Запах от порохового дыма смешивался с медным запахом крови, когда «Морской дьявол» навалился на борт шхуны. Абордаж занял меньше минуты. Пираты, оборванные и дикие, с ножами в зубах, перемахнули через фальшборт, как стая голодных крыс. Капитан шхуны, тучный негоциант в расшитом камзоле, попытался было выхватить шпагу, но его просто смахнули за борт тяжелым абордажным топором, даже не дав шанса огрызнуться.

Треск дерева, крики умирающих, звон стали — и наступила тишина. Тишина, нарушаемая лишь плеском волн и тяжелым дыханием победителей. Трупы мужчин, одетых по последней испанской моде, валялись вперемешку с разбитыми сундуками, из которых сыпался жемчуг, как слезы.

— Обыскать все! — прорычал Бартоломью «Черный Угорь», капитан корсаров, сплевывая на палубу. Он был огромен, весь в шрамах, и пахло от него потом, ромом и смертью. — И тащите сюда добычу.

Через минуту из каюты выволокли две фигуры. Молодая женщина, затянутая в дорогое платье из серебристого атласа, с лицом бледным, как мел, и огромными перепуганными глазами. Она дрожала, вцепившись в руку своей служанки — той, что была пониже, в простом сером платье, но с удивительно красивыми, даже для служанки, руками.

— Ого! — хохотнул однорукий Боунс, разглядывая знатную даму. — А это наш золотой улов! У самого губернатора такой не было!

Пираты загоготали. Добыча была богатой: сундуки с монетами, индийский шелк, вазы, набитые драгоценными камнями. Но сейчас их взгляды были прикованы к женщинам.

Мужчин — за борт, — равнодушно бросил Угорь. — А эти... эти останутся.

Служанку схватили первой. Сорвали с нее одежду, и она забилась, как птица в силках, когда ее повалили на груду парусов. Бартоломью смотрел на это с ленивым интересом, потягивая ром. Стоны, хриплый смех пиратов, звон пряжек и хлопанье парусины — этот адский концерт длился больше часа, пока пираты по очереди удовлетворяли свою похоть.

— А теперь барышня, — сказал Боунс, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Они окружили знатную даму. Она стояла неподвижно, закрыв лицо руками. Когда грубые руки схватили ее за кружевной воротник и дернули вниз, с хрустом раздирая атлас, все замерли.

Под платьем не было пышной женской груди.

Рванув ткань, Боунс отшатнулся, как ужаленный. На пиратов смотрел перепуганный юноша лет семнадцати. Кудри, которые все принимали за локоны, были его собственными, длинными и шелковистыми.

— Господи помилуй, — выдохнул кто-то из пиратов и перекрестился.

Тишина воцарилась звенящая. Юноша выпрямился, поправляя разорванный корсаж на голой груди.

— Я граф Эстебан де ла Вега, — сказал он дрожашим голосом. — Мой отец выкупит меня, если вы меня не тронете.

Мгновение пираты молчали. Капитан Угорь сощурился, разглядывая этого юношу в женском наряде. Потом он медленно, от души, рассмеялся.

— Ах ты, маленький черт! Ты подставил свою служанку! Ты знал, что они возьмутся за нее первой, пока ты стоишь в своей девчачьей шкуре!

Юноша взглянул на избитую, изнасилованую, горничную, которая корчилась у ног пиратов, и в его глазах появились слезы.

Капитан подошел к нему вплотную. Он взял пальцами подбородок юноши и повертел его лицо из стороны в сторону, изучая. Под слоем румян и белил это было красивое, аристократическое лицо с гордым изгибом бровей.

Он обернулся к своей команде.

— Мальчишку — в каюту под замок. А девку... — он кивнул на горничную, — девку бросьте обратно в трюм. Я думаю, она еще пригодится... для развлечений.

Юношу поволокли вниз.

А пираты принялись делить золото.

Ночь опустилась на «Морского дьявола» тяжёлым, душным покрывалом. В тесной коморке Эстебан сидел перед маленьким зеркалом, поправляя локоны.

Скрип половиц заставил его вздрогнуть. Дверь отворилась бесшумно, и в проёме показалась массивная фигура Бартоломью Угря. Капитан был без камзола, в одной рубахе, расстегнутой до пояса, и в его глазах горел хищный огонь. Он закрыл дверь на засов и шагнул вперёд.

— Не кричи, — сказал он хрипло. — Я пришёл не убивать.

Эстебан вскочил, прижимая руки к груди.

Бартоломью усмехнулся, подходя ближе. Он взял юношу за талию, притягивая к себе, и провёл грубой ладонью по шёлку платья.

— Ты так красиво одеваешься, — проговорил он, касаясь губами его уха. — Я смотрел на тебя весь вечер. Эти кружева, этот румянец... Ты больше похож на женщину, чем многие портовые шлюхи!

Бартоломью рыкнул и подхватил его на руки, как пушинку, уложив на сундук. Он приспустил кружевной лиф, обнажая плоскую грудь, и провёл пальцами по коже.

— Ты знаешь, что я сделаю? — спросил он, расстёгивая свои штаны.

— Нет, не надо- Эстебан пытался оттолкнуть от себя огромного пирата. Но силы были не равны.

Бартоломью не стал церемониться. Он схватил юношу за волосы, рванул на себя и грубо задрал подол платья.

Эстебан закричал от боли, когда капитан вогнал свой член в попку, без смазки, сухо и резко. Он вдавливал его лицом в сундук, не давая вырваться, и двигался с жестокой, животной силой. Каждый толчок сопровождался унизительными словами.

Капитан переворачивал его, как куклу — ставил на четвереньки, задирал ноги, заставлял стоять на коленях и брать в рот. Он кончил ему на лицо, размазал сперму по щекам и расхохотался.

— Теперь ты настоящая шлюха— сказал он, затягивая пояс. — Но это только начало.

Он распахнул дверь и крикнул в коридор:

— Боунс! Тобиас! Идите сюда, у меня для вас подарок.

Через минуту в каюту ввалились однорукий Боунс и коренастый боцман Тобиас, оба с похотливыми усмешками. Капитан указал на дрожащего юношу, который пытался прикрыть разорванный лиф.

— Позабавьтесь с леди. Хорошенько. А потом пусть обслужит всех, кто захочет. Если будет сопротивляться — выбросьте его за борт

Боунс схватил Эстебана за лодыжки и потащил на середину каюты. Тобиас наступил коленом ему на грудь, прижимая к полу, пока Боунс раздирал на нём атлас. Юноша забился, закричал, но его быстро заткнули — кляпом из собственного кружевного воротника.

Они брали его по очереди, жестоко и грубо, не давая перевести дыхание. Боунс заставлял его ползать на четвереньках и лизать сапоги, Тобиас бил по ягодицам ремнём, пока они не покраснели. Когда оба кончили — на спину, на волосы, в рот — они выволокли его на палубу, к остальным пиратам. Эстебан стоял на коленях, весь в синяках, в клочьях платья, с текущей по подбородку спермой, и дрожал.

— Ну что, красавица, — сказал капитан, наблюдая с мостика. — Ты хотела быть женщиной — так будь. Обслужи каждую ночь всех, кто пожелает. Это твоя судьба.

И следующие три дня «леди» обслуживала всю команду — от кубрика до капитанской каюты. Его насиловали в позе собаки, сверху, у стенки, в трюме, на бочках с пресной водой. Он перестал считать, сколько раз его брали. Каждое утро он вытирал себя тряпкой и зашивал порванные платья, чтобы вечером снова надеть их, потому что без кружев он чувствовал себя совсем ничтожным.

На четвёртую ночь капитан снова пришёл к нему один, уже без свидетелей. Он отшвырнул остатки платья и овладел им, как вещью, а после, одеваясь, бросил:

— Ты мне надоел. Завтра продам тебя какому нибудь арабу.

Ночь на «Морском дьяволе» была душной, пропитанной ромом, потом и солёной влагой. Эстебан лежал на мокрых досках в трюме. Его тело ныло от бесчисленных унижений, кружевное платье висело клочьями, а на коже цвели синяки — следы грубых рук пиратов. Но он не спал. Он улыбался — грустно, почти блаженно. Потому что в его голове, там, куда не могли добраться ни капитан Угорь, ни Боунс, ни целая команда, жила другая жизнь. И он ушёл в неё, как ныряльщик в глубину.

Он родился в родовом замке близ Версаля, в семье графа, одного из приближённых самого короля. Роды были трудными, мать едва не умерла, и когда ей показали младенца, она прошептала: «Какой красивый... точно девочка». Имя ему дали Эстебан — в честь деда, но с первых дней няньки шептались: «Этот ребёнок не как все». Он был милым, пухлощёким, с огромными карими глазами и длинными ресницами. Его кожа была белой, как лепестки лилий, а волосы вились золотистыми кольцами.

В пять лет он любил сидеть на коленях у матери, пока та расчёсывала его локоны. «Ты мой ангел», — говорила она, вплетая в волосы голубые ленты. Отец, суровый вояка, хмурился: «Перестань баловать мальчика! Он должен учиться фехтованию, а не сидеть в дамской гостиной». Но мать лишь отмахивалась: «Пусть растёт, он успеет стать мужчиной».

Когда Эстебану исполнилось двенадцать, он впервые осознанно сказал матери: «Я — не мальчик, маман. Я — девочка. Моя душа в этом теле как в клетке». Графиня не рассмеялась и не отругала.Но умоляла его, что бы он ни кому больше об этом не говорил.

Эстебан не говорил, но тайком стал примерять одежду горничных. Юбки, кружева, корсет, шуршащие оборки — он почувствовал себя наконец-то собой.

Эстебан придумал себе новое имя, Эстефания.

С тех пор по ночам, когда отец уезжал в Париж, Эстефания училась ходить на каблуках, говорить тонким голосом, делать реверансы. Она влюблялась в кавалеров, мечтала о балах и танцах. Но в четырнадцать лет отец застал её в своём кабинете — в розовом платье, с накрашенными губами. Он пришёл в ярость. Он сорвал с неё юбки, избил до крови и запер в башне.

— Ты позор рода! — орал он. — Ты будешь носить штаны и женишься на дочери герцога!

— Ты отправишься в пансион братьев-доминиканцев в Провансе, — отрезал отец, затягивая пряжку ремня. — Там из тебя выбьют всю эту... дьявольщину. Святые отцы сделают из тебя мужчину или убьют тебя молитвами. Мне всё равно....

Эстефания помнила тот холодный осенний день, когда карета остановилась у высоких каменных стен обители. Пансион для мальчиков благородных семей был строгим и мрачным, пропитанным запахом ладана, воска и мужского пота. Здесь не было места кружевам, цветам или улыбкам. Здесь царила дисциплина, выстроенная на страхе Божьем и розгах.

Но Эстефания не сломалась!!!

Грудь была плоской, плечи — ещё мальчишескими, но в глубине серых глаз жила та самая девочка, которую звали Эстефания. И она не умирала.

По ночам, когда соседи по келье засыпали, он вытаскивал из-под матраса старое кружево, которое тайком привёз из замка, и повязывал его на шею, как ожерелье. Он гладил себя по животу, воображая округлости, шептал «я девочка, я девочка» и засыпал с чувством, что это правда. Днём же он говорил это открыто, вызывая смех и побои.

Монахи пытались его переучить. Отец Жан-Батист, пожилой и строгий наставник, сек его розгами до крови, приговаривая: «Ты — мужчина, Эстебан. Повторяй за мной: я — мужчина». Но Эстебан, сквозь слёзы, шептал: «Я — Эстефания». Его запирали в карцере, оставляли без еды, заставляли стоять на горохе. Он терпел. Он ждал.

Отец Матьё, молодой монах лет тридцати, с бледным но симпатичным лицом, всегда смотрел на Эстебана как-то иначе.

Когда он гладил мальчика по плечу во время уроков латыни, пальцы его задерживались чуть дольше, чем нужно.

Однажды вечером, после вечерней молитвы, отец Матьё остановил его в тёмном коридоре и мягко положил руку на плечо.

— Эстебан, пойдем со мною, я хочу что то показать тебе.

Он увёл его в свою келью — маленькую, с узкой кроватью, застланной серым одеялом. Запер дверь. Подошёл к мальчику и, не говоря ни слова, начал расстегивать его грубую рубаху. Эстебан вздрогнул, но не отстранился. Внутри него что-то замерло.

— Ты хочешь быть девочкой, — сказал отец Матьё, касаясь пальцами его обнажённой груди. — Вот, я вижу это. Ты нежная, мягкая. У тебя кожа, как у дамы. Я знаю таких, как ты.

Он провёл рукой по плоскому животу, опускаясь ниже. Пальцы его дрожали, но были настойчивыми. Он коснулся паха мальчика и тихо рассмеялся.

— Но здесь у тебя мужское. Я пришёл показать, что даже в этом теле можно быть любимой, как женщина.

Он опустил Эстефанию на кровать, стянул с него штаны и начал ласкать его — медленно, с почти благоговейным трепетом. Его руки скользили по бедру, по внутренней стороне ноги, вызывая дрожь. Он целовал его шею, плечи, грудь, приговаривая: «Ты не мальчик, ты — Эстефания. Милая, нежная Эстефания». Он поглаживал его плоть, и юноша, закрыв глаза, чувствовал, как терло его — откликается на эти слова, на эти касания. Он хотел, чтобы это не кончалось.

— Ты должна быть тихой, моя девочка, — шептал монах, раздвигая его ноги и ложась сверху. — Я сделаю тебе больно, но боль очистит душу. Ах, какая у тебя кожа... Господь создал тебя не для того, чтобы носить штаны...

..Он вошёл в него медленно, но глубоко, и Эстефания прикусил губу, сдерживая крик. Монах двигался ритмично, нависая над ним, и каждое его движение сопровождалось горячим шёпотом: «Ты — моя девочка, моя маленькая грешница. Скажи, что ты — девочка». И Эстефания, задыхаясь от удовольствия, шептала в ответ: «Я — девочка. Я — Эстефания».

Когда отец Матьё кончил, он ещё долго гладил волосы, шепча нежные слова. Потом он принёс кувшин с водой и подмыл его. «Ты принадлежишь мне теперь — сказал он. — Каждую ночь ты будешь приходить сюда, и я буду напоминать тебе, кто ты есть на самом деле».

И Эстебан приходил.. Он стал его тайной, его игрушкой. Он позволял монаху делать с собой всё, что тот хотел — в любой позе, с любыми словами. Потому что в те моменты, когда отец Матьё гладил как женщину, брал как женщину, он чувствовал себя той самой Эстефанией!!!!

Но однажды один из монахов застал Матьё в келье с раздетым Эстебаном, гнев святых отцов не знал границ. Монаха схватили, связали, собираясь отправить в епархиальный суд, а мальчика заперли в подвале, дожидаясь возвращения отца. Но Эстефания, даже в той тюрьме, не переставал верить, что его настоящее имя — женское, а его жизнь — это не ошибка, а судьба.

Ночью в окно подвала просунулась рука с ножом — это был отец Матьё, который сумел перерезать верёвки, оглушил одного из стражей и пробрался к своему «сокровищу». Он выбил дверь, схватил юношу за руку и прошептал:

— Бежим. Я не отдам тебя ни Богу, ни людям. Ты — моя, и я докажу это.

Они скрылись в ночи, перелезая через каменную стену, падая в холодную грязь. Эстебан был бос, одет лишь в рваную рубаху, но монах, сорвав с себя рясу, накинул её на плечи мальчика. «Ты теперь женщина, — сказал он. — Моя женщина».

Беглецы двигались на север, подальше от Прованса. Они прятались в лесах, ночевали в амбарах, пока на третий день не вышли к тракту, где стоял постоялый двор «У золотого петуха». Отец Матьё, теперь уже просто Антуан, купил у крестьянки дешёвое платье из грубого сукна, деревянные башмаки и платок, чтобы прикрыть длинные волосы Эстефании. С той минуты они стали господином и его женой.

— Ты Эстефания, — сказал Антуан, заправляя выбившуюся прядь за ухо юноши. — Моя дорогая супруга, с которой я сбежал от жестоких родственников. Ты немая.Я буду говорить за тебя.

Они сняли комнату на втором этаже — маленькую, с продавленной кроватью и замызганным окном, выходящим на конюшню. За низкую плату хозяин, старый хромой солдат, даже не спросил документов — ему достаточно было монет, которые Антуан выменял на свою золотую цепь с крестом.

Первая ночь на постоялом дворе была сладкой. Антуан запер дверь на засов, задернул грязные шторы и, повернувшись к Эстефании, медленно снял с нее грубое платье. Пальцы его дрожали, но в глазах горел уже знакомый огонь.

— Теперь мы одни, — прошептал он, касаясь губами шеи юноши. — Ни каких правил. Только ты и я. Ты — моя женщина. И я буду любить тебя каждую ночь, как муж любит жену.

Эстефания закрыла глаза. Руки Антуана гладили его плечи, спускались к груди, сжимали плоский живот, и каждое прикосновение говорило: «Ты желанна, ты прекрасна, ты — она». Монах целовал его грудь, шептал что-то нежное, путаясь в кружевах. Он уложил юношу на скрипучую кровать, раздвинул его ноги и вошёл в него, медленно, нежно, он сказал свой член сливочным маслом, которое украл на кухне.

Эстефания впивалась пальцами в простыни, чувствуя, как тело, отзывается на это движение Антуан ласкал его плоть, помогая ей откликнуться, приговаривая:

— Видишь, моя милая? Ты можешь чувствовать как женщина. Ты — моя маленькая, моя Эстефания. Скажи, что ты — моя.

— Я — твоя, — выдыхала Эстефания, сжимая его плечи. — Я — твоя жена.

И подавалась попкой на встречу члену который доставлял ей огромное удовольствие, раз за разом входя в анус, и от этих проникновений сладкие волны прибегали по телу юноши.

Они занимались любовью до рассвета — меняли позы, шептали грязные и нежные слова, сплетались в мокром поту и кончали почти одновременно. Антуан вытирал его дрожащими руками, целовал колени и ладони, называл «моя голубка». А под утро, когда первый свет пробился сквозь щели, Эстефания лежал в его объятиях и думал о том, что впервые в жизни его называют женой.

И на его губах блуждала улыбка!!!! Дни тянулись похожие друг на друга. Они снимали комнату за комнатой, переезжая из города в город, избегая крупных трактов. Эстефания, уже привыкший к платьям, учился ходить с грацией, опускать глаза, прижимать руки к груди. Антуан покупал ему дешёвые украшения — стеклянные бусы, заколки, обручи. И каждую ночь, запираясь в тесных комнатах, он снова брал его, снова шептал те же слова, снова превращал юношу в свою «жену».

— Ты так красива,, — шептал Антуан, когда они стояли у разбитого зеркала, и он застёгивал на спине юноши кружевной корсет. — Я спас тебя, чтобы ты была счастлива. Настоящая женщина — это не тело, это душа. А у тебя душа — чисто женская.

Но однажды ночью, когда они остановились в придорожной таверне у самой границы, Антуан вернулся в комнату с бледным лицом. Он сел на край кровати и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Меня ищут, — сказал он глухо. — Монахи добрались до нас. Я видел в городе объявление где описывается моя внешность, и говорится что я опасный преступник. Так же написано, что я похитил тебя и силой удерживаю. Я думаю твой отец тоже причастен к этому. В объявлении объявлена награда за мою голову — 100 золотых монет.

Эстефания прижала руки к груди, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

— Что нам делать?