Стихами Хафиза воспеты,

В венках на длинных волосах,

В браслетах звонких на ногах,

В шальвары женские одеты,

Там пляшут юноши в садах.

19 век

Только никому я не дам ответа,

Тихо лишь тебе я прошепчу:

«Завтра улечу в солнечное лето,

Буду делать всё, что захочу.»

Мираж

Шавкат Шорохов взошёл на Кронверкский мост и вдохнул запах влажной нагретой древесины. Приятный запах не напоминал о чём-то особенном, но увлекал в воспоминания и о даче, и о летнем военном лагере, и о старом морском паруснике, вытащенном на далёкий азовский берег и красиво переделанном в кафе.

Пролив был заполнен прогулочными катерами. Зеленоголовые утки качались у берегов; чайки тоже заполняли белизной небо и перекрикивали иностранных ротозеев, которых ввиду совершенного укрепления нашей обороны теперь пускали в Петропавловскую крепость, сверкавшую золотыми куполами.

При сходе с моста запах дерева сменился сильным ароматом от шпалеры шиповника, окаймлявшей дорогу, по которой и шли, и ехали праздные и любопытные толпы. Шавкат нахмурился и огляделся в поисках малолюдного местечка, что было тщетно: осенние холода ещё не начались, и путешествующие являли себя в центре города повсюду. Шавкат тогда повернул к Алексеевскому равелину, сунул руки в карманы и прошёл прямо сквозь строй какого-то отряда под разноцветным туристическим флагом. Марширующие нестройно повторяли: «фортрис, фортрис».

— Хуёртрис, - прямо глядя перед собой, проговорил Шавкат.

Как всякий местный житель всякого города земли, Шавкат смотрел на приезжих зевак свысока и вёл себя с ними строго, но этим он как бы скрывал своё внутреннее чувство удовлетворения оттого, что кто-то разделяет его собственную любовь к старинному месту обитания русских, к месту былых побед и славы. Шавкат не признался бы, что его самого занимает любопытство к приезжим.

Липы уже начинали ронять золотые листья. Серая стена равелина сопровождала гуляющих, то удаляясь, то подступая острым углом, пока не сузилась, погрозив напоследок гранитной башней, и Шавкат с брусчатки переступил на песок, спустился к Неве и пошёл вдоль реки, противоположный берег которой занимал Зимний дворец.

Пляж был малолюден, Шавкат вдохнул полной грудью свежий воздух. Запахло водорослями, выброшенными на берег. Волны набегали и негромко плескались, и Шавкат, работавший в последнее время над степной историей Приазовья, задумался.

«Как же её писать? Эта Дикая Степь представляет собою открытое пространство; это как дорога, широкий и удобный проход для Великого переселения народов. Каждый, кто собирается из Азии в Европу, проходил именно этим путём. В этой степи не задержишься; тебя столкнут толпы переселенцев, поневоле сам станешь кочевать.»

Часы на соборе прозвонили четверть. Шавкат остановился между гранитными бастионами под фланговым прицелом узких бойниц, повернул обратно; ему не хотелось сходить с пляжа, и он бесцельно бродил туда-сюда по песку.

«Начать надо вообще с человека. Сто тысяч лет назад кто жил в азовских степях? Учёные вроде раскопали самую древнюю расу, а потом из Африки вышли наши пращуры, и всё: пращуры есть, а древнего человека нет. Как они выражаются, произошло вытеснение. Очень приятно. Вот придёт к этим учёным после институтов племя младое-незнакомое; поназаканчивают исторических факультетов и вытеснят стариков из науки; я посмотрю на их лица.

И всё, пошло-поехало: в дальнейшем один народ прогонял в Приазовье другой. Очень справедливо. Хотя поначалу смена культур как будто без вытеснения произошла: была культура среднестоговская, ямная, стала культура катакомбная. А народ один и тот же. Сначала в ямах хоронили, потом стали в катакомбах хоронить. А всё одно курган сверху насыплют. Повозки у них уже были, двухколёсные, медь на Урале уже добывали. Это же надо было медным инструментом дерево разъять, потом вырубить круг, прободать его — и вот тебе колесо! А кто они такие, Бог весть. И ведь разошлись, разъехались из Приуралья по всей Европе. Культуру свою уральскую через азовские степи развезли по всему материку.

Эллины да римляне, конечно, по-научному за дело взялись. Описали, где какие народы живут. Раз озеро Меотийское, значит, и живут тут меоты. Логично. Или киммерийцы. Кто такие... Приплыли эллины, основали свои города, города объединились в Боспорское царство. А скифы? Скифы — это же Иран, иранский язык.» Шавкат смотрел, как солнце играет бликами на речных волнах.

«Аримаспы изгнали исседонов, исседоны изгнали скифов, скифы изгнали киммерийцев. Вот Геродот. Очень научно. Впрочем, скифов действительно вытеснили из Приазовья сарматы. Одно из сарматских племён, роксоланы, жили тут не тужили, по-ирански говорили. Что всё это значит? Ираноязычное племя. Стало быть, говорят они на иранском языке, а живут не в Иране. Почему? Вот я должен бы по-узбекски говорить, а я русский. Наполовину русский; нет, у нас в семье никогда не говорили на узбекском языке, я воспитан по-русски, с узбеками когда начинаю общаться, они меня не принимают, я их не понимаю, чёрт-те что. Раньше и не было этого разделения у нас в стране. А сейчас стал читать про Узбекистан, мама дорогая! Кто такие таджики, к примеру? Вот как раз они ираноязычные, а в Иране не живут. А где живут? В Самарканде-Бухаре. Но это же узбекская земля! Так-то; узбеки кочуют, а таджики оседлые, в городах живут. А культура одинаковая. Узбеки тюркоязычные, таджики ираноязычные. Как жить совместно? Как тогда было, так и теперь. В любви равноценны, Хафиз, и персидский, и тюркский язык. Нет ничего нового под солнцем.»

Шавкат ходил по пляжу и размышлял.

«Потом пришли от Балтийского моря к Азовскому морю готы. Черняховская культура. Разве приятно русским, что черняховская культура — это немцы? Выходит, это они свою культуру сюда принесли, как будто у славян культуры не было. Как там Михалков поёт:

«Нет! - сказали мы фашистам, -

Не позволит наш народ,

Чтобы русский хлеб душистый

Назывался словом «брот».

А само слово «хлеб» как раз готское и есть. Конечно, это неприятно: то одни немцы со своим хлебом приходят, то другие немцы с бутербродом. Но тут откуда-то из Монголии пришли гунны и прогнали готов. Славяне обрадовались и заселили всю Восточную Германию, до сих пор там наши города: Росток, Шверин-Зверин, Хемниц-Камъяница, Лейпциг-Липецк, Дрезден.

Это же как величались готы, как надмевались! Только у них конница, только у них оружие, армия и короли. Эллинские города на Меотиде ограбили, славян оттеснили, приступили к земледелию на хорошей земле. Вдруг гунны. И вот тебе пожалуйста — половина готов уносит ноги подальше от гуннов, в римские провинции, другая половина готов унижается и переходит на службу к гуннам, которые движутся по приазовскому коридору в Рим.»

Шавкат не был уверен, можно ли описывать древние чувства современными понятиями о чести и порядочности. Намного ли изменился древнейший человек? Было ли обидно готам за своё унижение гуннами? Как гунны их унижали? Плевали ли им в лица, заставляли ли раздеваться догола, давали ли пощёчины, пороли ли, связывали ли им руки, ебали ли их жён и детей?

«С другой стороны, в ту эпоху всё решали кочевые народы. Если ты земледелец, ты должен создать империю типа Римской, чтобы успешно защищаться от набегов кочевников. Если ты земледелец, ты привязан к земле, ты оседлый, у тебя есть лары и пенаты, и на твои дары Бог не призрит. А кочевник к земле не привязан, всё время в движении со своими стадами пасущимися. На дары скотовода Бог призрел; так-то. Попробуй организовать оседлые народы в империю! Не хотят, свои княжества лелеют. А кочевники пожалуйста: двинулся из Монголии, силу показал, и другие кочевники пошли вместе с тобой воевать числом таким, что мы их нашествие не называем монгольским, но татаро-монгольским. На тюркском языке азовские степи разукрасили.»

Шавкат пожалел даже на минуту, что не получил с детства узбекского воспитания. Но русским быть тоже неплохо. Весь материк на севере и востоке, почитай, наш. Уральская колыбель человеческой культуры.

«Или вот половцы. И воевали с русскими, и роднились. Я мог бы быть и тогда плодом русско-половецкой семьи. Ну, мои родители не воюют же между собой. Как бы там ни было, русские вытеснили половцев из Приазовья. Даже «Слово о полку Игореве» не остановило русских побед. Потом Золотая Орда, потом Ногайская Орда. Ногайцы перестали строить курганы, потому что у них теперь появился Коран. Вновь пришли с востока монголы, на сей раз под именем «калмыки». Калмыки вытеснили ногайцев, а потом и Суворов ногайцев разбил. Что было делать? Тогда, как и при Михалкове, мир был чёрно-белый: либо империя Гитлера, либо империя Сталина. Ногайцев нельзя было оставить Турции, и их переселили к самому Азовскому морю. Иначе откуда бы у русской речки тюркское название «Берда», а именно «Богатство»?»

Шавкат вздохнул. Конечно, богатство имеется в виду как нечто данное Богом. Это же однокоренные слова в русском языке? Тем более в тюркском.

«Мы ничего не знаем. Думаем, что умнее всех тех народов, что были до нас. Представляем себе их патриархами, степенными, бородатыми, суеверными. А они о нас и не думали, жили себе не тужили, молодые и здоровые, мальчики и девочки.» Морские облака по своему обыкновению кучковались на горизонте. Солнце немножко припекало, но вечно холодный ветер быстро остужал разгорячённые головы.

«Уж полдень. Хватит уже гулять, пойду-ка за письменный стол. Через неделю уже сдавать работу куратору.»

Тут с бастиона грянула пушка.

Рано утром в самом лучшем азовском летнем знойном городе, на самом выезде, под тутовым деревом, рядом с двухколёсником блистало белое длинное до пят платье, такое белое, как на земле белильщик не может выбелить.

Прозрачное отчасти, отчего виден нагрудник с лямками и порточки, очень узкие. Туфли без каблуков. И платок на голове, белый с красным, со сверкающими нитями, издалека искрится на солнце. Долго не решается улыбнуться, а когда подъезжает, тоже на двухколёснике, Амира и смешит Альфию, то Альфия улыбается и обнажает свои золотые зубы.

— Как это у тебя получилось? - не умея сдержать восхищение, спрашивает Амира.

— Да так, накладки.

Из лицеприятия у Альфии на лице только насурьмлённые брови.

Зато Амира имеет кольцо в носу, серьги в ушах и кольцо в пупке. Малоштаны Амиры из затёртой до белизны голубой парусины столь коротки, что открывают загорелые ягодицы почти полностью. Облегающая рубаха вовсе без рукавов, белая, но вся в поперечных синих полосках, тоже очень коротка, открывает пупок. Сверху приделаны лямки, не лямки, а шнурки, пересекающие амирины ключицы. На ногах у Амиры шлёпки.

Альфия втягивает носом аромат.

— Это у меня арабские благовония, - заговорщически сообщает Амира. - На масле, очень долго держатся, вот увидишь.

— Ну, если Алле будет угодно, - произносит многозначительно Альфия.

— Какой ещё Алле? - удивлённо оглядывает окрестности шелковицы Амира. - Нас разве не двое?.. Она что, русская?

— Алле Всемилостивейшему, - помолчав и покачав головой, напоминает Альфия тему нынешнего переодевания.

Амира краснеет и ударяет ногой по стремени, заставляя его быстро вращаться с глухим жужжанием.

— Поехали, что ль? - и театрально добавляет, кивая на перекрёсток, - Алле угодно дать нам зелёное знамение в дорогу.

Амира разворачивает свой двухколёсник, на ходу лихо запрыгивает в седло и вдоль запылённой обочины едет мимо Альфии.

Альфия со вздохом выходит из тени, осторожно обходя упавшие перезрелые винные ягоды, останавливается между тёмных винных лужиц; поглядев по сторонам, приподнимает подол и ставит белоснежную ногу на стремя своей розовой двуколки. Качнув бёдрами, Альфия садится и медленно нажимает на стремя, подпрыгивает на кочке, ахает, катится вслед за Амирой, стараясь не глядеть на голые ягодицы.

Альфия только вчера с самолёта, но весь вчерашний вечер и вся ночь прошли в домике для отдыхающих. Альфия теперь выспавшийся, здоровый и молодой житель столицы, который попал в медленную тихую и спокойную провинцию, с любопытством разглядывает красные черепичные крыши выбеленных домов на одно жильё вверх, среди густых виноградников. Альфии вдруг понравилось упирать ступни в стремена, потому что эти усилия радостно отзывались в мышцах ног и ягодиц, наполняя всё существо счастливым ощущением юной беспечности. Альфия упруго чувствует землю через стремена, нажимает на неё, вращает землю между своих ног, голубые глаза Альфии искрятся.

Чёрные волосы Амиры развеваются на ходу; Амира пару раз оглядывается на Альфию; они вместе учат восточный язык в московском институте. Половина каникул уже прошли у Амиры в весёлом безделье в родительском доме. Амира с удовольствием вновь оказывается в привычной с детства азовской жаре. Вращать стремена двухколёсника для Амиры — обычное дело, когда надо ехать на дачу, огород, на рынок, в гости к дедушке с бабушкой или на море.

Альфия и Амира переодеваются; это составляет причину их дружбы. По очереди они придумывают тему для переодевания, готовят и шьют одежду, читают соответствующие книги и затем устраивают свой волшебный праздник. Их теперешние имена взяты для праздника, и они старательно играют свои роли. Военный институт иностранных языков, где они закончили первый курс и перешли на второй, не позволяет им играть часто и со всей открытостью, и оттого игра приобрела у них столь сладостный оттенок таинственности.

Несмотря на ранний час, знойно. Солнце ещё не обжигает незащищённые тела, но воздух всё равно горячий и приятно тяжёлый, не такой, как на севере. Воздух немного придавливает, но небо очень синее и высокое, потому что высокие здания тут строить не принято, и потому окоём в любом месте свободен и очень широк. Сравнительно с севером здесь очень здоровая и пышная растительность, деревья и высоки, и раскидисты, и очень красивы, а кустарники заполняют любой пустырь. Цветы ярки и огромны, и благовонны.

Альфия едет за Амирой и смотрит по сторонам. Дорожная смола скоро кончилась, и дорогу составляют каменно-литые плиты. Когда колесо попадает на стык, всё тело приятно встряхивает, и Альфия намеренно рулит на стыки, тогда как Амира, давно уже свернув на обочину, едет ровно. Ливнеотводы по бокам дороги покрыты чёрными толстыми листами железа, натёртыми и блестящими. Альфия думает, что это красиво и необычно, покрывать арыки железом в таких количествах. В Москве железо тоже используют на улицах, его можно встретить на электроладейных путях, наезженное и гладкое. «Как называется этот кустарник, весь из бахромы, мимо которого мы всё едем и едем? А как называется эта трава в виде хвоща? Я ничего не знаю.»

Остановки для колёсных ладей построены так, чтобы давать ожидающим как можно больше укрытия от солнечных лучей. Они украшены разноцветными осколками, складывающимися в картины космоса, спелой нивы или завода. Сами ладьи, золотистого и червлёного цвета, с жужжанием ездят и попутно, и навстречу, заполненные людьми, с шорохом задевая гибкие ветви ив, сверкая стёклами.

Справа появляется залив. Волны блистают, на удалённом вогнутом берегу виден город, из которого выехали Амира с Альфиёй. По обеим сторонам дороги, под необычными тополями с устремлёнными вверх ветками, тянутся здания пионерских лагерей и домов отдыха. Из-за кустов возвышаются корабельные опоры, обвязанные как положено верёвками, с убранными огромными парусами, и Альфия крутит головой в платке, поднимается в стременах, желая увидеть корабль. Амира взмахивает рукой и сворачивает по дорожке за кусты. Альфия поворачивает руль и видит, что деревянный корабль с двумя порыжевшими железными котвами на носу стоит посреди дорожной смолы.

— В нём теперь таверна, - сообщает Амира. - Закрыто ещё; рано.

Они делают круг и возвращаются на дорогу, которая становится всё пустыннее, всё уже, и наконец слева за растрескавшимися солончаками, поросшими красно-зелёным кермеком, тоже появляется море. Они едут по длинной песчаной косе среди волн, и Альфия визжит от восторга и звонит в звонок на безлюдной каменно-литке. Амира снисходительно улыбается.

Коса вновь понемногу расширяется, деревья с серебристыми листьями сливаются в рощи, под конец появляется селение, и Амира съезжает на песчаную дорогу среди одножильевых домиков. Вскоре дома кончаются, начинаются высокие камыши тёмных пахучих лиманов.

— А что такое лиман? - спрашивает, розовея, Альфия.

— Да это греки так назвали озёра небольшие возле Меотиды. Море, предположим, перекатило через берег и залило низину. Потом отошло, а лиман остался.

— А это маяк, что ли?

Амира не оборачиваясь подтверждает и сразу же ударяет по стременам, стремительно удаляясь:

— Догоняй!

Альфия, что называется, закусывает удила и несётся вслед, с замиранием сердца видя, что впереди дорожка пересекает лиман, и надеясь, что брод неглубок. Альфия давит на стремена в противоположном направлении, осаживая, чтобы сперва увидеть, как Амира пройдёт по воде. Амира на всём скаку влетает в лиман, поднимая тучу брызг, поднимая ноги вверх; но видно, что глубина не такая уж и большая. С растопыренными ногами, всё ещё не крутя стремена Амира вылетает на дорожку уже на той стороне и поджидает Альфию.

Альфия, краснея, высоко подтягивает подол платья и разгоняется что есть сил, вскрикивает и расставляет белые ноги, вкатывается в воду и наслаждается шумными брызгами по бокам. Лихо Альфия проскакивает лиман и быстро ловит ногами стремена, пытаясь оправить платье, но не может, боясь потерять равновесие на замедлившемся ходу. Альфия с задранным подолом подъезжает к Амире и краснеет, опускает глаза, останавливается и стягивает платье книзу.

— А чего? Удобное у тебя платье, - произносит Амира и они едут на взморье через рощу, похожую на оливковую; здешнее кряжистое дерево с узкими серебристыми листьями и маленькими вяжущими плодами называется лох.

Песок становится столь густ, что Амира и Альфия спешиваются. Море спокойно плещет волнами у берега. Кричат чайки, веет приморский ветерок. Песок очень красив, мелок и бел. Он тянется очень широкой полосой между рощей лохов и прибоем, а ближе к пенистым волнам сверкают ещё более белые крупные бесчисленные ракушки.

Пройдя по безлюдному берегу, Амира выбирает одну из невысоких извилистых дюн и заводит двухколёсник вглубь, под тень деревьев.

— Что это за дерево? - в руках Альфия вертит сорванный по дороге лист.

— Это лист акации.

Амира глядит на лист, состоящий из семи маленьких круглых листочков на одном черешке, потом, что-то придумав, просит семилист, достаёт из сумки короткую верёвку наподобие тех, которыми на севере связывают лыжи, только толще, и привязывает лист за черешок к стволу лоха.

— Это будет наша хиджра на эту неделю.

Амира стягивает свою короткую рубашку, бросает её, стаскивает малоштаны. Своё раздевание Амира сопровождает непрерывной цыганской болтовнёй, чтобы справиться с юной неловкостью.

— И вообще, пока солнце не поднялось высоко, это самый полезный загар. Надо пользоваться. Для тела очень полезно.

И на глазах Альфии Амира вдруг неестественно решительно снимает свои и так почти незаметные порточки и шагает, косолапо загребая ногами песок и крутя бёдрами, к воде. Альфия задумчиво разматывает платок, снимает платье и, всё ещё качая головой, обнажает груди и чресла. Заметив, что Амира уже плавает, Альфия не в силах справиться с застенчивостью, и бежит, брызгаясь, как давеча, окунается в нехолодную воду.

Они плавают сперва в разные стороны, как бы незнакомые, потом сближаются, покрытые зеленоватой водой, и чинно беседуют. Амира не выдерживает и с тайным хвастовством говорит:

— Да показать ли тебе, как дельфины ныряют?

Альфия замирает и соглашается.

Голова Амиры тотчас же опускается под воду. Некоторое время море пусто, но вот воды с плеском расступаются и выпрыгивает здоровенная смуглая рыбина, делает сверкающей кожей полуоборот и дугой уходит вновь в глубину. Альфия зачарованно следит за дугой и мысленно продолжает видеть скольжение круглых ягодиц. Через несколько мгновений дельфин снова поднимается с глубины, чуть поодаль, и делает оборот гибкой блестящей спиной, плавно ныряя в море. На этот раз нырок длится меньше и прыжок не столь высок. Ещё через некоторое время дельфин почти не выходит из воды, и только ягодицы его оборачиваются, ещё дальше, перед восхищённым взором Альфии.

Амира поднимает брызги, отплёвывается, хватает ртом воздух, хохочет.

— Подожди, как ты это делаешь? Я тоже так хочу, - заявляет Альфия.

Альфия раздувает щёки, набирая побольше воздуху, и приседает. Под водой Альфия становится на четвереньки, гребёт вперёд, потом отталкивается ступнями от дна что есть силы и вылетает наружу, как ракета. Ракета хочет вернуться в волны, но она уже слишком высоко, и тогда она выключает свои двигатели и падает вниз животом, трепеща закрылками.

Амира ловит в бурной воде Альфию и озабоченно расспрашивает, цела ли она.

— Да нормально так плюхнулась. Потому, что я с севера, что ли, - смеётся Альфия, но и досадует, что перестаралась; прикосновения Амиры, тем не менее, волнуют Альфию.

Они ещё плавают, потом выходят на безлюдный берег, старательно удерживая глаза от смотрения друг другу вниз, и идут шлёпая босиком по прибою, сначала в сторону маяка, потом возвращаются.

Солнце встаёт, начинает припекать. Амира предлагает посидеть в тени. Под деревьями не жарко, и Альфия немного стесняется своей наготы и обдумывает уже слова, с которыми можно было бы, пошучивая, натянуть обратно порточки. Амира же невозмутимо расхаживает, в голом и загорелом виде, вокруг своей большой сумки, и говорит:

— Я вот не рассказывала тебе, а я, кроме прочего, читаю про сибари.

— Искусство связывания, ты имеешь в виду?

— Да. Вполне самостоятельная культура. Представляешь: верёвки покрывают тело, как одежда, своего рода.

Альфия краснеет, желая облечься всё равно во что, хоть в рыбацкую сеть. Тем проворнее Альфия хватается за этот разговор:

— Да это сколько ж верёвок потребуется! Морские узлы вязать на живом человеке.

— Да не так уж и много, я уже пробовала кое-что.

Альфия не отрывает глаз от своих порточков:

— Да коли б были верёвки, я бы тебе составила общество, пожалуй. А так что ж, раз не позагорать в жару...

Амира встаёт между Альфиёй и одеждой и небрежно произносит:

— Да есть верёвки, я взяла на всякий случай.

Альфия так удивляется, что забывает одеться, с загоревшимися глазами следит, как Амира, изогнувшись, равнодушно достаёт из сумки мотки верёвок.

Это первый раз у них в их праздниках, что они вместе не переодетые, а вообще неодетые.

— Можно не только связать, - объясняет Амира прочитанное, - Но и подвесить за верёвки. Осторожно, конечно, с соблюдением правил безопасности. Прежде это кольцо, - Амира показывает блестящее железное кольцо, - Необходимо проверить: пропустить через него верёвки и попрыгать на них хотя бы двум человекам.

Амира залезает на корявый толстый лох и, приняв от Альфии кольцо, привязывает его к ветке, даже не к ветке, а к сильно изогнутому стволу, делая необычные узлы. Потом Амира и Альфия вдевают в кольцо две верёвки, хватаются за них, отрывают ноги от земли и всячески прыгают и дёргаются, стараясь оторвать кольцо. Но узлы, кольцо и ветка выдерживают; только Амира и Альфия сталкиваются своими горячими телами, толкают друг друга ягодицами и локтями, висят, тяжело дыша, потом опускаются на песок довольные друг другом и своей новой игрой.

Альфия находит естественным предложение Амиры: «Давай я на тебе буду объяснять, как связывать.» Альфия доверчиво встаёт по стойке смирно посреди тенистой площадки между дюн и чувствует первые, отчего-то волнительные, прикосновения шершавой верёвки к своей коже.

Амира действует медленно и осторожно, и сосредоточенно. Отмеряет верёвку по длине, охватывает альфиино тело, натягивает, ослабляет, делает замысловатый узел, потом подкладывает под узел палец, просит Альфию вдохнуть-выдохнуть и проверяет, не слишком ли туго, но и не слишком ли слабо. Постепенно верёвки оказываются над маленькими грудями Альфии и под ними; альфиины руки связаны за спиной.

Альфию усыпляет равномерное скольжение верёвок по коже. Постепенно и незаметно Альфия лишается свободы, а тело настойчиво сообщает о тянущей власти, требуя вырваться. Альфия поводит связанными локтями, чтобы убедиться в невозможности развязаться самостоятельно. В мышцах появляется какое-то тягучее ощущение, желание распрямиться. Это желание невозможно утолить. Альфия с жутким восторгом следит за этой беседой своего тела с верёвками, убеждающими подчиниться. Такое убеждение вызывает какие-то необычные приятные волны, и Альфия прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться на своих чувствах.

Амира пропускает верёвку через кольцо и привязывает Альфию, которая с наслаждением повисает, наклонившись вперёд. Амира обвязывает альфиины ноги, потом привязывает к ним по верёвке, заводя верёвки в кольцо и вытягивая их, так что связанные ноги сгибаются в коленях и тянутся кверху. Ещё несколько верёвок — и Альфия висит в воздухе животом книзу.

Амира останавливает раскачивания Альфии, расправляет её стекающую русую причёску и стоит неслышно сзади с бьющимся сердцем и вставшими сосками в готовности броситься Альфии на помощь, если потребуется.

Альфия открывает глаза. Вокруг серебрятся листья, образуя свод, как будто находишься внутри серебряной юрты. Впереди в проёме сверкает зелёное море; тело усмирено и ищет того, кто его подчинил, чтобы отдать всю свою благодарность. Мышцы понемногу наполняются сладкой болью, которая растекается по телу. Кажется, будто находишься в самом море и плывёшь по волнам. Понемногу ноги, разведённые и подтянутые к кольцу, затекают, и чувство нестерпимого и жгучего стыда от своего бесстыжего положения в воздухе сменяется сладкой ломотой. Альфия боится, что наслаждение перейдёт, перетечёт в низ живота, и придётся стонать у всех на виду, и так и происходит. Альфия стонет, Амира замирает, не сводя горящих глаз с качающегося белого тела с несколькими наколками хной: листья, цветки и плоды шиповника вокруг сосков, теремок на пояснице и надпись в паху: «пей пизда и секель».

Альфия уже не воспринимает окружающий мир во всей полноте. Альфии кажется, что полёт продолжается целый день, что такое парение было всегда здесь у волшебного моря. Внутри Альфии волны наслаждения плещут и бьют о берег, стремясь выплеснуть свою благодарность. Наконец Альфия не выдерживает и восклицает:

— Амира! Подойди ко мне, свет востока, умоляю!

Амира выходит из тени и оказывается прямо перед Альфиёй. Лицо Альфии оказывается прямо перед животом Амиры. Альфия смотрит на бритый низ живота Амиры, потом просительно поднимает глаза, и Амира зачарованно протягивает руки и движением пахаря, берущегося за плуг, обхватывает альфиин затылок, и прижимает Альфию золотозубым ртом к своему возбудившемуся телу. Альфия издаёт сдавленный, но благодарный стон, кашляет, хлюпает и мычит в горло, роняя слюну и долго и послушно, как буйволица, равномерно качаясь между деревом и Амирой.

Амира вскрикивает, кончая, и тут же кончает Альфия, содрогаясь и дёргаясь, как рыба, попавшая в сеть.

Амира отвязывает Альфию, они валятся на покрывало и мгновенно засыпают здоровым и крепким сном молодости в объятиях друг друга, покрытые пёстрыми солнечными пятнами от шумно трепещущей листвы.

Под вечер Амира просыпается и шепчет Альфии на ухо, что пора искупаться, пока солнце не село, ополоснуть забрызганные чресла. Тень уже сдвинулась вглубь к лиману, солнце не жжётся.

Альфия краснеет, просыпаясь и вспоминая произошедшее днём. Так близко они ещё не сближались во время праздников переодевания. Их игра претерпела изменения. Чресла выдали свою тайну, более длинную и более возбуждающуюся, чем это предполагала игра. Альфия сделал в себе и открытие, обнаружив, что довлеющее над ним, сколько он себя помнил, нестерпимое чувство вины можно утолить таким действенным и властным способом, как это проделал Амира. Впервые Альфия испытал покой внутри себя.

Оба идут к морю и долго лежат на воде кверху плоскими грудями и бритыми хуями, медленно шевеля ногами и ладонями, сносимые течением вдоль берега.

— Никогда не думала, что можно кончить в воздухе.

— Ну, я тебе немножко помогла.

— А, вот как! Ну да, я же не видела. Мне казалось, это верёвка мой хуй задевает. Рахмат!

Отяжелев на воздухе, всё ещё горячем, друзья-переодевашки выбираются на берег и бредут обратно к своей дюне. Амира вновь приступает к чудодейственной сумке и объявляет:

— Угодно ли пообедать, Альфия?

Альфия тут же осознаёт, что уже давно сильно голоден, и непроизвольно глотает набежавшую слюну. Амира выкладывает на дастархан разные свёртки и ненавязчиво посылает Альфию к морю вымыть то помидоры, то зелень, то абрикосы. Солнце клонится за море и золотит стройный стан, проворно снующий по песку.

Они возносят благодарность Всеблагому, и Амира приступает к раздаче пищи. Альфия сидит плотно сжав колени и поглощает, сверкая вновь белыми зубами, отбивные за три откусывания. Непрерывно жуя, он всё же не может не сказать:

— Воистину твоя мама превосходно готовит халяль, да продлит Алла её дни.

Амира подмигивает и режет огромные багряные помидоры на части, сыплет крупную соль. Наевшись и напившись, подростки натягивают порточки и лениво бродят по берегу, болтая о всякой молодёжной ерунде с важным видом, обсуждают институтские слухи и старшекурсников. Солнце совсем покраснело и падает, порывы морского ветра приносят прохладу. Альфия надевает платье. Амира как будто и не одевался, сверкает загорелым телом.

Они увязывают мусор и ведут свои двухколёсники за рощу, встают в стремя и едут в город, договариваясь встретиться назавтра у шелковичного дерева вновь.

Альфия, оказавшись в своём домике, начал записывать в заветную книжицу впечатления, но веки его вмиг отяжелели, и он заснул до утра.

«Нет, для верховой езды надо бы надевать амазонку, а не как я вчера в узком длиннополом был», подумал Альфия не открывая глаз, слушая пение горлиц и петухов, и бодрые голоса хозяйки и других отдыхающих, ходивших по двору, звеневших умывальником и жаривших шипящую яичницу в хозяйкиной летней кухне. Он понежился ещё в постели, пока голоса не стали удаляться с шарканьем, звякнула калитка; отдыхающие отправились на пляж.

Альфия нагрел ещё не остывший чайник, сделал себе бутерброды из оставшейся у него дорожной снеди и выпил чаю. Когда дверь его домика вновь отворилась, Альфия был одет в длинную белую рубашку с рукавами, доходившими до локтей, и в малоштаны, которые сравнительно с малоштанами Амиры можно было бы назвать и штанами, пожалуй. Альфия провёл розовый хозяйкин двухколёсник через двор и поехал по улице, засаженной абрикосовыми деревьями.

— Салам, - Амира, зазвонив, подрулил к шелковице одновременно с Альфиёй.

— Салам алейкум, - улыбнулся Альфия, но более не решаясь сказать из восточного языка.

Поцеловавшись, переодевашки свернули на дорогу, ведущую к косе.

«Что же это я делаю», размышлял, крутя стремена, Амира. Он искоса посматривал на Альфию, пытаясь понять, как его однокурсник относится к случившейся вчера близости. Альфия же был беспечен и только подставлял лицо ветерку, с наслаждением заставляя колёса бежать по этой южной земле, полной тайн и чудес. Амира чувствовал на себе ответственность; приехав к вчерашней дюне, он подошёл к зелёной хиджре и оторвал один листик с черешка.

— Быстро время пролетит, - сказал Альфия, стоя у него за спиной.

Амира обернулся и удивился, какой Альфия беззаботный.

— Что ж, не жалко тебе времени?

Альфия улыбался и мотал головой из стороны в сторону.

— Альфия, я... Вчера-то мы... так не делали ещё на праздниках.

— Мне очень понравилось, знай.

И Альфия с уверенностью и складностью отличника рассказал, что всегда мучился непонятными страхами, а переодевание приносило ему спокойствие; от связывания же он непостижимым образом вдруг вкусил свободу и освобождение от мучительного страха бытия.

— Я вот сейчас немного стесняюсь раздеться, - проговорил Альфия. - Может, ты бы связала мне руки? Мне кажется, так мне будет легче.

Альфия снял одежду и зажмурился ожидая. Амира перевёл дыхание, быстро и ловко навил верёвку вокруг альфииных кистей, заведённых за спину, затем связал концы поверх витков. Альфия не сразу открыл глаза. Увидев, как набухает хуй связанного Альфии, Амира удивился, как такое может быть. Его сомнения касательно вчерашнего плуга не то чтобы уменьшились, но они просто оказались заслонены совсем другими подробностями из жизни его друга по переодеванию.

Два голых мальчика беседовали на безлюдном берегу.

— Я не хотела тебя насиловать, знаешь. Мы ведь не на службе, ты не можешь мне подчиняться.

— Я ни с кем ещё не говорила об этом, но мне нравится подчиняться. Вчера... это не то, что мне нужна была близость; а мне нужно было подчинение. Мне нужно было, чтобы ты удовлетворилась мной, вот что я желала.

— Так тебе это приятно? Исполнять?

— Да, очень.

Амира молчал и смотрел в красное лицо застыдившегося Альфии. «Он стыдится и при этом у него напрягается хуй! Что это такое! Но это не отталкивает меня от него; наоборот.»

Амира внезапно увидел всю свою власть над связанным мальчиком, увидел все свои поступки, самые разнообразные, самые всевозможные. Всё возможно, когда собеседник связан. У Амиры захватило дух; он со всей наглядностью понял, что такое выбор, когда можешь всё, а творить надо что-то одно.

Альфию тоже переполняли впечатления, он жарко мучился, хотя солнце ещё не высоко поднялось над морем, и тени ещё были довольно длинные. Стыд, испытываемый им, плавил его. Осознание своей наготы, открытой глазам друга, будоражило его, со дна его души всплывали самые давние, самые затаённые случаи позора, и они переплавлялись медленно и торжественно, испарялись, и вместо них приходила свобода, какую он не знал ранее.

Альфия изнемогал, не отрывая горящих глаз от Амиры. Амире показалось, что он может читать мысли Альфии. Амира как будто чувствовал то же, что и Альфия. Минуту ещё Амира колебался, глядя вопросительно в умоляющие глаза голого мальчика, колебался, верно ли он угадал желание связанного Альфии. Потом решился, подошёл вплотную и ударил Альфию по щеке.

Пощёчина звонко разнеслась по пустынному берегу, вплелась в шум прибоя и крики чаек, и шелест серебристой листвы. Альфия застонал. Амира замер. Но Альфия обессиленно упал коленями на песок и снизу улыбнулся Амире, как бы подбадривая его и заверяя, что всё сделано правильно, и именно это его желание и надо было исполнить.

— Вниз смотреть у меня, - приказал обрадованно Амира, потому что хотел теперь обдумать всё это как бы наедине, и вновь хлопнул Альфию по щеке, но нежно.

— Слушаюсь и повинуюсь, власть моего тела! - Альфия поспешно склонил голову, его ресницы дрожали.

Картины всевозможных наказаний предстали перед Амирой, и он подумал, что лучше выбрать что-то простое и ясное на первый раз. Что же? Порка раба, вот что будет красиво наверняка. Остальное оставим на потом. Надо учиться дисциплинировать себя и друга.

Амира ходил вокруг коленопреклонённого и любовался. Погладил его, как будто это было его животное, и его нужно было приручить, приучить к руке хозяина.

Альфия склонялся всё ниже, пока не оказался совсем у ног товарища младшего сержанта и вздохнул. Тут Амира схватил его за волосы и потянул несильно, но решительно вверх. Альфия распрямился и вспрыгнул на ноги, его тень вновь неимоверно удлинилась, простёршись почти до рощи. Амира повёл его к деревьям, развязал, а потом вновь привязал разведённые альфиины руки к толстым веткам лоха.

— Наконец-то, негодница, тебя постигнет настоящее наказание, а не всякие там наряды вне очереди на дежурство в казарме! Долго я ждала этого дня, - пропел входящий во вкус Амира, встряхивая кожаным поясом с изящной пряжкой, который он отсоединил от своих малоштанов. - Но теперь и ты подожди.

Он оставил пояс и направился к морю, злорадно поплавал, наблюдая за растянутым Альфиёй, потом вышел из воды и, едва просохнув, приступил к порке.

Альфия вздрогнул от разлетающихся брызг, и ахнул, почувствовав, как его ягодицы пересёк ремень. Ещё Альфия слышал дыхание Амиры позади себя, как будто они оба были на гимнастических занятиях, и Альфие нужно было выучить новый приём, а Амира стоял сзади и помогал. Альфия почувствовал, что у него сладко кружится голова и сильно болят ягодицы. Поверху кружилось, снизу болело. Затем эти два чувствования начали мешаться, перемешиваться, пока не совместились: каждый новый звонкий удар ремня по коже будто выбивал изнутри Альфии сладость. Альфия опьянел, перестал держаться пальцами за верёвки, которыми был привязан к дереву, и повис лицом к морю, отмечая, что несколько раз на его ягодицах отпечаталась пряжка.

Амира, вдохновенно взмахивавший, целился точно, чтобы ремень ненароком не обвился вокруг альфииных бёдер и не рассёк их до крови. Ему нравилось постепенно закрашивать белую попу красными полосами. Кроме того, вздохи Альфии будоражили его, вызывали в нём какое-то глубокое сочувствие и одновременно желание подавить, измять, укротить эти воздыхающие нежности.

Альфия вдруг всхлипнул и затянул однотонную плачевную песнь. Амира вздрогнул, отбросил ремень и обежал вокруг друга, обняв его, приподняв и поддерживая. Лицо Альфии было мокрым от слёз, слёзы текли чёрными ручьями с накрашенных ресниц и капали с подбородка на белые груди со вставшими розовыми сосками.

— Не думай, мне очень хорошо, - проговорил подвывая Альфия. И добавил, пересиливая себя, с сожалением отвлекаясь от своего наслаждения, - Честное слово. Мне никогда... никогда так хорошо не было... с тобой.

Амира немного успокоился, но всё-таки отвязал плачущего Альфию, уложил голого мальчика на покрывало, а края покрывала накинул поверх. Сидел рядом с ним и гладил по голове, пока Альфия не затих.

Альфия не открывая глаз прошептал:

— Давай опять вместе полежим?

Амира бесшумно скользнул под покрывало, приблизил губы к альфииному уху и тоже прошептал:

— Ты правда хорошо себя чувствуешь? Обычно если плачут, то это же плохо.

— Нет, мне хорошо, - Альфия дотянулся до уха Амиры, шепча. - Я не знаю, я сам не понимаю, почему это, но мне очень-очень хорошо. Я бы хотела, чтобы мы ещё раньше с тобой познакомились! в детстве, может быть, уже.

Амира повернулся и обнял Альфию, прижавшись своим пупочным кольцом к его спине. Альфия вздрогнул, но сразу улыбнулся и, взяв амирину руку, приложил его ладонь к своей горячей попе. Амира нежно погладил упругие горящие ягодицы.

— Хочешь, я тебя поцелую? Чтобы быстрее зажило.

— Прямо туда, что ли? - сжался Альфия.

Амира довольно хихикнул и осторожно завозился под покрывалом, сползая вниз, и Альфия испуганно почувствовал на своей выпоротой коже порхание мотылька, перелетавшего с места на место.

Амира вновь вынырнул и прижался к Альфии:

— Белая, сладкая, послушная.

Так они шептались посреди безлюдного берега, пока не изнемогли и не разрядили друг друга.

— А знаешь что? - сказал Амира после полудня, - Поехали сегодня обедать на корабль?

Альфия едва не захлопал в ладоши. Они оделись, причесались и накрасились. Жар ещё не совсем уменьшился, но Амира объяснил, что вечером в корабельной таверне соберутся все окрестные дома отдыха, а днём на корабле мало кто бывает. Альфия крутил стремена ровно, держал спину прямо, стараясь не ёрзать в седле; хотя краснота на ягодицах исчезла, но пара восхитительных синяков в виде отпечатка пряжки сохранилась.

Всё-таки было очень жарко, но мальчики воспринимали зной как необычное проявление этой жизни, и, как это свойственно молодости, они храбрились друг перед другом и только смеялись нарочно.

— Ты любишь инжир? - спросил Амира и тут же чихнул от пыли, поднятой проехавшей колёсной ладьёй.

— Инджил? - переспросил Альфия.

Амира хотел было повторить, но заметил праздничный взгляд друга и произнёс торжественно:

— О да, моя роза Шираза.

Они приковали свои двухколёсники к дереву, обошли корабль по раскалённой дорожной смоле с вкраплением ракушек и поднялись на палубу по лесенке. Всё было деревянным и отменно пахло. Дверь с палубы вела внутрь, там был ровный дощатый настил внизу и над головой, стояли столы возле круглых окон. Было пусто и не очень жарко. В полумраке возникла девушка с белым передником, она предложила жареную рыбу, Амира и Альфия согласились и сели друг напротив друга за деревянный стол, крепкий, но грубоватый.

— Как ты думаешь, может ли имамом быть женщина? - Амира желал показать Альфие, что и он не забыл про праздничное переодевание.

— Вообще-то это нежелательно. Это даже и в инджиле было бы неуместно. Представь, что вместо Исы явилась бы девушка.

Явилась девушка с рыбой и хлебом.

— Конечно, что тут скрывать, божество для человека изначально означают его родители, - задумчиво говорил Альфия, жуя, вытягивая тонкими пальцами косточку между своих сомкнутых губ. - Ребёнок растёт, осознаёт себя и всё то добро, которое приходит к нему. Как он должен объяснить себе источник этого добра? Это наверняка Бог, думает малыш, ещё не умея разговаривать. В действительности же это в большей степени мать обеспечивает ребёнка добром. Но разве мы можем из-за этого назвать Бога женщиной или матерью?

— Ну то Бог. А Иса ведь сын его.

— То-то и оно. Обычно окружающий мир воспринимают как творение Бога: в первый день Бог сотворил небо и землю, во второй день Бог сотворил небо, в третий день Бог сотворил землю...

— Постой, звезда востока! - прервал Амира речь друга, который воспользовался этим перерывом и положил себе на тарелку новую рыбу. - Ты ведь уже в первый день сотворила небо и землю!

Альфия сверкнул глазами:

— В этом всё и дело! Вот такие-то споры и начинаются сразу, как только правоверные обсуждают творение мира. Ведь Бога не видел никто никогда, и поэтому почему ж не почесать досужими языками, описывая творение по дням недели! Никто не проверит, никто не схватит тебя за руку. Знай пиши себе книгу за книгой, хвалясь своим смирением: вот-де Бог, а вот-де я, его скромное, но чертовски талантливое творение. Такой взгляд на мироздание.

Тогда как Иса — не творение, а рождение. Иса родился; и, как всякий ребёнок, как всякий зародыш, Иса на седьмой день от зачатия подплыл к стенке матки и укрепился на ней, и провёл сорок недель в материнском животе, вырастая, пока с водами потопа не выплыл на свет, спасшись из погубленного Богом первого мира. Таким образом, окружающий мир Иса воспринимал не по книге творения, а по собственным ощущениям. Создание тверди, разделяющей верхнюю воду от нижней воды, Иса пережил в околоплодных водах, как и положено всякому рождаемому, а не сотворённому.

Громкий трезвон раздался снаружи, Амира приблизил голову к стеклу и воскликнул:

— Прости меня, роза Гулистана, но я должна выплыть на свет на краткое мгновение! Но что оно сравнительно с вечностью Бога!

Амира с сожалением отложил вилку и выбежал. Альфия затуманенным взором смотрел за окно. Дети в малоштанах лазили по двум двухколёсникам, прицепленным к тополю, и дёргали звонки на все лады. Альфия рассмеялся. Он увидел, как подбежал, топая ногами, Амира с расставленными руками. Дети бросились врассыпную, а Амира звал их, уверяя, что любит и покатает. Потом он повернулся к окну, положил ладонь на сердце и быстро пошёл обратно.

— Теперь, о мой соловей из Шираза, я лучше поняла инджил. - глаза Амиры были серьёзными. - Что же ты скажешь о зачатии самого Исы? Ведь и все поколения зародышей до него цеплялись в первую свою субботу к стенке матки.

— Святой дух. Марьям, его мать, не знала мужчины, но после беседы с ангелом на неё снизошла сила Всевышнего, и потому рождаемый в ней был свят. Вот почему Бог сотворил свет в первый день: потому что Иса свят.

Никто из нас не помнит своего рождения. О своём рождении мы всё повторяем за рассказами родителей или там повивальных бабок, дедушек и бабушек. Стало быть, мы не знаем, но верим. Значит, верить мы можем. И потому нам и необходимо рождение свыше, от святого духа.

— Альфия! А вот близость наша необычная, это, наверное, плохо?

— Ну... Если бы мы были ангелами, мы бы были духами. Но мы не ангелы, а люди, и у нас есть плоть. О плоти нам надо заботиться. Только бы эту заботу не превратить в страсть. А я и не так уж сладострастница, знаешь. Просто я уже второй день живу по-человечески. Обычно в Москве я ужасно страдаю, нервничаю, у меня какие-то то и дело страхи, уныние. А ты меня перепахала, можно сказать. Очень глубоко, все страхи выворотила наружу. Это странно, так дружить, как мы на косе, но мне эта дружба очень нужна. А тебе?

— Мне, как и тебе, - произнёс Амира дрогнувшим голосом, пряча глаза, обрадовавшись, что девушка с передником пришла из кухни, - Сколько с нас?

— Тридцать копеек.

Амира, переведя дух, занялся своим кошельком, отсчитывая монеты, потому что при альфииных словах его охватила такая жалость, такое сочувствие, что слёзы подступили к глазам, и он рад был скрыть слабость, неподобающую младшему сержанту.

Из прибора на стене зазвучала песня «Девочке из Мензелинска», и Амира с Альфиёй сошли с корабля на землю.

— А знаешь, ты бы пришла к нам сегодня на инжир, - попросил Амира, не садясь в седло, не смотря в альфиины глаза, но, увидев кивок друга, обрадованно затараторил, - Вечером у моих родителей, а ты садись на колёсную с числом семнадцать, она сначала по нижнему городу поедет, а потом в гору, ты сразу поймёшь, что в гору, это видно по дороге, и пока в гору едешь, остановок нет, а уже на горе, напротив кладбища, будет первая остановка, затем вторая, и на третьей тебе выходить, на улице Руденко.

Он назвал дом и квартиру.

Оказавшись в своём домике, Альфия разделся, подошёл к зеркалу и рассмотрел отпечатки от пряжки, фиолетовые с красными обводами. Он покраснел, его сердце забилось, он провёл ладонью по ягодицам и довольно зажмурился.

Альфия лежал на кровати, болтая ногами и записывая в книжку свои переживания, когда в дверь постучали. Он стал размышлять, кто бы это мог быть и какой образ следовало бы теперь принять.

— Альфия, Альфия! - раздался знакомый голос.

Альфия в рубашке на голое тело отпер и впустил Амиру, который был без серег.

— Да видишь, что произошло, - объяснял Амира, - Я такая дура! Родители тебя приглашали вчера ещё, а сегодня у моего дедушки день рождения, и все мои родственники соберутся там, в его доме, это не на Руденко вовсе. Как ты смотришь на такие изменения? Придётся под мальчиков одеться.

Альфия с улыбкой разглядывал взволнованного друга и радовался предоставившейся возможности его успокоить.

Услышав слова Альфии, Амира тоже обрадовался, порывисто обнял его и поцеловал, и вышел, обещав ждать на условленной остановке на горе.

Сев вечером в колёсную ладью, Альфия понял, что имел в виду его друг, потому что дорога после зелени и домов, преимущественно на четыре жилья, и правда пошла вверх, только это была не столько гора, сколько обрыв, тянувшийся через весь город, как если бы море обмелело и отступило, обнажив дно, и на этом дне и располагались нижние улицы, а окраины лежали наверху.

Амира сидел на скамейке ненакрашенный. Оба мальчика, в чёрных штанах, пошли беседуя по вечереющей одножильёвой улице. И красные лучи заката, и прохладные запахи ужинов из-за заборов, и простые милые звуки маленького города, и прикосновения растений, буйно выпирающих из каждого закоулка, - всё это они воспринимали как должное, не умея ещё оценить всю эту роскошь, поскольку не взобрались ещё и до половины жизненного холма.

Амира поводил друга переулками, пока они не оказались перед зелёной калиткой с самодельной дощечкой «Краснодонская ул. 22».

— Сим-сим, откройся! - пропел Амира и подмигнул.

За калиткой начинался спуск, посыпанный битым кирпичом, и Альфия догадался, что на этой улице, собственно, и начиналась гора. Древнее море было теперь заперто на калитку.

Дорожка, вымощенная красными вытертыми кирпичами, стала более пологой, мимо деревянных сараев свернула к белому выбеленному дому, но, прежде чем Альфия был взят в круг родственниками Амиры, он успел заметить, что сад за домом в самом дальнем конце тоже уходил вниз, и следующий двор с домом находился ещё ниже. Это открытие почему-то волновало Альфию, и рассеянная улыбка блуждала на его губах, пока горячие южане шумно здоровались с ним, громко восклицали друг на друга, давая ему опомниться и оглядеться.

— Ля, та шо вы мальчика ото обступили! - крикнула мама Амиры, дружелюбно улыбаясь Альфие. - А ну пойдёмте к столу. Дед! тебе самое торжественное место.

— А нехай, нехай, - отозвался именинник, бодрый загорелый выбритый в белой рубашке старик с резкими чертами лица, которые через мать унаследовал Амира.

Стол оказался вкопан в саду под абрикосовым деревом между рядов винограда, листья которого напоминали кленовые. Женщины были рады услужить и, насильно усадив и деда, и отца, и мальчиков, выносили из дома блюда и чаши.

— Я вообще всю жизнь тут прожил, - заводил речь старейшина, готовясь к длинному застолью и пробуя голос, то понижая, то усиливая его. - Учился у школе, потом рэволюция, гражданская, разруха, голодовка! Коров пас. Ни одна корова у мине не пропала. А коровы не то шо привычные — они так: это ж ЕПО, Единое Потребительское Общество, они резали коров: покупали, потом резали и у магазины продавали; ну. А они ж непривычные, коровы. Это если у хозяина, своя корова у его, - пасёшь, - она уже знает двор. А то сегодня купили, сегодня я её погнал; вот, ну.

Ни одной у меня коровы не пропало.

Ну, а тут Ксения была. Она после, это, когда... перед закрытием магазина ходила по магазинам и собирала выручку. Деньги; сколько наторговали за день. Ну, и потом их сдавали у банк. Да. Ну, они призывают Ксению. А у их магазинов было — и товарные, и мебельные, и мясные; и колбасные у них были магазины в ЕПО.

Он говорить: «Вот что, Ксения. Поведи их — его — по всем магазинам. Вот; шоб его одели полностью. Сапоги; вот. Портянки. В другом магазине, понимаешь ли, бельё. В третьем магазине брюки; это. В четвёртом магазине пальто; куртку. В пятом магазине шапку. Когда оденеся, приведёшь до нас.»

А ЕПО было правление вот это вот по левую сторону, как идёшь по А... улице Ленина к морю, на левую сторону ото красное, шо подпираеть, это, знаешь. Эти плотовары, а тут подпираеть балкон. От там наверху на втором этажу было ЕПО. «Проведёшь нас и покажешь, когда его оденешь полностью.»

Когда она одела, - всё ж это бесплатно, - ну и привела мине туда, а они смотрели; там были, главный Петровский, потом этот... забыл уже, как его... фамилия; вот.

Они посмотрели. «Хорошо», говорить.

Ну, а потом, на следующий год мине из этого, из коров, перевели, это, у магазин. Там в магазине продавали дёготь, смолу, керосин, хомуты, соль; вот это всё.

И я, значить, это, торгувал. Ото хохлы приезжають, то это всё. И деньги получал; тут же ж сдавал его, своему этому, который был там, Горову; вот. Был; я и он там торгувал.

Ну, а потом, значить, из Харькова Павка присылает письмо, шо приезжай у Харьков ко мне; вот. Я тебе, говорить, выучу мастерству.

Это было в двадцать пятом году. В двадцать пятом году.

Ну и я пришёл — расчёт.

А они расчёт не дають мине. «А чего ты?», говорить; «мы», говорить, «думали с тебе хорошего приказчика сделать.»

А я говорю, «брат с Харькова прислал письмо, хочет мине выучить на заводе.»

«А, ну тогда дело другое! Жаль, конечно, мне — нам — тебе отпускать, но езжай.» Вот.

И я поехал.

И ото поступил на «Серп и молот». Он тогда назывался «Гельферих-Саде»; старый хозяин был. Поляк. «Гельферих-Саде». А уже при советской власти ему дали «Серп и молот». Его называли - где работаешь? на «Серпухе». Ха-ха, на «Серпухе».

Ну, и там это я учился когда, до двадцать девятого года; а в двадцать девятом году пошёл, это, в армию.

Это сейчас с восьми... с восемнадцати лет принимают, а тогда с двадцати двух брали в армию.

Считай у мине: я седьмого года, в двадцать девятом году пошёл в эту, в армию. Двадцать два года мне было, тогда принимали с двадцати двух лет; вот.

И ото я пошёл. И взяли мине на границу...

А там иначе нельзя было. Какой с меня кавалерист? Кавалерист должен быть не меньше сто семьдесят пять сантиметров росту. А у меня сто шестьдесят шесть.

Тогда брали по происхождению. Войска НКВД. По происхождению. Там никаких кулаков, никого, там на границу, не; элементов таких не. Там проверенные только; брали.

Кто батька был, кто матка была; вот.

Отец же у мине не... Наша семья нигде не... не это, не запачканная. Вот; все — мать работала на помещиков, отец — грузчиком работал. Павка работал у Гривуса здесь.

Это «Первомайский», это, назывался, это, старый хозяин Гривус был; англиец.

Альфия тряхнул головой и перевёл дух. Он был ошеломлён. Ничего подобного ему слышать ещё не приходилось. Он ни за что не поверил бы, что старик с рядовой внешностью, ничем не примечательный, способен на такой рассказ, который он только что выслушал. Больше всего его поразило достоинство именинника. Дед ничуть не стыдился пастьбы, в этом равняясь эллинским героям. Он не лебезил перед столичным гостем, не плёл козни с целью заполучить что-то, но и не подавлял никого младше себя. Его речь была как бы обрамлением пира, как бы холстом, по которому остальные поколения вольны были изображать свои собственные речи.

— Ну, дедушка, - звонко сказала смешливая молодая амирина тётя, - Поздравляем тебя с днём рождения. Все войны прошёл, долгих лет тебе жизни.

— Поздравляем, поздравляем, - громко поддержали её остальные, приподнимая в стаканах вино.

Выпили вина, стали есть жаркое из утки. Салатов было много, они все были просты, из овощей с зеленью, на духмяном растительном масле. Хлеб был пшеничный, белый, свежий. Альфия решил больше не пить, чтобы ничего не пропустить нынешним невероятным вечером.

— И ото от этого, от дороги большое то, что этот, эээ... здание, - рассказывал старый воин. - Мы били фундамент. Фундамент били.

А там стояло паровые эти... маховики стояли. В одном маховику, - половина маховика, - шестьсот пудов было, и белые его вывозили, и... значить, это, у... ис кладбищенской горы. Как до половины дошли, а тут махновцы, это всё. Как бросили они, так они его не вывезли; вот. Ну, бьём этот... Голодовка, блядь... Да! в окна смотрим, везут баланду на этом, на линейке. Это всё...

«Везут! Везут!» И тогда начинають баланду, понимаешь ли, это...

Когда так бьём, как прибегает, понимаешь ли, прораб: «Бросайте! Бросайте, идёмте!»

Нас там было - сколько? - человек восемь. Да.

«Бросайте, идёмте за мной!»

Бросили мы, проходим у главный цех; да. В главный цех пришли.

«Берите метёлки!»

Взяли метёлки, понимаешь. А там бумага, это всё, лес лежит штабелями, ничего ж, машин, ничего не было. И давай, это, мести.

Только подмели, понимаешь, это всё, когда заявляется, понимаешь ли. С портфелем в кожаном пальте; вот. Начальник главка, военного. Баранов по фамилии; вот. Никаких у его различий, ничего. А за ним, понимаешь ли, пячутся дяди отакие — две-три ромбы, две-три ромбы. Сзади за ним идёт.

Он вышел, зашёл в цех, это, посмотрел обошёл, потом на западную сторону вышел, - а на западной стороне, там было, это... этот... обрыв, такой, до самого берега моря.

И вот он прошёл туда, вот; вернулся обратно, уже он не в цех и не в городе, не в город, а прямо его на этих, машинах на аэродром, на самолёт, и всё. Он приехал в Москву и сделал правительству доклад об этом. Здесь такие здание как ото должны были шешнадцать штук ещё выстроить. И гидросамолёты делать. И он сделал доклад правительству, правительство одобрило это; и потом он летел между Москвой и Харьковом, потерпелся самолёт, он погиб, и так всё дело и замёрло.

Вот, вам я точно говорю. Это меня просили отето вот летом как старого кадровика, ещё никого нема. Специально у них, нехай Клава скажет, пришли за мной; вот. Никого нема, вот, из старых, этих.

И меня просили, я пришёл, и перед всеми я делал доклад.

Альфия переглянулся с Амирой. Прохлада спустилась на сад, стало смеркаться. Лица становились не видны, и оттого в сумерках беседы становились задушевные, ведь в темноте не так стыдно, как днём. Альфия слышал разговоры, но не видел, как эти разговоры рождаются на губах.

— Да мы что ж; мы молодое поколение, - ответил он, подражая сильному и громкому говору за столом, на вопрос старших. - Для нас пока главное — учёба, жизненного опыта у нас нет. Но вот мы выбрали военную стезю, будем военными переводчиками с восточными языками.

— Нужное дело! Это дело нужное. - в тишине заговорил старый воин. - Нам на границе в Туркестане очень не хватало своих и переводчиков, и это... А у их были, очень научённые... это специально у этом... ммм... в Англии учат людей. Это отъявленные, это уже не проведёшь. Это выученный, шо называется, понимаешь ли, это Интеллиджентом Сервисом этим.

Это не простой, понимаешь ли. Этот диверсант из диверсантов, понимаешь ли; вот. Почему вам говорю.

А это, шо банды, это простые, понимаешь ли, разбойники... и всё. Он безграмотный совсем; вот. Он коран только знаеть. Коран да коран, всё там...

Его научили, шо надо большевиков бить, надо это, и он бьёть, понимаешь ли.

А это люди были вышколенные. Которые шли на это, эээ... которые у нас, вот, изъявляли, это.

И потом, понимаешь ли, это люди специальные; он не будет там даже тебе бить. Они убивали, понимаешь ли, руководителей, главарей, понимаешь ли, наших, вот, коммунистов; вот.

Это специальные были. А так он не пойдёт тебе там на какое-нибудь это, как басмач.

А этот... этого не проведёшь, он четыре-пять лет там его муштруют... и как я сказал, и английская разведка. Она была на весь мир первая; не знаю, какая она сейчас; вот.

Амира толкнул зачарованного Альфию и прокричал:

— Дедушка, ты лучше расскажи, что эти специалисты за операции тогда проворачивали в Туркестане.

— А?

— Как они деньги собирали?

— Они... Уф!.. они... собирали деньги... Он приходить до этого... А там, между прочим... у этих... эээ... туркмен, понимаешь ли, у баев.

Они никуда, у них денег, понимаешь ли, полно. У них полно денег.

И вот он приходить и сам не это, не говорит, шо ты бай такой, сякой, это всё... ты вот убей его, ну, деньги забери и нам дай, а мы тебе за это дадим, шо надо; вот.

И они... по пескам... по городам были у них, понимаешь ли, люди, которые таким вот делом всем занималися; убивали главных.

Потом они на банки, понимаешь ли, это, делали налёты, забирали деньги, понимаешь ли; вот. На банки. На кассу, понимаешь ли.

На... в аулах, понимаешь ли.

На эти... на... какая есть там лавка какая, это всё.

Отаким образом они забирали деньги. Они ничего своего больше не давали. Таким вот образом они... они хорошо были вооружённые, хорошо одетые, хорошо всё.

— А какие они брали деньги? - вновь спросил Амира.

— А?

— Какие они брали?

— А я тебе говорю, шо рубли не брали, трояки не брали и пятёрки не брали. А сейчас я не знаю, а тогда на наших деньгах было: «удостаивается ценными металлами и золотой валютой». Там было написано; вот. Это ты не застал; вот; может. Вот, там было написано. Ну вот тебе и всё.

У... этот... за границу, у банк, у Персию сдають. Собирають их, это всё.

Ну, потом нашим - оп. Куда ты денешь: везде подписью заверяють.

«Вот ваши деньги. Вы признаёте?»

«Да, признаём.»

«Вот мы хочем взять у вас такие-то такие-то машины. Мы хочем взять за эти деньги, деньги, - золотую валюту.»

И что ты сделаешь? Ничего! Ничего; законно. Они законные. Деньги законные.

Амира зашептал Альфии в ухо горячо:

— Ты его спроси потом наедине, как он эти награбленные советские деньги отбивал у английских бандитов, причём уже заграницей. Он при всех не скажет, это вроде секретные сведения.

Бабушка Клава включила на веранде свет, в саду посветлело немного. Тёти стали носить посуду, Амира с отцом накололи щепок и топили медный самовар. Мама Амиры присела рядом с Альфиёй и сказала:

— Та вы хоть ис девочками ото на море ездите?

Проходивший мимо с топором Амира отозвался:

— У нас и так Алла есть.

— А шо за Алла? Тёти Нины дочка, чи шо?

— Та не, мам, это не тёти Нины, это не отсюда. - Амира подмигнул Альфии и побежал к самовару.

Мама всплеснула руками:

— Ну шо ты будешь с им делать! Такой чудной. Увидела у него недавно, шо ногти крашеные. Спрашиваю, сына, ты шо, голубой? Он отвечает, мама, это нас у институте так учат вживаться у профэссию. Восток, говорит, дело тонкое.

Альфия покраснел и быстро сказал:

— Вообще-то это так и есть. Это у нас предмет такой, страноведение. Раздали всем басму и велели красить ногти, как домашнее задание. У меня так даже ноги крашены. Вот.

И Альфия сбросил с ноги сандалию, показал красный лак на своих ногтях на ноге:

— Мало того. Эти преподаватели по страноведению нас так мучают, так мучают! На обед дают плов и не дают приборов, нарочно дежурный офицер приходит в столовую и следит.

— А как же ж его есть?

— Правой рукой, - вздохнул Альфия. - Восток дело тонкое.

Мама Амиры тоже вздохнула, но поспешила к самовару. Альфия видел, как она что-то спрашивает у Амиры, но сам Альфия подошёл к имениннику и напомнил рассказ про грабежи советских банков английскими шпионами. Старик оживился:

— Мы, значит... Они перешли. И дали знать, это, осведомые, что они перешли за границу, понимаешь?

Они перешли за границу. Ну... А... ну что? Начальник отряда говорить, что надо не допустить.

И я говорю, мы их уже догнали девяносто километров от границы. Они уже расположилися, они уже никогда не думали, что на них нападуть или что... И когда они ночью всё, поспали. Никакие стражи их, ничего.

Ну тут их побили, понимаешь, деньги эти, всё забрали, тюки, и всё.

А это ж нельзя было делать! Ни в коем случае нельзя.

Ты от этого, от Атрека пять шагов на ту сторону не имеешь права идти... это чужая уже сторона; ты что!

Никак нельзя было делать.

Почему с нас и потребовали, понимаешь, расписку на весь этот... ты шо ж, мать, это... Нигде ничего; вот. И пожалуйста тебе.

— Вы были в Персии! - с завистью воскликнул Альфия. - У них там есть город Шираз. Ну, не девяносто километров от границы, а даже южнее Тегерана. В Ширазе родился и творил великий поэт, Хафиз.

— А ну прочитай с его, - отозвался старик. - Знаешь?

— Да не забудется вовек твой взгляд, блиставший янтарём,

Украдкой письмена любви читавший на лице моём.

Да не забудется вовек, как ты склонилась, вняв мольбе,

И воскресила, как Иса, наполнив новым бытиём.

Да не забудется вовек, как щёки вспыхнули твои–

И сердце стало мотыльком, спалённое твоим огнём.

Да не забудется вовек, как обещал блаженство мне

Весёлый кубок губ твоих с расправленным рубином в нём.

Да не забудется рассвет, когда мы оба во хмелю

Не замечали никого. Был только Бог– да мы вдвоём!

Да не забудется вовек, как ты смеялась, опьянев, –

А для меня на том пиру лишь ты была хмельным питьём.

Да не забудется вовек, как ты решилась наконец

И месяц молодой бежал гонцом при стремени твоём.

Да не забудутся те дни, те пьяницы, тот харабат...

Той святости, той чистоты мы и в мечети не найдём.

Да будут вечно жить стихи, которые сложил Хафиз,

Как жемчуг, в памяти людей, идущих истинным путём!

— Пьяницы у харабате! - повторил дед. - Это у их есть такое. Да и у нас тоже. Шо у них, шо у нас. Только Иса с нами и дружит, когда мы у харабате. У белом венчике из роз.

Пили чай, пили принесённый Альфиёй ирландский виски, ели инжир, потом пели за столом хором песню. Потом комары стали несносны, и все разошлись.

Альфия успел на последнюю колёсную ладью; в своём домике он допоздна писал в книжку.

«Улица тянется по-над обрывом, как в Феодосии. Но стоят дома, ничего не видно особенного: улица как улица. Идёшь себе и идёшь по улице. Как и в поезде: едешь-едешь, смотришь в окно на дома, селения, но ничего об их жизни не знаешь, потому что поезд мчит без остановок. А на остановках выходишь, только чтобы мороженое купить, и быстро назад.

И вдруг — волшебная зелёная калитка! которую тебе отворяет Амира. Калитка открывает тебе гору. Входя в калитку, ты понимаешь, что ты на горе был всё это время. И теперь спускаешься с горы вниз, делая остановку в гостеприимном доме. Вот, оказывается, что скрывалось за окном поезда! Я бы мог пропустить это, никогда бы не выйти на остановке, не войти в дом на остановке. Не спеть в сумерках!»

Альфие вдруг сделалось страшно при мысли о том, как могли бы войти в этот дом и вести себя в саду люди его круга. Они бы ничего не дали тут, но поставили бы себя со властью. Они бы только забрали. Улыбаясь и шутя они бы незаметно всё прибрали к рукам, взяли бы дань одну, а потом и вторую, и третью, и им бы было всё мало, и они бы выпестовали себе здесь Мала, который бы наконец возмутился и перебил бы их.

Альфия вздохнул. Нет, так тоже не пойдёт. А как пойдёт?

«Почему я раздваиваюсь? Почему мне нравится мама Амиры, а у меня есть своя мама, и она совсем не такая, и она не смогла бы быть тут так, как мне понравилось, как это всё было только что. То есть я получил сейчас от чужой матери то, чего никогда не мог получить от своей собственной. То-то открытие. Почему я не получал удовлетворения до сих пор, живя жизнью моего круга? Жизнью-то я круга жил; но сжат был всё время, не мог наслаждаться тем, чем наслаждаются у нас в кругу: властью над народом. Мне же нравится не властвовать, а подчиняться! Я изменник. Но это восторг, это глоток свежего воздуха, когда мы вместе с Амирой гуляем по Москве, и я из-за обтягивающей, оголяющей и вздёрнутой одежды чувствую свою беззащитность и подвластность всем мужским, всем народным взглядам на улице Горького! А теперь я совсем открылась Амире, совсем расслабилась, и это такое наслаждение, с которым ничто в моей московской жизни не сравнится никогда!»

Щёки у Альфии горели, было тихо, только кузнечики стрекотали из садика. Лёжа навзничь, потушив свет, он слушал их стрёкот, пока не заснул.

Ему снилась зелёная калитка между мирами. Он точно знал, что это она, хотя она была большими железными решетчатыми воротами посреди высоких бахромчатых кустов, и он, голый, подошёл к этим закрытым воротам по широкой песчаной полосе, которая от прибоя была мокрой и сияющей, как будто он ступал по зеркалу. Он на рассвете шёл по мокрому песчаному зеркалу, видел себя в красных красках, и знал, что ворота закрыты не просто так, а как бы для проверки. Усомнится ли он, что проход через игольные уши возможен? И он чувствовал в себе такую уверенность, такую безмятежность, что замок на воротах для него ничего не значил. Он подошёл и повёл створкой, и ворота легко повернулись на петлях, и сверкающий путь был открыт. И тотчас за воротами стояли люди, и сердечно встречали его, они были рады ему, а он вдруг обрадовался им.

Когда Амира увидел на следующий день Альфию, то у него ёкнуло сердце от красоты друга-переодевашки. Он никогда ещё не видел его таким. У Альфии было розовое лицо, которое светилось изнутри. Не требовалось наносить лицеприятие даже.

Альфия ехал, выставив руку, чтобы ладонью касаться зелёной бахромы высоких кустов тамариска. Солнце радовало своей уже привычной жаркой тяжестью. Ветерок трепал пряди волос. Ехавший впереди Амира то и дело приотставал на безлюдной дороге, чтобы ещё и ещё увидеть, как мимо него проезжает на розовом двухколёснике замечтавшаяся переодевашка, как изо всех её драгоценностей вроде ожерелья круглых бёдер ему плавно остаются лишь крылья её лопаток и белая шейка.

На берегу Амира целовал голого Альфию. На зелёной хиджре трепетали четыре листика.

— Подожди-ка, заря востока, я тебя сейчас свяжу, - прошептал Амира и связал Альфии руки за спиной, поцеловав его лопатки.

Амира разглядывал берег моря, синее небо и белый песок с ракушками, и круглые белые ягодицы Альфии с несколькими фиолетовыми отметинами, и чувствовал совершенство всей этой картины. Ему хотелось теперь достичь совершенства самому, то есть осуществить свою власть над коленопреклонённым мальчиком так же, как владычествовал он и над этим безлюдным берегом, попирая ногами песок, вторгаясь в зеленоватые морские воды или витая взглядом в небесной синеве.

Амира взял с двухколёсника цепь и замкнул её на замок на альфииной шее, а сквозь последнее звено пропустил верёвку и обвязал её вокруг ствола лоха. Обошёл покрывало вокруг, посреди которого стоял на коленях Альфия, толкнул его, придерживая за груди, вперёд, так что Альфия лёг лицом на покрывало. Звякнула цепь. Хуи обоих были давно напряжённо направлены вверх.

Амира принёс пузырёк тёмного стекла, отвинтил крышку и отлил немного душистого растительного масла в самую большую ракушку, которую нашёл на песке. Он обмакивал в масле средний палец левой руки и водил им медленно между ягодиц Альфии вверх и вниз. Альфия вздохнул, его отверстие затрепетало, как пизда, а его хуй сильно прижался к животу. Амира это заметил, своим пальцем задержался на отверстии, а правой рукой взялся за альфиин хуй. Хуй тотчас упруго залупился. Альфия простонал, а Амира, подделываясь под качания бьющегося в его пальцах голубозалупого хуя, стал осторожно отгибать упрямый ствол назад с каждым качанием.

Альфия, оказавшись связанным, вновь почувствовал умиротворение. Он шевелил мышцами рук и убеждался, что покорён и усмирён верёвками. При этом ему было очень стыдно стоять в таком положении, как бы вызывающем, нарочно привлекая внимание к своей задранной кверху попе. Как ни сблизились они с Амирой, особенно за последние дни, но всё-таки стыд делал Альфию зажатым и окостенелым, хотя его лицо и было полуспрятано покрывалом. Альфия повернулся другой щекой кверху, чтобы убедиться, что окоём не изменился и всё так же волны накатывают на берег, и от такого его движения кольца цепи пристукнули друг о друга, и этот звон внезапно опьянил его. Он расслабил своё собственное колечко и сразу же ощутил, как палец Амиры скользко и щекотно погрузился внутрь него. Альфия сразу же сжался, как бы не пуская, выталкивая чужое. Но сразу же и убедился, что не в силах противодействовать проникновению, не в силах уклониться от вторжения внутрь себя. Словно пиздой обнимал он сейчас всё вошедшее в него, постепенно осознавая и приучаясь, что это и есть его удел: поддаваться, принимать и покорно обнимать.

Амира затуманенным взором оглядывал берег с нависшим безоблачным небом, а ртом потянулся к альфииной голубой залупе, окутав её горячим дыханием и положив на неё свой язык. Его палец оказался сразу же стиснут внутри Альфии, что-то неясно и пьяно воскликнувшего. Амира воображал себя, свои руки пыточными клещами, мучая Альфию сверху, поводя в его попе, и снизу, отгибая и вылизывая его хуй. Альфия от таких действий совсем потерялся, и только вскрикивал от сладкой муки, когда Амира погружался в него и заставлял самого Альфию необычно погружаться в рот Амиры. Амира, насколько мог дотянуться, всасывал с силой хуй Альфии, но не позволял ему кончить, то и дело выплёвывая побагровевшую залупу и орудуя только пальцем.

Волны набегали и набегали с плеском, а Амира всё мучил и мучил мальчика. Альфия пришёл в неистовство; его хуй требовал от него разрядки, но Амира не разрешал. Однако движения пальца в попе стали вдруг вызывать какое-то смутное томление, какое-то ожидание конца, и Альфия с горящей головой, преодолевая стыд, подавался ягодицами назад, насаживаясь на амирин палец, раскрывая свои желания, показывая Амире, как ему хорошо. Амира, хоть впервые делал такое, был удивлён тем, что такое возможно, что у Альфии для удовлетворения вместо хуя появляется пизда; был обрадован тем, что близость и сегодня оказалась сладкой. Научившись с Амирой, он дал ему кончить и вынул свой палец, кожа на котором сморщилась и побелела, как после долгого купания.

Руки у Альфии уже начали было синеть под обвязками, и Амира быстро размотал верёвки. Альфия упросил не снимать цепь, и оба легли на покрывало и задремали под ветерком, принимая причудливый загар сквозь вырезы листвы.

Амира проснулся от того, что ему почудилось, что его хуй затвердел и стал мороженым, и это мороженое обхватила негритянка и лижет, и сосёт, звеня бусами; и мороженое нагревается, тает и капает. Амира приоткрыл глаза и увидел, что Альфия сидит на коленях, склонившись над ним, и рассыпавшиеся пшеничные пряди закрывают то, что он делает. Но с каждым позвякиванием цепи на Амиру находит нега, общая для всех людей, сокровенная и единственная, дарящая нам отраду в роде сём прелюбодейном и грешном.

— О луна Шираза! - промычал спросонья Амира нечто странное, отчего сладость оторопело замерла, кашлянула во избежание смеха, выскользнула и, будучи всё это время горячо обмакнута в альфиину слюну, почувствовала на свободе прохладу ветерка, - но сразу поправился и изрек, - Подобно как луна лишь принимает свет Солнца и передаёт его нам, так и твои локоны, пери, ласкают мою южную долину, освещая её светом истинного солнца для одинокого паломника, но скрывая от остальных членов уммы.

Альфия оценивающе цокнул языком, и сладкая нега вновь начала катать амирин хуй.

Амира, вдохновившись, продолжил проповедь, обращённый лицом к небу, которое закрывала серебряная листва:

— Итак, Алла даровал нам равно и солнце, и луну. О! так почему же мы разделяем умму, почему одни из нас следуют за солнцем, а иные следуют за луной? О-о!.. Неужель пристало суннитам враждовать с шиитами! Пристало хорошо и приятно быть братьям вместе-е!.. А сёстрам водить хо-орово-оды-ы-ы-ы!..

Альфия ещё немного задержался у чресл Амиры, глотая, потом со звоном распростёрся рядом с другом, прижался обняв, и промолвил:

— Иса даровал учение небесного отца для каждого человека в отдельности, но учение Исы в своё время приняли как государственное учение. Хорошо; вся Римская империя учит Ису. Вся Римская империя воюет под знаменем Исы против тех народов, которые ещё не в империи. Возможно, Исе и было приятно, что империя покоряет народы Исе. Однако вот империя распалась, и новые государства стали воевать друг против друга, - каждое государство под знаменем Исы. Теперь-то что делать Исе? Кому дать победу? Ведь все войска несут знамёна Исы!

— Достойнейшему? - сказал Амира.

— Кто же из нас двоих более достоин?

Амира помолчал и произнёс:

— Я думаю, ты.

Альфия крепче обнял Амиру:

— А мне кажется, что это ты.

— Да нет, - проговорил Амира, - ты!

— Почему я? Ты!

Амира, продолжая смотреть в небо, проглядывавшее сквозь трепещущие узоры листвы, наощупь дотянулся до цепи, потянул её слегка, потом перевернул Альфию кверху спиной и звонко хлопнул по его ягодицам ладонью:

— Вот почему.

— А! - крикнул Альфия и тут же счастливо засмеялся, - Так нечестно!

Амира повернул голову, чтобы полюбоваться альфииной красотой, тоже улыбнулся, но всё же не смог устоять перед усовершенствованием красоты, и какое-то время нарумянивал круглые ягодицы своего друга, который то плакал от боли, то смеялся сквозь слёзы от радости.

На следующий день хиджры Амира вставлял в Альфию уже два пальца. Ещё через день альфиина пиздёнка набухла и расцвела, как цветок, и Амира орудовал в ней уже тремя пальцами.

Рассказ Амиры «Левша» при починке двухколёсника

Хуяк, короче, в День Победы идёт такой товарищ Сталин по Москве. Ну, как Гарун-ар-Рашид переодетый тоже; как и мы по Москве с тобой ходим. Вокруг всё украшено, всюду венки, цветы, воздушные шары, знамёна; праздничная музыка; все советские граждане нарядные, праздничные, гуляют, радуются победе. И вдруг Сталин видит, под Калининским мостом посреди лужи валяется какое-то чёрное капиталистическое чмо. Обосранное, обоссанное, обвафленное, фу бля! Жиртрест какой-то обосрался, обоссался и облевался. И обдрочился; и обслюнявился. И в соплях. И в слезах. И вспотел ещё, вонючка. И сера у него из ушей в лужу плюх-плюх. Недостаёт только кровотечения, ни из пизды, ни из пальца. Черчилль. В луже лежит и пердит, так пузыри и лопаются, как пулемёт Максим.

Ну, хули. Товарищ Сталин зажимает нос, подходит и говорит:

— Ёбаны, Черчиллюга, ты шо здесь разлёгся, как суыня?

А, нет, отставить, не так он говорит. Он говорит так:

— Друг! как ты вошёл сюда не в брачной одежде? Зачэм масквичам путь загарадыл, генацвале, да?

А Черчилль знай себе пердит-попёрдывает в лужу. Мычит что-то, икает, хуй поймёшь. Бухой в стельку, хули! Всё йес да йес.

— Йес-йес... ОБХС!

Товарищ Сталин такой берёт его осторожно за шиворот одной рукой, а другой рукой нос зажимает. И тащит бухого пердуна в английское посольство. А там на входе эти придурки, знаешь, стоят навытяжку. В красном своём. Товарищ Сталин подтащил пердящего Черчилля к дверям посольства и говорит:

— Хули вылупились, уебаны? Пачиму, бляд, за сваим началством нэ слэдите, кагда оно бухает, да?

Ну, те козлы сдвинулись наконец, подхватили Черчилля, сами измазались в его говне, завоняли тоже. Сталин подальше отошёл от пердёжной тучи, которая накрыла английское посольство, помахал перед носом ладонью и сказал:

— Взять его и выдворить нахуй из СССР во тьму внешнюю. Об исполнении доложить Берии.

И попросился в первую попавшуюся советскую квартиру вымыть руки с мылом.

Надо тебе заметить, что я не растерялась тоже перед пердящим капиталистом, и сразу вставила ему насос в жопу. Так что, пока его не выпиздили из социалистического лагеря, он мне своим пердежом накачал шины на моём двухколёснике. Ты знаешь, неплохой газ, хорошо пружинит. Мистер Метан.

Альфия во время рассказа катался от хохота. Никогда в жизни он не испытывал такого освобождения от своих тревог и несчастий, как теперь, рыдая от смеха, чувствуя, как из головы его вылетает напряжение, и все обручи раскалываются и уносятся прочь.

На высохшем черенке оставалось два круглых пожухлых листика, когда голый и чёрный от загара Амира подбоченясь смотрел на облака, плывшие над морем.

— Как бы дождь не пошёл, душа востока.

Голый и вечно розовый от солнечных поцелуев Альфия, расчувствовавший от недавней тряски в седле свой таинственно скрывающийся между ягодиц цветок, щурился и улыбался. На его соски были установлены две деревянные прищепки. Альфия то и дело скашивал глаза на свои груди и, убедившись, что прищепки на месте, вздыхал, а его взгляд подёргивался сладкой поволокой. Его хуй от частых возбуждений набряк, а кожа на самом кончике растянулась и мило отвисала, как у мальчика, наподобие бутона. Налитый удлинившийся хуй очень нравился Амире даже в нерасправленном состоянии, и он увлёк друга на прогулку к маяку, чтобы вдосталь налюбоваться, как подрагивают при ходьбе прищепки на грудях и как спело стукается о круглые бёдра отяжелевший хуй.

Альфия поддерживал беседу и односложно отвечал на амирины вопросы, но сам размышлял о том значении, какое он приобрёл в глазах друга.

«Я ему нравлюсь? Может ли это быть? Что он во мне нашёл? Хочет ли он воспользоваться мною? Смогу ли я предоставить ему всё необходимое? Не забыл ли я нынче с утра надушиться?» На такие вопросы отвечал Альфия внутри себя.

Чем ближе к маяку и к оконечности косы, тем уже становилась песчаная полоса берега, а полоса ракушек, наоборот, расширялась. Течения у оконечности, видимо, усиливались, потому что берег становился всё более крутым и обрывался в море прямо у серебристых деревьев. Альфия с Амирой пробирались по колено в воде, держась за ветви; под ногами шуршали ракушки.

Наконец залив открылся перед ними. Самый лучший азовский летний знойный город лежал вдали в дымке. Маяк краснел над серебристой рощей. Голые переодевашки повернули назад. Альфия отвечал односложно, рассказывал отрывисто, часто дышал. Теперь он не смотрел на свои груди, а заламывал руки и стонал. Амира остановил его и проверил, какого цвета соски. «Ну, ещё не чёрные», успокоил он себя, но всё же через минуту быстро разжал и снял прищепки. Альфия заорал, подпрыгнул, стал носиться по песку, как угорелый: кровь разом прилила к пережатым соскам.

— Не прикасайся, не прикасайся, - советовал Амира.

Постепенно боль ушла, только набухшие соски приятно ныли посреди зарослей шиповника, наколотых хной; Альфия почувствовал прилив обыкновенного своего опьянения после боли. Раскачиваясь, он добрёл до покрывала и лёг, пьяный и счастливый, смотреть на море и кроме моря не иметь никаких мыслей.

Амира немного погодя лёг с Альфиёй и начал его ласкать. Альфия повернулся на бок, подставляя груди. Одной рукой Амира сжимал и потирал альфиины груди, а другой рукой гладил и раздвигал розовые ягодицы с фиолетовым отпечатком. Альфия быстро возбудился; он предполагал, что Амира должен будет рано или поздно воспользоваться им, и потому обычно старался подать себя. Однако такое предложение все эти дни отпугивало Амиру. Но сегодня Альфия ничего уже не делал искусственно, и потому Амира наслаждался красотой друга без помех и очень скоро приставлял уже хуй к загоревшейся альфииной пизде.

Хуй скользнул по постному маслу, и Альфия вдруг осознал, что это всерьёз. Он даже, вздрогнув от страха, попытался было отстраниться, вильнул попой, но Амира крепко держал его за поясницу, насаживая. «Так вот оно что», думал Альфия с жуткой радостью, «вот как ебут! Я должен подчиниться теперь. Да не то чтобы должен; я и так подчиняюсь ему. А я должен осознать это подчинение, чтобы знать, как себя вести.» Но осознать он уже ничего не мог с двигающимся хуем у себя внутри, потому что это движение захватило его полностью, и он понял только, что единственное, что он может делать, - это терпеть жуткую боль от ломания целки. Всё остальное от него уже нисколько не зависит. Внутри Альфии что-то стало как будто чиркать спичкой по коробку, вспыхивая необъяснимым сладким огнём. И тогда он внезапно понял, что всю свою жизнь до этого мгновения он желал, сам не зная, именно этого вот тесного вторжения внутрь себя. И словесные унижения, и оскорбления телесные, и томление по тугому связыванию, и всё-всё, что только могло выразить в себе набухание и проникновение в это набухшее, - всё это сейчас претворилось в ебле. «Хватит уже», думал измученный болью Альфия, «уже и так приятно, хотя и сквозь боль. Я теку; из меня течёт. Почему он продолжает меня ебать? А, он должен кончить! Мужчина должен кончить. Я должна терпеть. Я страдаю ради мужчины. Пей пизда и секель!» Но постепенно внутри Альфии стало нарастать что-то совсем угрожающее, неизведанное, что захватывало всё его существо, отчего боль уже можно было терпеть не своими силами, а утонув в этой грозной волне. Альфия чувствовал, что внутри него стало неимоверно туго и как бы обнажённо, все нервы стали обнажены, и по этим голым нервам раз за разом бил неумолимый хуй. Вдруг вся вселенная напряглась, выгнулась, изогнулась, замерла, и счастье снизошло одновременно и на Альфию, и на Амиру, растекаясь млечным путём.

«Инжир похож на муде. Стыдно употреблять такие плоды даже. Неужели никто не замечает, кроме меня? Ах, он подарил мне раковину; цепочку продел. Маленькая такая ужовка. Перламутровая раковинка с щёлочкой. Вылитая пиздёнка. Я её сразу надела на шею. Сверчки сверчат. Луна сегодня какая. Почему мне так хорошо?»

В последний день хиджры Альфия и Амира гуляли по городской жаре, захваченные обоюдным зноем. Они свернули к маленькому стадиону, чьи стены еле проглядывали из-за плюща и буйных деревьев. Изнутри это был совсем амфитеатр, скамейки кругами спускались к полю, трава на котором была скошена. Вокруг поля были уложены квадраты гибкой чёрной смолы один к одному, так что составляли беговую дорожку. В это время на стадионе никого не было. Альфия остановился на зелёной траве, Амира сел в первый ряд и повёл рукой, разрешая говорить.

— Одиночество — ложь, - произнёс Альфия.

— Громче; не слышно, - потребовал Амира.

— Одиночество — ложь. Иса обещает нам много обителей на небе у отца. И мы справедливо рассуждаем, что каждому в воскресении будет дана отдельная обитель, и это так и есть, и иначе и быть не может, потому что как бы ещё можно было объединить в воскресении совершенно разных людей! И мы думаем, что наша вечность будет в одиночестве. Нет! Мы думаем так, потому что мы ещё во плоти. Мы думаем, что вот этот окружающий нас мир очень надёжен и должен быть примером для наших поступков. Но этот мир однажды сгорит, пройдёт. И мы будем жить не по плоти, а по духу. Мы и сейчас уже имеем залог святого духа, чтобы не быть должниками плоти. Если по плоти сравнивать объём этого мира и небесную обитель, то обитель покажется одинокой и маленькой. Но ведь этот мир не вечен, и он однажды исчезнет вместе со своими правилами и плотью и взглядами. С точки зрения духа обитель вечна и бесконечна. И Бог будет всё во всём. Мы зря грустим: одиночество невозможно в вечности. Мы все будем вместе.

В это самое время в одинокой песчаной обители Азовского моря виднелся черенок с оборванными листиками, и только один-единственный листок продолжал отсчитывать время, не нужное никому на безлюдном сверкающем берегу. Два дельфина резвились в море: один изгонял другого из места своей охоты. Один радовался, что побеждает, а другой радовался, что даёт возможность другу победить. Их мокрые спины блистали, ветерок задирал деревьям подолы.

266   82860  21   1  +10 [2]

м+м, кроссдресс, травести, переодевание, БДСМ, романтические отношения, студенты, каникулы, лето, нудизм, религия