Эфеб проскользнул в баню. В комнатах этой приятной гостиницы, которую он уже успел полюбить, была проведена вода, кончавшаяся изящно изогнутой железной трубкой над белым блестящим умывальником, где можно было умыть лицо, шею, руки, даже руки до локтей, а также побрить подмышки и вымыть их, став на цыпочки и изогнувшись, упираясь в настенное зеркало щекой, предварительно сняв трусы, чтобы ручейки не забежали под них и не замочили, а для полной помывки в подвале была устроена баня, как объяснила горничная, с которой эфеб поделился своим недоумением вечером первого дня.

Она вручила ему ключ и несколько раз строго повторила, чтобы он после мытья вернул ключ ей, а не унёс по забывчивости в свою комнату. Она держала руки в карманах своего белого фартука, столь тонкого, что эфеб видел, как она сжимает пальцы в кулаки. Она была молода и хороша и добра, но как бы одёргивала саму себя то и дело, напуская серьёзности и строгости на румяное лицо, на которое между тем выбивалась светлая прядь подобно лучу света.

Спускаясь по лестнице, эфеб всё удивлялся, как в такой большой гостинице баня не открыта постоянно, а выдают только ключ, и даже ключ оказался на месте, и это означает, что изо всех жильцов огромного здания напротив столичного Ботанического сада в баню сейчас идёт только один человек, в первый раз, не зная всего устройства, но между тем наделённый ответственностью и один имеющий ключ ко всему таинственному подземелью.

Эфеб был миловиден, хрупок и всё никак не мог толком брить лицо, потому что ему этого не требовалось. Среди товарищей по оружию он держался в общем уверенно, однако в неожиданных случаях терялся, впадая не столько в детство, сколько в краснеющее смущение и незнание, как себя вести. Это незнание не развило в нём, тем не менее, нарочитой грубости и показной развязности, столь характерных для юношей его лет и его круга офицерского общения.

Прослужив три года в заграничном гарнизоне в Европе, эфеб осознал с горечью, что не может вписаться в армию и только притворяется, что ему хорошо на службе, а в действительности ему было нехорошо и тоскливо, и он теперь хлопотал об увольнении и ездил по разным штабам из-за неразберихи, наступившей после предательства страны двумя известными изменниками, и после тайной капитуляции России, подписанной ими теперь на Мальте с почти развалившимися, а теперь воспрянувшими англосаксами.

Замок открылся, дверь отворилась, эфеб проскользнул в баню. Оказалось, что за порогом опять ступеньки, и ведут они ещё ниже, хотя уже началось просторное помещение с окошками поверху, через которые поступало достаточно вечернего света, чтобы разглядеть сверкающие ряды с лейками. Возле лестницы горело несколько лампочек дежурного освещения, стоял стол и висели картинки с оздоровительными надписями, а также была доска с прикреплёнными к ней белыми листочками с какими-то подробными описаниями процедур. Видимо, здесь раньше и сидел ответственный за баню, и тогда выдавать ключ ещё не было необходимости. Теперь же здесь появилось немножко запустение, как и повсюду в стране. Приятно пахло водой, даже остывшим паром, и сырым деревом.

Эфеб пошёл далее, обогнул синюю крашеную стену; за углом вдоль неё стояли шкафчики, а посреди прохода — широкие деревянные скамейки. За ещё одним поворотом уж начиналось блистающее голубое керамическое царство, разделённое на ровные обители, осеняемые сверху лейками.

«Если я теперь разденусь, кто будет охранять мою одежду?», подумал эфеб, но всё-таки снял модную фуфайку и брюки, повесил их в деревянный шкаф. Его чёрные трусы по европейской девической моде были столь узки, что оставляли его безволосые ягодицы напоказ. «Положим, я извращенец и вместо мужских трусов ношу женские. Но как же гостиничные-то разделяются в этой бане?» В одних трусах, босиком, он осторожно обошёл весь коридор до ступенек и обратно. Не было никаких указателей на то, мужские ли это шкафчики, или женские. Скорее всего, баня работала в один день для мужчин, а в другой — для женщин. Или до обеда здесь раздевались и мылись мужчины, а после обеда — женщины. Теперь же всё это устроение и вовсе опустело, и эфеб находился в бане один, и причислять его к мужчинам или к женщинам смысла особого не имело.

Положив ладони на груди, эфеб крикнул: «Да дайте же раздеться, отвернитесь!», засмеялся, послушал эхо, стянул трусы и пошёл выбирать себе лейку. Он расхаживал по керамическому лабиринту в некоем ошеломлении: все отделения были одинаковы и свободны. Как выбирать? «Если бы в той или иной ячейке плескались люди, можно было бы, например, решить так: пусть моются себе, а я, чтобы им не мешать, войду вот в этот уголок, через три переборки от намыленных спин. Теперь же я, делая выбор, должен сам установить порядок для последующих посетителей. Они уж станут соотноситься со мною, чтобы не мешать именно мне.»

Эфеб почувствовал напряжение в хуе. «Что если бы здесь и вправду оказались мужики? Я бы так нагло не разгуливал.» Эфеб внезапно вспомнил, как в заграничном штабе его притянул к себе и поцеловал майор в полевой форме. Это было непривычно и неожиданно, хотя и не выходило за рамки всего того военного братства, к которому приобщился эфеб после присяги. Этот поцелуй можно было бы, скорее, рассматривать в одном ряду с другими событиями после получения эфебом лейтенантских погон: к примеру, неожиданно ему отдал честь молодой солдат, это было впервые и волновало своей таинственной связью не менее майорского поцелуя в полутёмном коридоре. Хуй всё наливался, и эфеб испугался того, что, если и войдут сюда мужчины, то они будут не из его военного круга, не из братства. «Хотя солдатами у нас все граждане отслужили по два года, армейские порядки знают.» Всё же какие-то странные мысли про изнасилование побежали у него через голову, и он представил, как это могло бы произойти здесь в вечерних сумерках, что его бы держали за руки и за ноги и ебали по очереди здоровенные грубые мужики в красивых косых красных полосах солнечного света с танцующими золотыми пылинками. Хуй совсем распрямился и трепетал. Внутри у эфеба было сладко и жутко.

Эфеб осознал, что какое-то время уже слышит мужские голоса на лестнице. Он вздрогнул, попытался было вести себя, как обычно ведут себя в бане, хотел было откручивать кран на лейке, и не мог. Мечты сбили его, сделали чужим для этого вечера. Он побледнел, его сердце застучало, он глубже вдохнул воздух с приятным запахом древесины. Между тем жуткая сладость не умолкла внутри него, а напротив, стала расходиться кругами по телу, пьяня его и завораживая. Он посмотрел вверх на пустую лестницу и дверь и поспешил обратно в раздевалку, не сводя взгляда с лестницы.

У шкафчиков слышимость явно должна была быть лучше, однако никаких голосов эфеб здесь не слышал. «Схожу с ума; послышалось», подумал он. Он топтался у шкафа, задевая нижнюю полку своим раздавшимся хуем, не зная, что предпринять. Может быть, естественнее было бы встретить их под лейкой, намылившись? Не станут же они лапать тело, всё в мыльной пене! И он метнулся опять в керамический зал. Нет, а вдруг станут! Может, они извращенцы по пене. Тогда надо молниеносно одеться и выскочить мимо них по лестнице, чтобы они не успели схватить! Эфеб вновь вернулся к своей одежде, трясущимися руками натянул трусы и кожу на залупе, но хуй не только не опал, но и усиленно разбух, как будто страх питал его сильнее, чем кровь, и не умещался в трусах, а раздувшаяся залупа не удерживала соскальзывавшую и соскальзывавшую кожу. Сладостная жуть оплела эфеба. В это время тишина на лестнице за дверью прервалась громким возгласом:

— Теперь видишь, какой он?

«Господи, это обо мне! Какой я?» Эфеб почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Он, быстро повернувшись спиной к лестнице, стал вдевать ногу в брюки, но нога была как ватная и не слушалась. Руки ходили ходуном; он едва не упал, стал вдевать лучше другую ногу, но и тут была одна вата, всё было, как во сне. Тогда он в отчаянии бросил брюки и порывисто продел голову в фуфайку, больно задев нос, натянул подол поверх хуя и сел на скамью, прижав колени одно к другому.

— Так это и есть твой хвалёный МММ? - раздался другой, не менее громкий голос на лестнице.

Эфеб выдохнул: «не обо мне», и стал перебирать шнурки на своих белых туфлях.

— Практически капиталистическая акция. Нетрудовые доходы, Игорь Палыч, милый, не могу не заметить. Капиталистическое отечество в опасности... Кстати, ты давно с нашим дежурным по КПП общался? А то я позавчера заезжаю со своим водителем, и тут ко мне выходит этот... прапорщик Охуелов. Командующий, говорит, запретил поездки в город. Я ему: «Глаза протри, товарищ прапорщик! Двое суток ареста тебе моей властью!»

Голос звучал уже совсем за дверью, но медлил входить; а другой ему отвечал:

— Милый мой Олег Александрович, тут ты прав, выебав прапорщика. Надо их ебать, иначе распустятся... Какая служба без поездок к девушкам!.. Я тут недавно снял одну гражданку. Молода, здорова, красива. Она так хочет ебаться, как медведь — бороться. После ночных стрельб поехал к ней, боялся, что на ней так и засну, не вынув хуя. Какое! С такими разве поспишь!

Они засмеялись и вошли. Эфебу от страха показалось, что по лестнице идёт целый взвод, но там стояли сейчас два человека среднего возраста, подтянутых, выбритых и коротко стриженых. На них была не форма, а футболки и тёмные брюки.

— Игорь, ну ты меня и завёл в аид, - начал было речь Олег Александрович, тот, что посмуглее и покоренастее, разглядывая пустой зал, отделанный керамической плиткой.

Но спутник его, постройнее и выше ростом, но такой же брюнет, смотрел не в зал, а в раздевалку, где эфеб нахмурившись связывал и развязывал шнурки на туфлях, одетых на босу ногу, и сказал так:

— Нет, как хочешь, а с девушками спать решительно невозможно! Причём это они в постели жару дают, а в городе они — сама скромность. Сидит такая фифа на скамеечке, ноги голые прекрасные выставив, подол у неё чуть не к пизде задрался, а она глазки хмурит.

— Пустота какая. - отозвался Олег. - И скучно, и грустно, и некому руку подать. - но тут он тоже повернулся, наконец, к раздевалке. - А!.. Девки-то? Ломаки! Ты знаешь, чем телевизор отличается от девушки?

— Чем же? - Игорь обрадовался, что товарищ в очередной раз оказался единомышленником, подтвердив, что смотрит на мир так же, как и он.

— Докладываю Вам, товарищ подполковник. Телевизор сначала показывает-показывает, а потом ломается. Девка ломается-ломается, потом показывает.

Игорь рассмеялся чистым и звонким смехом, оставшимся у него с отрочества. Шутку он знал, но радость от дружбы с Олегом переполнила его.

Эфеба от анекдота бросило в жар. «Неужели они рассмотрели мои девичьи трусы? И как ни ломайся, мне придётся им показать?» Оттого, что Игорь с Олегом оказались военными, он перестал бояться изнасилования, которое вызвал у себя в воображении, пока был один в бане. Он не был и простым лейтенантиком; но военным переводчиком, и привык к вниманию и уважению старших офицеров. Всё же он тяготился тем, что постоянно должен был оказываться в середине внимания матёрых вояк, и хотя внешне он переводил немецкий телевизор для них громко и залихватски, всё же уставал от мужских взглядов и чувствовал себя чужим, и это было ужасно для его совести, которая мучила его, и он вот уже почти уволился из армии. «Что ж, что они заметили! Что они, патруль вызовут, что ли? Я уж одной ногой на гражданке. Не обязан им устав соблюдать по статье ношения форменного нижнего белья. Пусть смотрят! Пусть обсуждают. Ничего они мне не сделают.»

— Это, знаешь ли, у них от неуверенности, - рассуждал громко, но задушевно Олег, спускаясь первый по лестнице. - У девок-то на скамейках. Это мы думаем, что она наглая и неприступная, а на самом деле она же сама не своя. Что она? Куда она? Ей природой определено родить. Не родит же она от коня или от быка? Ей мужик нужен. А мужик и так занят: с утра до вечера личный состав, занятия: то строевые, то огневые, то по уставам. Стало быть, заинтересовать надо. Вот она и красит рожицу, и одежду нерусскую надевает, чтобы голая до пупа, чтобы сиськами светить, жопой обтянутой вертеть перед мужиками, и стрижка, и завивка. Всё время всё новое, все наряды её. А если новые, то непривычные. Вечный риск. Либо вмастит и мужика наповал убьёт, либо ржать будут с её образа. Вот она и волнуется, в обморок чуть не падает, а всё равно идёт и жопой крутит как бы смело.

— Моя так вполне самостоятельная, - слышался отлично голос Игоря, который вслед за Олегом свернул со ступенек в прихожую и скрылся за синим углом, - Я даже и не особо старался на неё впечатление производить, она сама, мне кажется, впечатлилась и всё решила, что именно надо ей от наших отношений. Мы тут составляем классику: самец яркий, а самка - серая мышка. Когда я в форме, я более нарядный, чем она, ну так ведь?

Эфебу не приходилось участвовать в таких разговорах даже в роли слушателя, и потому он сейчас растерялся от глубины описаний. «А ведь я так и не умею снимать девок!», подумал с горечью он. И тут же подумал, не успев сдержать свою мысль, осмелев от общей беседы: «А я и сам как девка!» И покраснел; оттого что ощутил ответственность за тайны, которые ему открывали теперь просто и без упрёка.

— А мне нравится, когда девушка красивая. Стан такой, знаешь. Лань такая с мокрыми тёмными глазами, взмахами ресниц ветер навевает, кожа бархатистая, а зад светлый. И копытцами так и бьёт, так и бьёт, нервная козочка. Нравится весьма... Чтоб её успокоить, уверить, что она милее всех, чтобы она слезу благодарную пустила, - Олег вышел из-за угла и остановился посреди раздевалки и встретился взглядом с эфебом, который дрожащими пальцами завязывал и развязывал шнурки.

Игорь обошёл эфеба, мягко ступая, и остановился по другую сторону от него, опершись рукой на шкафчик, оборотившись красивым лицом к товарищу.

— Что ж, Олег, ты всё-таки думаешь, что они себе цену не знают?.. Не, ну зад светлый, да? - поддел он дружелюбно.

Эфеб заёрзал на скамье. То место, куда он сел давеча своими ягодицами, уже нагрелось, а при ёрзании он попадал на холодное, отчего вздрагивал и внутренне сжимался, и такое внутреннее сжатие отвлекало его от беседы, хотя назвать эту беседу неприятной он бы не смог. Скорее, он волновался в приятном отношении. Слова полковников щекотали его, вызывали его на откровенность помимо его воли. Это было и захватывающе, и страшно — смотреть в глаза незнакомому человеку, который говорит тебе о том, что ты сделала. Они не могли знать, чем занимался эфеб наедине, и всё же они знали, судя по их прорицательным речам, но, казалось, не придавали этому знанию никакого значения. Уж как эфеб измывался над своим задом, мучимый и желанием, и невозможностью это желание утолить, какие только эксперименты ни ставил над отверстием посреди своих ягодиц! И вот старшие товарищи так запросто, мимоходом отмечают эту его особенность личной жизни. Эфеб таял.

Олег расхохотался:

— Если голова светлая, то и всё остальное. Око светло — всё тело светло.

Он словно защищал эфеба.

— Так точно, товарищ полковник, - промолвил Игорь, нависая над эфебом. - Есть у революции начало, нет у революции конца, как говорится. А если конец есть?

— Нет, Олег, я не думаю, что революция уже кончилась, - горячо возразил было Олег и даже подошёл ближе к эфебу.

Но тут вдруг Игорь нежно, но крепко подхватил эфеба подмышками и поставил на ноги ровно, и Олегу открылся весь секрет эфеба целиком.

— Довод веский, товарищ подполковник, - севшим голосом проговорил Олег.

Эфеб не успел опомниться. Если бы к нему стали приставать, угрожать, он бы сразу со всей определённостью отстоял себя, гордо отделив себя от нападающих. Он вспомнил, как в гарнизонной столовой такой же лейтенант, как и он тогда, но из обычного строевого училища, рассказал эфебу, что видел его и начальника штаба на крыльце штабного здания. «Он что, выебал тебя, да?», сказал лейтенант участливо, используя весь этот эпизод с крыльцом более для знакомства, чем для изучения эфебовой жизни. Эфеб однако отчеканил холодно в том смысле, что его-де никто никогда не ебёт. Лейтенант был удивлён, что такая мелочь, такая обыденная черта военной жизни была воспринята эфебом всерьёз, воспринята, как половые отношения, и остаток того обеда прошёл в тишине с покрасневшим строевым лейтенантом.

Эфеб стоял, поддерживаемый Игорем, и его хуй ходил ходуном перед Олегом. «Вот она, власть», думал эфеб, «когда начальник штаба хватал офицеров за портупею и подтягивал к себе ближе, чтобы выебать, это, оказывается, ещё не предел. Всё равно; буду молчать, ничего не скажу.» Пальцами Игорь доставал до грудей эфеба, и от такого нажима эфеб стал проникаться неясным томлением. Игорь совсем не собирался общаться с юношей, которого обнимал, увлечённый беседой с товарищем:

— Коммунисты ведь не просто социальную революцию устроили, они устроили революцию во всех сферах жизни. Только представь этих бриташек! Буржуи, пузатые викторианские импотенты, невротики, свихнувшиеся на почве угнетаемого секса. И наши большевики, освободившие человечество от британской импотенции. Мы дали всем угнетённым народам радость свободного секса.

Олег разглядывал голоногого бледного эфеба и оппонировал:

— Да ведь сексуальность у всех разная, как соединить! Это же не то, что «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» А если девушка, положим, в попу хочет, а не в пизду?

— Ни в пизду, ни в Красную армию, - засмеялся Игорь и сильно прижал к себе эфеба. - А попу разработать!

Эфеб ахнул, Игорь своими объятиями выбил из него выдох, и этот звук сбившегося дыхания прозвучал до того соблазнительно в керамической тишине, что Олег порозовел и, подойдя, тоже обнял мальчика. Не сговариваясь они поставили его на скамейку на четвереньки, как опытный ветеринар ставит кошку, стремясь занять ей конечности, чтобы не брыкалась при осмотре. Олег сел сзади и восхищённо гладил бархатистые ягодицы эфеба, а Игорь, усевшись впереди, заграбастал эфебову фуфайку и натянул её ему на голову, оставил так, приняв скучающее положение и положив ногу на ногу. Игорь в этом уподобился коту, который задирает котёнка, чтобы спровоцировать его на нападение, неловкое, неопытное и заведомо слабое, чтобы можно было потом всему миру заявить: смотрите-де, он шуток не понимает, полез в драку! Пусть теперь пеняет на себя, когда я его проучу.

Однако эфеб только рад был оказаться в мешке, чтобы скрыть своё лицо, на котором одно чувство стремительно сменяло другое, и не предпринимал никаких попыток освободиться, ссылаясь на то, что ему надо было опираться руками о дерево. В этом смысле шутка Игоря не удалась, и он, внешне не теряя невозмутимости, соображал, что бы ещё такого смешного предпринять. Олег тем временем ласкал эфеба, то оглаживая его по бёдрам, то едва касаясь сосков, то проводя пальцами по плечам и лопаткам.

— Разведку практически проводите, товарищ полковник, - заметил Игорь.

— Когда девушка неизвестна, приходится. Чёрт их знает, где у них самые возбудимые места на теле! Пусти-ка и ты своих десять соколов на двух лебёдушек.

Игорь протянул к полуголому эфебу руки и сжал сиськи, маленькие, но теперь немножко отвисшие. Эфеб, лишённый возможности видеть что-либо кроме серой материи, особенно чутко воспринимал каждое прикосновение. Он почувствовал томление, которое сияло и давало ему свет, сверкало, блистало, играло и переливалось искорками. Олег стянул с него трусы и стал целовать в попу. Эфеб ужасно покраснел, замер. Но оказалось, что настоящий стыд впереди, когда олегов мокрый язык раскатал ягодицы и приник к дырочке. Эфеб растерялся, это совсем не походило на изнасилование, а скорее на какой-то чересчур сладкий массаж, от которого его хуй жутко напрягся и куда-то всё время рвался, и не было возможности его усмирить. Приятное поступало со всех сторон. Груди почему-то сладко разгорелись, собственные плечи опьяняли, бёдра полыхали. Но самое волнительное и самое сильное чувство стало накатывать посреди ягодиц. По силе это возбуждение было похоже на то, что испытывал эфеб, когда дрочил хуй. Теперь его хуй с обнажённой залупой страдал в одиночестве. Олег было тронул его в начале, но, убедившись в напряжении, больше не прикасался. «Как такое возможно? Я не дрочу хуй, а балдею так же. Причём я же пробовал как-то в гарнизонной гостинице после отбоя засовывать палец себе в попу и ничего особенного при этом не почувствовал. Засовывал-засовывал, да не вызыва...вызасоса... А!.. Хуй его знает, товарищ полковник, как Вы своими пальцами меня лелеете!» Мысли мешались, чувства накатывали и откатывали, приливали всё новые чувства. «А сейчас они просто лапают меня и целуют, а я как будто сейчас кончу!»

Груди у эфеба всё ещё млели, соски встали и раскручивались в твёрдых игоревых пальцах неожиданно сладко, а прикосновения сзади прекратились. Эфеб не мог видеть в своём мешке, что Олег смазывает себе хуй вазелином из железной круглой коробочки.

— Связь вновь установлена, товарищ полковник, - переглянулся с ним Игорь, не прекращая дойку.

— Докладываю: перехожу в наступление, - прорычал Олег и заправил залупу эфебу в дырочку, которая расцвела и распустилась.

«Я дефлорируемый цветок», подумал смущённо эфеб.

Олег, придерживая эфеба за бока, со стоном вертел залупой по колечку, осторожно и медленно погружаясь в прекрасные глубины. Эфеб поначалу ойкнул, не понимая, что с ним происходит, но потом властное вторжение мучительно-сладко оглушило его, подчинило, заставило приспособляться и поддаваться. Несколько входов-выходов, и эфеба охватило сильное желание потянуться, как это бывает при переходе от сна к бодрствованию. Он сладко вытянулся и мучительно прогнулся. Олег звонко шлёпнул его по ягодице.

Эфеб не ожидал, что ебля захватит всё его существо. Когда он раньше дрочил хуй, он всегда находился в трезвом уме и лишь в самом хую происходило нечто приятное. Теперь же, когда чужой хуй пронзал его тело, он не мог совладать с собой, не мог ничего сделать сам по себе, но лишь покорно и радостно исполнял чужую волю. Его попа набухла и плотно обхватила олегов хуй, и эфеб не смог бы расслабиться и как-то отлынивать от обхватывания. В такой тесноте нарастали самые восхитительные ощущения. Они становились столь сильны, что эфеб боялся, что уже находится в обмороке. Он как будто терял сознание от ни с чем не сравнимого трения у себя внутри. «Это не чужой хуй, это родной. Это по-домашнему всё сейчас, все свои, родненькие», бессвязно и безумно мыслил эфеб. Острое желание подчиняться достигло в нём той силы, какой достигает у жертвы желание избавиться от боли пронзающих когтей кошки. И как жертва, уклоняясь от когтей, сама лезет кошке в рот, так и эфеб, поводив задом и отыскав положение для наибольшего наслаждения, прогнувшись опустился на локти, доверчиво положив подбородок на бедро Игорю, а потом, ничего не соображая, стал шарить по его ширинке и расстёгивать ремень. Игорь быстро освободил эфеба от фуфайки. Эфеб достал у Игоря мощный хуй и с трудом взял его в свой рот.

Игорь обнял ладонями затылок эфеба и принялся его легонько почёсывать и перебирать отросшие за время дезертирства локоны, чем окончательно затопил ему сознание. Эфеб ощущал себя пьяным как никогда в жизни, и при этом он был трезв и отдавал себе отчёт в том, что его ебут, а сам он сосёт хуй, и это то, чего он смутно желал всю жизнь. Он приноровился сосать. Игорь вскоре стал сам управлять, направляя эфебову голову то быстрее, то медленнее, пока эфеб не упёрся носом ему в живот. «Как во мне всё это умещается? Это же уже горло! Хуй у меня и во рту, и в горле.» Эфеб, лишённый покрывала, украдкой осматривал окружающий его мир. Стыд разгорелся было в нём, но сладостное пламя поглотило и стыд, и значимость окружающего пространства, и затёкшие колени с локтями, и окаменевшие разинутые челюсти, и текущую на скамейку слюну. Эфеб заметил, что из набрякшего хуя у него вытекает тонкая сверкающая паутинка. «Я маленький смелый паучок», равнодушно подумал он. Между тем его тело сотрясали сладкие судороги, оба полковника еле удерживали прогибавшегося и потягивавшегося эфеба. Впрочем, развязка была уже неминуема. Пьяный эфеб изо всей силы обжимал своей плотью два хуя, входившие в него, и внезапно природа освободила его от всех обязательств, и он претерпел маленькую смерть, взлетел, теряя своё собственное семя, воспарил, расплёскивая семя своих учителей.

Низ живота у эфеба был пуст и лёгок. Игорь и Олег деловито раздевались, садились на скамейки рядом, немногословно общались, удаляясь в керамический зал, и эфеб, сползая со скамейки, сделавшейся родной, осоловело смотрел, как движутся их ягодицы, и как мочалка бьётся о бедро.

Он сел; отовсюду из него вытекало. Дверь хлопнула, по лестнице раздались шаги. Эфеб подхватил свой флакон с шампунем и побрёл к лейкам. Он вновь ходил по залу, раздумывая. Прежний эфеб скакнул бы в уголок; выебанный эфеб пошёл на звук плескавшейся воды, даже не успев как следует объяснить самому себе, что он будет делать, увидев мастеров.

Игорь и Олег мылись в ячейках, напустив на пол белоснежную пену, которая медленно вымывалась и растекалась. Эфеба удивило, что их отделения были не рядом, а разделялись одной пустой ячейкой. Он подошёл. «Почему они так смотрят на меня?» И мгновенно его пронзила догадка, что это странное выражение на лицах полковников — это любование им, и что это любование и было всегда и всюду за всю его жизнь главной причиной, по которой мужчины смотрели на него. Эфеб вспыхнул; потом пришёл в себя, успокоился. Поставил руку на пояс, выставив одну ногу вперёд, задумчиво повернулся на месте, делая вид, что осматривает зал, затем храбро встретился глазами с мужчинами, не выдержав, улыбнулся радостно, но затем вновь сделал вид, что не удержал в руках флакон. Флакон упал, и эфеб медленно нагнулся и некоторое время стоял так, нашаривая его на полу, поднял и с независимым выражением на лице храбро вошёл в отделение, которое посередине ему оставили его новые друзья. Он включил лейку и долго стоял под тугим горячим водопадом, слыша, как зычно перекрикиваются через его голову полковники, как в зал заходят всё новые и новые люди, заполняя ячейки и прогоняя тишину всё новым и новым шумным плеском.

На виду у всех Игорь растёр ему спину мочалкой, а потом послал его с этой мочалкой тереть спину Олегу. Так они ходили друг к другу, и это было естественно и прилично, и каждый знал только что состоявшуюся тайну, и хранил её весело, но стойко.

— Товарищ полковник, вытрите товарища лейтенанта полотенцем, - улыбаясь, говорил Игорь в раздевалке.

Эфеб не сопротивлялся, а, наоборот, послушно стоял, пока Олег мял его через роскошное гостиничное полотенце.

— Ну так что ж, товарищ лейтенант, - повязавшись полотенцем, развалившись, спросил Олег, нимало не обращая внимания на раздевавшихся и одевавшихся вокруг мужчин, - окончательно твоё решение об увольнении из рядов?

— Нет, - ответил эфеб, осознавая, что сегодняшнее приключение перевернуло многие его решения. - Мне теперь надо ещё подумать.

— Подумай. Всем нам надо думать, как расти по службе. Какая у тебя полевая почта-то?

Эфеб назвал.

— Или если ты захочешь перевестись в другую часть, - промолвил Игорь, - Олег это может. Только не думай, что в столице тебе служба будет малиной. Мы тебя так будем ебать, что мама не горюй. Для твоего же блага.

Эфеб не выдержал и рассмеялся, но поблагодарил и сказал серьёзно:

— Я уже всё понял. Разрешите узнать, как мне вас найти?

— Мы тебя сами найдём.

Эфеб попрощался и вышел, оставив ключ на столе у лестницы. У себя в комнате он лёг в постель не зажигая свет и долго плакал в подушку при открытом окне, в котором зеленел тёмный Ботанический сад и откуда сильно веяло цветущей внизу сиренью, пока не заснул крепким счастливым сном молодости.

380   27313  21   +8.2 [5]

м+м, армия, офицеры, общая душевая в гостинице, эфеб, разновозрастное,