая. Самоотверженная! - парня распирало от желания выразить свое чувство восхищения мамой.

Камилла довольно заулыбалась. Это чувство, за которым она на самом деле и пошла этим вечером к сыну, вернулось. Блаженная легкость, расслабление мыслей, исчезновение тревог. Она успешно выполняла свою задачу - в одиночку воплощала в себе все, что хочет сын.

Тем временем, рука сына скользнула под халат и легла ей на грудь. Он снова приник к ее губам с поцелуем, и на этот раз он уже выражал желание. Кожей бедра она ощутила, что естество сына снова затвердело, требуя женской ласки...

***

Ту ночь Камилла провела в постели сына. Впереди был выходной, и они могли никуда не спешить. Они занимались сексом до поздней ночи. Каждый получил свою порцию удовольствия, несколько ярких оргазмов. Пока сын восстанавливался, мама давала ему изучать свое тело. Он долгое время не спеша ласкал языком ее груди, внимательно изучал ее гениталии. Мама рассказывала ему о женской анатомии. Тогда же он начал осваивать кунилингус.

Заснули они под утро, в обнимку, довольные и счастливые. Следующий день стал для них сжатым аналогом медового месяца. Они провели в постели почти весь день, прерываясь лишь на еду, но уже в маминой, разложив диван. Камилла гордилась собой, гордилась той страстью, какую пробудила в сыне. Его молодой организм никак не мог насытиться ее прелестями.

Наступила новая неделя, пора было вынужденно выныривать из их крохотного уютного мирка. Камилле нужно было на работу, Льву на занятия. И они вернулись к обычной жизни, органично включив в нее этот новый, интимный аспект. Вскоре он стал такой же обыденностью, как и все остальное.

Иногда по утрам, зная, что у сына впереди важный ответственный день, Камилла усаживала его завтракать любимыми блинчиками, на которых рисовала солнышко взбитыми сливками, а сама забиралась под стол, чтобы старательно своими нежными губами подарить ему разрядку. Иногда, чувствуя сильное перевозбуждение, Лев сам подходил к маме, чем бы она ни занималась, требовательно давил ей на плечи, ставя ее на колени, и грубо втыкал свой напряженный орган ей в рот.

Замок на входной двери Камилла проверяла часто, маниакально убеждаясь, что никто их не застанет. Остальные же замки в квартире больше не запирались никогда. Услышав характерный звук воды в ванной, Лев всегда торопился туда. Он обожал смотреть, как купается мама, а часто и помогал намыливать ее тело, что всегда заканчивалось в постели актом соития.

Новый год они, ясное дело, тоже встречали вдвоем. Лев надел рубашку и брюки, а Камилла свое ярко красное платье и такого же цвета белье. Они выбрали ту самую одежду, в которой праздновали его совершеннолетие, в тот день, когда все началось. На праздничном столе стояла бутылка водки «Пять озер». Они не собирались напиваться, все это было символом того, что они больше не стыдились того дня, а, наоборот, считали его новым началом, ступенью в новую счастливую жизнь, полную любви и гармонии.

Без пяти двенадцать Льву вдруг пришла в голову интересная мысль.

— Знаешь, как говорят: как Новый год встретишь, так его и проведешь, - с озорной улыбкой обратился он к Камилле. - Я вот точно знаю, как хочу провести следующий год. Раздевайся, мам, - и он незамедлительно начал раздеваться сам.

Камилла была не совсем в настроении, ей хотелось более семейного праздника, но она послушалась сына и стала стягивать платье.

Она лежала на диване, Лев был сверху и нежно входил в нее. По телевизору продолжался «Голубой огонек». За два с лишним месяца он успел набраться опыта и теперь его движения были уверенными и отточенными. Когда забили куранты, он тоже взял нужный ритм. Он вынимал почти до конца, и с каждым ударом часов размашисто вбивал себя внутрь, по самые яйца. Мама каждый раз вздрагивала и вскрикивала. Лев был доволен собой. Он подумал, что идеально было бы кончить с двенадцатым ударом, но ему потребовалось еще несколько минут в горячей и влажной маминой промежности.

Занятия Лев не пропускал, но продолжал на них отсутствовать. Все его мысли были посвящены лишь тому, чтобы поскорее вернуться домой, к маме. С такими успехами Лев был обречен на провал на выпускных экзаменах. Его будущее было под угрозой. Но ни он, ни Камилла, совсем об этом не думали, они слишком растворились в своей семейной идиллии.

Они так ничего и не поняли, ведь уже в апреле Лев был освобожден от необходимости сдавать какие бы то ни было экзамены - их с мамой похитили, и они очнулись в странном комплексе с экранами и прозрачными перегородками, в камере с символами A3 на полу.

***

Вот в чем было преимущество, которое упомянул ведущий, когда Камилла и Лев Москвины выполнили первое испытание. Когда все матери испытывали шок от того, что просыпались голыми рядом с сыновьями, Камилле это было не впервой. Когда сыновья стыдливо прятали свои стояки от мам, Льву было ни к чему скрывать от Камиллы желание. Когда ведущий говорил о высших формах материнской любви, Москвиным оставалось только мысленно соглашаться. Все барьеры они перешагнули уже давно.

Но они столкнулись с новой проблемой - публичностью. Их выставили на показ другим парам матерей и сыновей, которые, судя по их реакциям, впервые видели друг друга голыми. Кроме того, они находились под микроскопом у нескольких тысяч анонимных интернет-извращенцев. Привыкшие прятать свои секреты в стенах своей тесной, но уютной квартирки, Москвины чувствовали себя ужасно.

Публичность вскрыла ощущение их грязного морального падения, которое было закопано глубоко под фундаментом иллюзий о возвышенности их кровосмесительных отношений. Первое время им казалось, что у каждого из них на лбу ярко-красными буквами выбито слово «инцест». Каждый случайный взгляд соседей казался им наполненным осуждением.

Им потребовалось время, чтобы понять - их секрет в безопасности, никто ничего не знает, они стали такими же случайными жертвами похитителей, как и остальные. Со временем они поняли, что остальным семьям, по большому счету, плевать на них. Каждая семья поглощена собственными проблемами, тревогами, страхами.

Тем временем в комплексе уже было объявлено первое испытание. Лев тут же предложил выполнить его первыми, ведь еще совсем недавно Камилла глотала сперму сына чуть ли не каждый день. Он считал, что так они смогут сразу заслужить расположение похитителей. Но Камилла твердо решила, что будет хранить их с сыном секрет до конца. Они ни в коем случае не станут первыми, кто сдастся на милость организаторов.

Шло время и голод усиливался. Камилле было легко с ним справляться. Солидарность с остальными, «нормальными» матерями, придавала ей сил. А вот Лев все больше злился и раздражался, считая, что голодом его морят исключительно по маминой вине. Он предпринимал все новые и новые попытки уговорить ее, а она каждый раз начинала дико озираться вокруг, боясь, что соседи услышат отдельные фразы сына, вроде: «ну что тебе стоит, ты же всегда глотала». Она приказывала сыну молчать и ждать, мол, остальные же терпят.

Сдался Ярослав из B2. Лев возобновил уговоры. Но Камилла понимала, что подленький поступок оголодавшего парня не стоит брать в пример и снова утихомирила сына. Сдалась Екатерина из D4. И снова уговоры. Но Камилле, несмотря на то, что она сама немало страдала от голода, было этого мало, всего одна женщина.

Только когда выполнение испытания произошло прямо перед ними, в соседней камере B3, Камилла решила, что теперь можно поесть и им. Она была довольна собой, гордилась, что ей хватило выдержки запрятать их грязный секретик поглубже. Но выполнение испытания быстро перечеркнуло эту гордость.

Сначала заминка, Лев подумал, что мама станет отсасывать ему как дома. Потом это его грубое, хозяйское окончание. Какой подлец! Как он посмел так унизить ее у всех на глазах?! После всего, что она для него сделала, после всех жертв и компромиссов с совестью, на которые пошла ради ублажения его развратных желаний. Неужели он думает, что все поверят, будто он кончал в рот родной матери впервые в жизни, с такими то манерами? Она не помнила, чтобы когда-то злилась на сына так сильно. Камилла не стала закатывать сцену, сдержалась, только потому, что не хотела привлекать лишнего внимания.

Но все это померкло практически сразу. Ведущий упомянул, что у них есть некое преимущество, а потом, вместе с долгожданной и заслуженной едой, из недр комплекса в их камеру приехала бутылка водки «Пять озер». Осознание оглушило Камиллу. Похитители знают абсолютно все.

Камилле немедленно захотелось спрятаться, укрыться от всех. Организаторы знали о них все. Возможно, уже сообщили об этом и зрителям. А может, передали и остальным участникам. Она лихорадочно озиралась вокруг. Соседи слева и справа, из A2 и A4, смотрели на камеру Москвиных. В основном не на самих Москвиных, а на их еду, но Камилла была не в том состоянии, чтобы различать такие тонкости. От этого внимания хотелось провалиться сквозь землю. Льву тоже стало не по себе от такой наглой демонстрации всезнания похитителей.

Все же, голод не оставлял Камилле выбора, и вместо того, чтобы свернуться калачиком в углу камеры и прятаться, сгорая от стыда, ей, как и Льву, пришлось заняться едой. Только утолив голод они заняли свои привычные места - у стены-экрана, крепко прижавшись друг к другу плечами. Камилла снова бегала глазами от одного участника к другому и тревожно гадала - могут ли они тоже знать правду.

Вскоре в невеселые терзания Камиллы вмешался неожиданный фактор - она стала чувствовать сексуальное возбуждение. Несмотря на весь опыт отношений с сыном, для нее это было необычно. В прошлом, несмотря на долгие годы без мужчины, физическое удовольствие от половой связи, конечно, присутствовало, но все же отходило на второй план. Главным счастьем для нее было полное единение с сыном, абсолютное им обладание. Но после прохождения испытания в ней проснулось именно физиологическое, животное чувство похоти, влечения ко Льву прежде всего как к самцу. Такое же чувство, какое толкнуло ее пьяного сына к активным действиям в ту, первую ночь.

У Камиллы между ног стало влажно и горячо. Ее вульва агрессивно требовала ласки. В голову шли самые яркие воспоминания из их с сыном половой жизни. Это навязчивое желание отбросило переживания о чрезвычайной информированности похитителей на второй план. К обеду внимание участников переключилось на еду, на следующую пару, выполнившую испытание. А телесное желание Камиллы от часа к часу только нарастало.

Как и для многих парней, единичная разрядка практически не изменила для Льва общее состояние. Его орган почти сразу восстал снова, его распирало от желания совокупляться с мамой.

Сытость после нескольких дней голода давала организму расслабиться, но заснуть все равно было тяжело - головы Москвиных были забиты пошлыми мыслями, фантазиями, желаниями. Но все же им удалось провалиться в сон, тяжелый и глубокий.

На следующее утро пучина затянула их еще глубже. В голове не оставалось практически ничего, кроме похоти. Ведущий объявил новые привилегии за сексуальные контакты. Лев пустился в новые уговоры. Удобное спальное место, нормальный душ, средства гигиены - на все это парню было плевать, он хотел только мамино тело, но красочно расписывал эти преимущества, надеясь склонить мать на свою сторону.

Камилла и сама была на грани, необходимость физической близости становилась для нее острее голода. В отличии от других матерей, ее не сдерживали табу. Ее не передергивало от одной мысли сексуального контакта с родным сыном. Но все же в ней оставалось упрямое желание хранить секрет, не быть первой, не показать остальным, что для нее это все не в новинку. Поэтому внутренняя борьба в ней еще шла, и она смогла найти в себе силы снова ответить сыну отказом.

Случилась вспышка в камере C3. Все это немедленно стало транслироваться на всех экранах, звуки повторялись из динамиков всех камер. Это проявление глубинной, животной похоти так или иначе отозвалось возбуждением во всех участниках. Камилла смотрела на срыв Маргариты Сидоровой и ей тоже захотелось оттрахать себя пальцами. Льва возбуждал транслирующийся оргазм, истошные страстные вопли женщины. Он задумался о том, что у его мамы никогда не было такого яркого, струйного оргазма.

Упертость Камиллы, ее желание хранить тайну, висело на волоске. Волны возбуждения продолжали накрывать ее с головой. Но она все еще ждала. Ждала и надеялась, что кто-нибудь сорвется, что в какой-нибудь из камер начнут заниматься сексом. И она дождалась. Та же Маргарита Сидорова, обкончавшаяся на весь комплекс и упавшая в обморок, очнулась и набросилась на сына. Происходящее немедленно отразилось на экранах, из динамиков снова послышались животные стоны.

Камилле этого было достаточно. Она и без того была на грани, любой толчок мог бросить ее в бездну похоти. Когда Маргарита оседлала сына и начала дикую скачку, когда из динамиков послышались не только стоны, но и влажные шлепки их совокупляющихся тел, Камилла уже вовсю мастурбировала.

Лев тоже был заворожен происходящим в C3. Он не сразу заметил реакцию Камиллы. Когда он повернулся к ней чтобы предпринять еще одну попытку уговоров, то был приятно удивлен, увидев, как мама себя ласкает. Он воспринял это не иначе, как приглашение к активным действиям.

Лев подошел к Камилле, согнул колени и требовательно ткнулся раскрасневшейся от дикого возбуждения головкой в мамины губы. Камилла окончательно отдалась похоти и покорно взяла сына в рот. Ее внимание переключилось на мужской орган, предназначавшийся ей. Она чувствовала перемены. Член сына был крупнее, чем обычно. Языком она чувствовала, что и вены на нем разбухли сильнее. Она не могла припомнить в сыне такого возбуждения, его покрасневший орган вибрировал от напряжения.

Член сына начал пульсировать сильнее и отчетливее, Камилла уже не управляла рукой сознательно, рука подчинялась командам клитора и лихорадочно его стимулировала. Они кончили одновременно. На этот раз Камилла была не против, что сын грубо схватил ее голову и просунул член так глубоко, как только мог. Она послушно глотала обильную порцию семени, сотрясаясь в судорогах собственного оргазма.

Лев вынул член и дал маме вздохнуть. Он присел рядом и набросился на нее со страстным поцелуем, как благодаря ее за долгожданный полноценный отсос, так и давая понять, что это только начало. Его член оставался твердым, будто и не было извержения в мамин рот.

Он повлек ее в горизонтальное положение, продолжая целовать. Она поддавалась, ее тело тоже было готово, жаждало продолжения. Такого долгого перерыва у них еще не было, даже если считать только те дни, когда они были в сознании. Камилла легла на пол, Лев навалился сверху и вошел в нее. Лев тоже, войдя в контакт с хорошо знакомыми гениталиями матери, сразу почувствовал нечто новое. Ее влагалище было горячим, мокрым и податливым, как никогда. Он чувствовал, что мама принимает его плоть с небывалой жадностью. Лев был донельзя распален и начал сношать Камиллу быстро и размашисто.

До слуха Москвиных дошел новый, начисто лишенный сексуальности, трагический вопль пришедшей в себя Маргариты Сидоровой. Но им было уже все равно, они ничего не замечали. Они совокуплялись так, как привыкли дома - крепко обнявшись, жадно покрывая друг друга поцелуями, стараясь сплестись в единое целое. Они полностью сфокусировались друг на друге, отдаваясь столь желанному ощущению - за пределами их союза ничего больше не существует.

Лев кончил снова, плеснув горячей жидкостью в мамино лоно. Камилла почувствовала, как его член становится мягче. Но Лев не хотел останавливаться, он продолжал скользить по ее хорошо смазанной щели, и его орган снова затвердел, так и не успев обмякнуть до конца. Вскоре Камиллу тоже свело судорогой оргазма. Лев успел кончить еще дважды, в последний раз он ощутил все тот же полный удовольствия оргазмический спазм, но жидкость в маму уже не вылилась. Камилла успела кончить еще трижды, прежде чем эйфория начала их отпускать.

Внешний мир снова безжалостно ворвался в их идиллию. Вернувшись к реальности, Камилла обнаружила, что соседи с интересом наблюдают за процессом. В глазах парней она четко различила зависть и желание. В глазах женщин она увидела шок и осуждение. Хотя на самом деле осуждение она придумала себе сама. Шок - да, но ближайшие соседки вовсе не осуждали ее. Они скорее завидовали, ведь и сами в той или иной степени мечтали о сексуальной разрядке.

На Камиллу снова обрушился стыд, она неуклюже выкарабкалась из под сына и присела у стены, обняв колени. Льву тоже стало неловко от всеобщего внимания и он присел рядом с мамой.

«Спасибо вам, дорогие Камилла и Лев!» - заговорил ведущий. - «Уверен, все вы, и зрители, и участники, согласитесь, что мы стали свидетелями того самого акта высшей формы любви между матерью и сыном! Смотрите внимательно и берите пример! Мы хотим, чтобы каждая из наших семей достигла именно этого! Ваши отношения должны эволюционировать, выйти на новый уровень, и именно так выглядит этот уровень! Полное единение, абсолютная самоотдача партнеру, высшее физическое удовольствие, и все это между двумя самыми близкими людьми! Позволю себе дать обещание - каждая семья из нашего комплекса, так или иначе, рано или поздно достигнет этой формы! Мы приложим к этому все силы!

А теперь еще одна, отдельная благодарность вам, дорогие Камилла и Лев, за возможность продемонстрировать остальным участникам все награды, положенные за демонстрацию той самой материнской любви, которая вынесена в название нашего шоу. Вы умудрились, с вашим то опытом, упустить первенство и в совершении полового акта, но хотя бы в оральном сексе оказались первопроходцами. Никто ведь не станет со мной спорить - этот страстный минет исполнялся с любовью и старанием, и завершился как положено! Прошу подойти к вашему планшету, там вас ждут новые функции»

Тем временем в камере Москвиных поднялся обеденный стол со скрученным матрасом, таким же, как в C3 у Сидоровых, но без защитного пластика. Участники продолжали с интересом наблюдать за камерой A3. Камилле и Льву все еще было некомфортно, но смена фокуса на бытовые удобства немного их успокоила. Они подошли к углу камеры. Их планшет располагался у перегородок с B3 и A4. Лев откинул крышку-люк и увидел на планшете новые ярлыки - душ и гигиена.

Лев начал с душа. Он нажал на ярлык и на экране появилась кнопка включения и два ползунка - напор и температура. Он попробовал включить. Одна из плит, примыкающая к экрану, съехала вниз на несколько сантиметров. В потолке над этой плитой в сторону съехал небольшой круглый люк и показалась крупная душевая лейка. Из нее хлынула вода. Вода падала вниз строго в пределах одной плиты и сразу уходила в щели, появившиеся, когда плита съехала вниз. Лев попробовал изменить напор. Поток воды послушно откликался на его движения пальцем по экрану.

«Вот так у нас выглядит нормальный, цивилизованный душ» - прокомментировал ведущий - «Теперь вы вольны сами решать, когда им пользоваться, и при этом остальное помещение камеры останется сухим. Поэтому на вашем ложе нет защитного чехла. Только теперь вам придется быть особенно осторожными и послушными. Ведь если нарушите правила и нам снова придется применять ледяное наказание, никто ваш матрас сушить не будет, придется спать на сыром. А теперь выключай душ, помоетесь позже, попробуй вторую кнопку»

Лев так и сделал. Поток воды исчез, лейка скрылась в потолке, плита встала на место. После нажатия на гигиену, дополнительных элементов управления на планшете не появилось. Участники знали, что одна из центральных плит отведена под туалет, вторая под обеденный стол. В камере Москвиных вниз и в сторону поехала третья центральная плита. На ее место выехала целая конструкция. К одной из сторон новой, приехавшей плиты, была прикреплена вертикальная стенка. Шириной во всю плиту - метр, и высотой в половину камеры - два метра. Эта стенка представляла собой фрагмент самой обычной ванной комнаты. К ней примыкала раковина с краном, стоящая на крепкой стойке, над раковиной на стенке висел типичный шкафчик с зеркальными дверками.

«Прошу, подходите, загляните в шкафчик, а я пока расскажу остальным» - сказал ведущий. - «Для каждой из семей содержимое шкафчика схоже по смыслу, но для каждой оно свое. Мы собрали все привычное содержимое ваших ванных комнат из прошлой жизни. Тот же бренд зубной пасты, те же прокладки или тампоны, мыло, шампуни, дезодоранты, все, к чему вы привыкли. Даже косметика. Весь набор средств, который был у вас в прошлом, ждёт каждого из вас в таком же самом шкафчике, доступ к которому откроется вам через проявление самозабвенной оральной ласки»

Лев и Камилла открыли шкафчики и убедились в правдивости слов ведущего. Внутри было все, чем они ежедневно пользовались - зубные щетки, крема, косметичка, запас прокладок и прочее. Все бытовые мелочи, к которым они привыкли. Тех самых марок. Впрочем, Москвины уже не были так удивлены. Почему бы организаторам не знать содержимое их ванной комнаты. Ведь они знали о них абсолютно все. Включая и роковую роль водки марки «Пять озер» в их судьбе.

P.S. Здравствуй, дорогой читатель, в первую очередь спасибо, что дочитал до конца. Хочу предложить тебе представить себя зрителем нового реалити и приглашаю в ЛС с идеями для заданий, конкурсов и состязаний. Есть сюжет и много планов, но твои идеи также могут быть реализованы, анонимно или с упоминанием ника. До новых встреч!

P.P.S. Дорогие читатели, спасибо за все ваши сообщения, комментарии и оценки! Это очень мотивирует писать новые части активнее! Не забывайте ставить оценки и еще раз спасибо!