POV: Алекс

Я закрыл входную дверь и с облегчением сбросил ботинки. День в офисе вымотал до предела — бесконечные созвоны, дедлайны, тупые вопросы от стажёров. Единственное, что грело последние несколько часов, — мысль о том, что Вика уже дома. Может, даже приготовила что-нибудь. Или просто лежит на диване в своей любимой позе — ноги поджаты, телефон в руке, волосы разбросаны по подушке. Я представлял, как она потягивается после дневного сна, как футболка задирается на животе, открывая полоску загорелой кожи, как она улыбается, увидев меня, и, может быть, даже подставит губы для поцелуя. Моя Вика. Жена. Красивая, дерзкая, иногда ядовитая — но моя. От одной мысли о ней внутри разливалось тепло, а в паху начинало сладко ныть — я всегда хотел её, даже после стольких лет. Может, даже сильнее, чем в начале. Она умела быть разной: утром — нежной и сонной, днём — колючей и саркастичной, вечером — такой, от которой кружилась голова.

Свет в гостиной горел приглушённый. Пахло её духами и чем-то сладким — вроде ванили из диффузора. Я прошёл в комнату и замер.

Она стояла у окна, обернувшись на звук моих шагов. Чёрное кружевное бельё, которое я никогда раньше не видел. Лифчик поднимал грудь так, что она казалась тяжелее обычного — упругие полушария приподняты, ложбинка между ними глубокая и тёмная, как приглашение. Сквозь тонкое кружево проступали соски — два маленьких бугорка, которые, кажется, твердели прямо у меня на глазах. Трусики — высокие, почти прозрачные по бокам, и я мог разглядеть сквозь ткань тёмную тень на лобке и намёк на плавный изгиб бёдер. А на ногах — туфли на тонкой шпильке, хотя дома она обычно ходила босиком. Её ноги в этих туфлях казались бесконечно длинными, икры напряжены, бёдра подтянуты, и вся она выглядела как картинка из эротического журнала — только лучше, потому что настоящая. Потому что моя.

— Привет, милый, — уголки её губ поползли вверх. Та самая улыбка, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Как прошёл день?

Я открыл рот, чтобы ответить что-то про совещание, но слова застряли. Она смотрела на меня иначе. В её голубых глазах появилось что-то новое — хищное, оценивающее. Так смотрят на вещь, которую собираются купить. Или на добычу, которую уже поймали и теперь просто ждут, когда она перестанет дёргаться. Этот взгляд скользнул по моему лицу, по шее, по груди, опустился ниже — к ремню, к ширинке, — и я почувствовал, как член в штанах начинает твердеть просто от того, как она на меня смотрит.

— У меня... нормально, — выдавил я, чувствуя себя идиотом. Она стоит передо мной в кружевном белье и туфлях на шпильке, а я мямлю про совещания. — А ты... это что?

— Это? — она провела ладонями по бёдрам, медленно, с нажимом, и я проследил за каждым движением её пальцев. Они скользили по кружеву, по коже, по изгибу талии, и я представил, как эти же пальцы касаются меня. — Это форма. Для новой работы.

— Какой ещё работы?

— Работы хозяйкой, — она шагнула ко мне. Шпилька цокнула по ламинату, и этот звук отозвался где-то в низу живота. — Помнишь наш разговор две недели назад?

Я помнил. Поздняя ночь, полбутылки вина, её голова у меня на плече. Её волосы пахли чем-то цветочным и щекотали мне нос. Её пальцы выводили круги на моей груди — лениво, невесомо, почти случайно. Я тогда сказал что-то вроде: «Мне нравится, когда ты главная». Она рассмеялась — низко, грудью, так, что я почувствовал вибрацию её тела через свою кожу. «Серьёзно?» — переспросила она, приподнимаясь на локте и заглядывая мне в глаза с тем самым выражением, которое я тогда принял за игривое любопытство. Я кивнул. Она спросила: «Насколько главная?» — и её рука скользнула ниже, к ремню, но не коснулась, только намекнула. Я ответил: «Очень». Тогда это казалось забавной игрой. Возбуждающей фантазией, от которой у меня уже тогда вставал член — она наверняка чувствовала это бедром, потому что улыбнулась шире и чуть прикусила губу. Но сейчас, глядя на неё — на это бельё, на эти туфли, на этот хищный, оценивающий взгляд, — я понимал: фантазия стала реальностью.

Сейчас она стояла передо мной в чёрном белье и шпильках, и я понимал: это больше не фантазия. Воздух в комнате стал гуще, плотнее, будто само пространство подстраивалось под неё. Я чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, как сердце грохочет где-то в груди, как член в штанах твердеет до лёгкой боли — просто от того, как она на меня смотрит. Моя жена. Моя Вика. Но сейчас она была не просто женой. Она была кем-то другим. Кем-то, кого я ещё не знал, но уже отчаянно хотел.

— Мы идём дальше, Алекс, — сказала она тихо. Голос звучал ниже обычного, с какой-то новой, обволакивающей интонацией. — Ты хотел, чтобы я была сверху. Я буду. Но не так, как ты себе представлял. Я устанавливаю правила. Я решаю. Ты подчиняешься.

Она протянула руку и прикоснулась к моей ширинке. Пальцы легко пробежались по ткани — сначала кончики, потом вся ладонь. Я вздрогнул. Член под тканью дёрнулся навстречу её руке, как будто у него была собственная воля. Она это заметила — улыбка стала шире, а пальцы надавили чуть сильнее, обводя контур моей эрекции через деним. Медленно. Изучающе. Я чувствовал тепло её ладони даже сквозь ткань.

— Твой член, — она чуть надавила ладонью, и я замер, боясь пошевелиться, — больше не принадлежит тебе. С сегодняшнего дня он принадлежит мне. Когда я захочу, где я захочу, с кем я захочу — я решаю. Ты — мой. Полностью. Ты понимаешь?

В горле пересохло. Я смотрел на неё — такую красивую, уверенную, чужую в этой новой роли, — и чувствовал, как член твердеет под её пальцами до каменной твёрдости. Страх и возбуждение смешались в одну горячую волну, которая прокатилась от паха до груди и обратно. Она говорила о том, что отнимает у меня член, а я стоял и возбуждался от этого ещё сильнее. Может, я действительно был странным. Может, именно этого я и хотел всю жизнь — просто боялся признаться.

— Понимаю, — сказал я хрипло.

— Отлично, — она убрала руку, и я чуть не застонал от потери контакта. — Тогда давай закрепим.

Она развернулась и подошла к журнальному столику. Я только сейчас заметил небольшую чёрную коробку, которая лежала там с самого начала — она ждала меня. Вика открыла её щелчком. Внутри что-то блеснуло металлом. Я подался вперёд, пытаясь разглядеть.

— Это пояс верности, — сказала она будничным тоном, доставая устройство. Пластиковая трубка, металлическое кольцо у основания, маленький замок с ключом. — Мужской. Очень удобный, с мягкими кольцами. Ты будешь носить его. Когда я захочу тебя освободить — я освобожу. Если захочу.

Я смотрел на устройство в её руках. Пластик, металл, замок. Реальнее некуда. Не игрушка из секс-шопа, а настоящий девайс — она явно готовилась заранее, выбирала, заказывала. От мысли, что она планировала это, пока я сидел на совещаниях и отвечал на письма, член в штанах дёрнулся снова.

— Вик, это... ты серьёзно? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — она повернулась ко мне. Улыбка стала шире, и в уголках глаз собрались лукавые морщинки. — Ты же сам этого хотел. Помнишь? «Очень», — передразнила она мой голос, и я услышал в этой пародии не насмешку, а предвкушение. — Вот и получай.

Она подошла вплотную — так близко, что я снова вдохнул её духи, почувствовал тепло её тела, увидел, как вздымается грудь в кружевном лифчике. Её пальцы взялись за мой ремень. Расстегнула медленно, глядя прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то почти гипнотическое. Потом пуговица на джинсах. Потом молния — зубчик за зубчиком, с тихим треском.

— Штаны долой, мой хороший. Давай знакомиться с твоим новым гардеробом.

Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивал пуговицу на джинсах. Сердце колотилось где-то в горле. Она ждала, поигрывая поясом в руках — пластиковые кольца тихо позвякивали, и этот звук казался мне оглушительным. Я чувствовал себя подростком перед первым сексом: возбуждение, страх, неловкость — всё сразу.

— Кстати, — добавила она небрежно, и её голос стал почти светским, — раз ты теперь в клетке, у тебя появятся новые обязанности. Первая: когда я прихожу домой, ты целуешь мне ноги. Я сегодня целый день на каблуках, представляешь, как они устали?

Она выставила вперёд стопу. Лакированная туфля блеснула в полумраке. Я посмотрел на её ногу — изящная щиколотка, тонкий ремешок, красный педикюр, который выглядывал из открытого мыска, — и представил, как прижимаюсь губами к этим пальцам. Как целую подъём стопы. Как она смотрит на меня сверху вниз и улыбается. От этой картины член встал ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше некуда.

— Но это потом. Сначала — клетка.

Я спустил джинсы до колен. Член уже стоял — напряжённый, пульсирующий, багровая головка выступила из крайней плоти, маленькая капля смазки блестела на кончике. Он ничего не понимал. Он думал, что сейчас будет секс — как всегда, как сотни раз до этого. Он не знал, что сегодня его запрут. Я и сам до конца не верил. Она посмотрела на него с лёгкой усмешкой — оценивающе, как на забавную безделушку.

— Милый, ты даже не представляешь, во что ввязался.

И защёлкнула первый замок. Холодный пластик обхватил основание. Металлическое кольцо сомкнулось вокруг яичек. Её пальцы — ловкие, уверенные — поправили ремешки, подтянули крепления. Я стоял, не дыша, и смотрел, как она запирает мой член в клетку. Ключ щёлкнул в замке, и она сняла его с браслета, поднесла к губам и поцеловала — медленно, глядя мне в глаза. А потом повесила обратно на запястье.

— Всё, — сказала она. — Теперь ты мой. По-настоящему.

***

Пояс сел плотно. Я ожидал холода, но пластик быстро нагрелся от кожи, а мягкое кольцо у основания обхватило член и яйца без боли — только с ощущением чужеродного, неотвратимого давления. Оно было странным, новым, но не неприятным — скорее, будто кто-то крепко, но бережно сжал меня в ладони и не отпускал. Вика защёлкнула замок и отступила на шаг, любуясь. Её взгляд скользил по моему телу — от лица к шее, от шеи к груди, от груди к паху, где теперь красовалась чёрная пластиковая клетка. Мой член внутри неё всё ещё стоял — напряжённый, сбитый с толку, не понимающий, почему привычная свобода вдруг закончилась.

— Ну вот, — она скрестила руки под грудью, отчего та поднялась ещё выше и кружево лифчика натянулось, едва сдерживая её. Я не мог отвести глаз от этой картины: моя жена в чёрном белье, со свежим маникюром, с браслетом на запястье, стоит напротив меня и разглядывает мой запертый член с таким выражением, будто только что получила самый желанный подарок на день рождения. — Теперь всё на своих местах. Твоя штучка в домике. А ключ...

Она подцепила пальцем цепочку на запястье — я только сейчас заметил тонкий серебряный браслет с крошечным ключиком, который болтался у самой ладони. Он блеснул в свете ночника, как маленькая звезда. Я проследил за ним взглядом и вдруг осознал: этот браслет — не просто украшение. Это символ. Символ того, что мой член больше не мой. Что доступ к нему — буквально — теперь у неё на запястье.

—. ..ключ у хозяйки. Попробуй попросить.

Я переступил с ноги на ногу. Джинсы с трусами всё ещё висели на коленях — нелепо, по-дурацки. Хотелось их снять совсем, чтобы не выглядеть так жалко, но я боялся пошевелиться без разрешения. Член дёргался внутри пояса, пытаясь налиться кровью, но пластик держал жёстко — я чувствовал, как он упирается в стенки клетки, как пульсирует головка, как смазка выступает на кончике и тут же размазывается по внутренней поверхности. Никогда в жизни я не был таким твёрдым и таким беспомощным одновременно.

— Просить что?

— Не что, а как, — Вика опустилась в кресло, закинула ногу на ногу. Движение было плавным, кошачьим — я видел, как мышцы её бедра напряглись, как кружево трусиков натянулось на бёдрах, когда она устроилась поудобнее. Туфля покачивалась на кончиках пальцев — туда-сюда, туда-сюда, — и я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляда от этого ритмичного движения. — Скажи: «Пожалуйста, хозяйка, разреши мне подрочить». Ну? Давай.

Я сглотнул. Её голос был игривым, но под этой игривостью чувствовался стальной стержень. Это всё ещё звучало как игра. Странная, дикая, но игра — с чётким распределением ролей на сегодняшний вечер. Я ведь сам этого хотел. Сам сказал «очень». Сам мечтал о чём-то таком, когда лежал в постели и представлял её сверху. Я подыграл.

— Пожалуйста... хозяйка... разреши мне подрочить.

Слова вышли хриплыми, скомканными. Язык заплетался. Я чувствовал, как краснею — не от стыда, а от возбуждения, смешанного с унижением. Никогда раньше я не называл её так. Никогда не просил разрешения на то, что всегда считал своим правом. И от этого «хозяйка» — первого, пробного, — внутри всё перевернулось.

Она расхохоталась. Звонко, почти искренне, но в смехе звякнуло что-то стеклянное — как будто она смеялась не надо мной, а над ситуацией в целом. Над тем, как быстро я согласился. Над тем, как покорно попросил.

— Отказано, — она сбросила туфлю, и та глухо упала на пол. Её стопа в тонком чёрном чулке — изящная, с высоким подъёмом и красным педикюром, который проступал сквозь прозрачную ткань, — на секунду зависла в воздухе, а потом опустилась на ламинат. Пальчики чуть поджались, будто она сама получала удовольствие от этого момента. — Но ты можешь поработать над убедительностью. А пока — у тебя первое задание.

Она вытянула ногу вперёд. Изящная стопа в тонком чёрном чулке, пальчики с ярко-красным педикюром — я видел этот лак сотни раз, но сейчас он казался вызывающе-чужим. Красный на чёрном — цвета власти и греха, и она знала это, когда красила ногти сегодня утром. Знала, чем закончится вечер. Пятка чуть розоватая после целого дня в туфлях, линия подъёма плавная, как у танцовщицы — я мог разглядеть каждый изгиб, каждую косточку, каждую тень под сводом стопы. Чулок обтягивал её ногу так плотно, что я видел, как поблёскивает кожа сквозь прозрачную ткань.

— Целуй, — сказала она просто. — Каждый пальчик. И будь благодарен.

Я опустился на колени. Ламинат холодил кожу сквозь скомканные джинсы, которые всё ещё болтались на щиколотках. Вика смотрела сверху вниз, и в этом взгляде читалось не злорадство, а скорее любопытство — как у ребёнка, который впервые тыкает палочкой в муравейник. Она изучала меня. Проверяла. Смотрела, как далеко я готов зайти.

Я взял её стопу в ладони. Тёплая, почти горячая после туфель. Кожа мягкая, ухоженная, с лёгким запахом крема и пота — этот запах ударил в ноздри, и член в клетке дёрнулся, потому что он был настоящим, живым, её. Я поднёс стопу к губам и поцеловал большой палец. Чулок на вкус оказался чуть синтетическим, но под ним чувствовалась тёплая кожа. Язык сам собой скользнул по кончику пальца, и я ощутил солоноватый привкус — след целого дня на каблуках.

— Не так быстро, — она пошевелила пальчиками, и её стопа в моих руках ожила, как маленький зверёк. — С чувством. Ты не пыль сдуваешь, ты поклоняешься.

Я поцеловал снова. Медленно, с нажимом провёл губами по всей длине пальца, от подушечки до основания. Потом второй — обвёл губами, втянул в рот на секунду, отпустил. Третий — самый маленький, мизинец, — я целовал особенно долго, потому что она тихо вздохнула, когда я коснулся его языком. Она слегка откинулась в кресле, и я увидел, как её грудь поднимается чаще, как соски проступают сквозь кружево двумя твёрдыми точками.

— Вот так. Умница. У тебя талант.

Я целовал её стопы, а член ломило в поясе. Унижение — лёгкое, покалывающее, как пузырьки шампанского — смешивалось с возбуждением в гремучую смесь. Я стоял на коленях перед собственной женой, целовал её ноги, как раб, и это было неправильно, стыдно, дико... и именно поэтому меня трясло от желания. Каждый поцелуй отдавался пульсацией в паху. Каждый выдох Вики — электрическим разрядом вдоль позвоночника. Я чувствовал, как предэякулят сочится из головки и растекается по внутренней стенке клетки — липкий, горячий.

— Массаж, — скомандовала она. — Разомни как следует. Пятку, подъём, каждый пальчик отдельно. Я на этих каблуках как на ходулях целый день. Если бы ты был настоящим мужчиной, ты бы носил меня на руках, а не заставлял ходить пешком.

— Я не заставлял...

— Теперь заставил, — отрезала она, но в голосе слышалась улыбка. — Работай.

Я разминал её стопы большими пальцами, чувствуя мелкие косточки, натянутые сухожилия, мягкую плоть подушечек. Её ноги были идеальны — я знал это всегда, но сейчас, когда я массировал каждую точку, каждую линию, я чувствовал это по-новому. Пятка — чуть огрубевшая после дня в туфлях. Подъём — плавный, как скрипичный изгиб. Пальчики — один к одному, с аккуратными ноготками цвета спелой вишни. Я работал, а член в клетке пульсировал всё сильнее — он словно не понимал, почему его не касаются, почему он заперт, пока мои руки заняты её ногами.

Вика тихонько застонала — на этот раз без притворства, глубоко и грудью.

— М-м, вот тут... сильнее. Да, так. Знаешь, мне начинает нравиться эта игра. Ты на коленях, массируешь мне ноги, твой жалкий член заперт... Идеальный вечер.

Она вытянула вторую ногу и упёрлась пальцами прямо в клетку пояса. Я вздрогнул — её прикосновение к пластику было лёгким, но ощущалось как удар током. Пальчики пробежались по контуру клетки, и я видел, как она улыбается, чувствуя сквозь пластик жар моего запертого члена.

— Уже не такой гордый, да? — она надавила чуть сильнее, и её большой палец упёрся прямо туда, где под пластиком пульсировала головка. Я застонал — тихо, сквозь зубы. — А ведь мы только начали. Кстати, хочешь знать, почему я выбрала чёрное?

Я мотнул головой. Слова застряли где-то в горле — я мог только дышать и смотреть, как её стопа играет с моей клеткой.

— Потому что чёрное — это траур, милый. По твоей свободе.

Она произнесла это почти нежно — «милый», — но смысл слов был как холодная вода. Моя свобода умерла. Сегодня. Здесь. И она была одета в чёрное на её похороны. А мой член — запертый, твёрдый, сочащийся смазкой — был единственным, кто ещё не понял, что всё изменилось. Навсегда.

Она вдруг подалась вперёд, схватила меня за волосы и притянула к своим ступням. Её пальцы сжались на затылке — не больно, но крепко, как держат собаку за шкирку, — и моё лицо оказалось вплотную к её ногам. Я вдохнул запах: крем для кожи, лёгкий пот после дня в туфлях, что-то мускусное, женское, такое знакомое и вдруг ставшее чужим, потому что теперь оно означало не близость, а подчинение.

— А теперь лижи. Подошвы, пятки, между пальцами. Хочу, чтобы ты запомнил этот вкус. Это вкус твоего места.

Я провёл языком по её пятке — широким, медленным движением. Солоновато, чуть терпко. Кожа была мягкой после массажа, но всё ещё хранила память о туфлях — лёгкое покраснение, чуть заметная линия от ремешка. Язык собрал эту соль, этот пот, этот день, прожитый ею на каблуках, и я проглотил всё, потому что она велела. Потом выше — по подъёму, оставляя влажную дорожку. Кожа гладкая, чуть влажная после массажа, и мой язык скользил по ней, как по шёлку. Я чувствовал каждую косточку, каждую вену под тонкой кожей. Вика не отпускала мои волосы, направляя, как поводком, — чуть влево, чуть вправо, когда я отклонялся от маршрута.

— Между пальцами, я сказала. Язык туда. Глубже.

Я просунул язык между большим и указательным пальчиками. Чулок здесь был тоньше, почти невесомым, и я почувствовал вкус её кожи — настоящий, не приглушённый тканью. Язык скользнул глубже, в ложбинку, где кожа была особенно нежной, и я обвёл каждый пальчик по кругу — медленно, старательно, как будто от этого зависела моя жизнь. Потом между указательным и средним. Потом между средним и безымянным. Чулок намок от моей слюны, и теперь красный педикюр проступал сквозь мокрую ткань ещё ярче — как кровь на чёрном шёлке. Она выдохнула — не застонала, нет, просто выдохнула чуть громче, — и я понял, что ей нравится. Не только власть. Сам процесс. То, как мой язык движется между её пальцев.

— Хороший мальчик. Старательный. Может, из тебя и выйдет толк.

Она откинулась обратно, отпустив меня. Я стоял на коленях, мокрый от пота, с привкусом её ног во рту и пульсирующей болью в запертом члене. Привкус был сложный: солёный пот, сладковатый крем, что-то неуловимо женское, что я узнал бы из тысячи запахов. Я облизал губы, и этот вкус остался — как напоминание. Как метка. Как обещание того, что будет дальше. Член в клетке был твёрже камня, головка раздулась так, что пластик, казалось, вот-вот треснет, а я даже не мог прикоснуться к себе. Только стоял и дрожал.

— На сегодня ножек хватит, — она встала и направилась в спальню. Её походка была плавной, королевской, будто она не просто шла, а плыла над полом. Бёдра покачивались в такт шагам, кружево трусиков натягивалось на ягодицах при каждом движении. У двери обернулась, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, который я уже начал узнавать. — Но ты не расслабляйся. Это была только разминка. Жду тебя через пять минут. И принеси коробку со стола.

Она скрылась в спальне. Я поднялся — ноги затекли, колени ныли, — поправил бесполезные джинсы, которые всё ещё болтались на щиколотках, и взял коробку с журнального столика. Внутри что-то глухо стукнуло — тяжёлое, плотное. Я открыл крышку и заглянул.

Страпон. Чёрный, глянцевый, с ремешками. Абсолютно новый — я видел это по упаковке, по заводскому блеску пластика. Головка реалистичной формы, ствол с рельефными венами, основание с двумя рядами ремешков. Он был больше моего члена — заметно больше. Она выбрала его специально. Сравнивала. Подбирала.

Сердце ухнуло в пятки и тут же подскочило к горлу. Член в клетке дёрнулся так, что пластик тихо звякнул. Она хочет, чтобы я надел это. Чтобы я трахал её этим. Потому что мой настоящий член теперь — просто украшение в клетке. Я стоял в пустой гостиной, сжимая в руках коробку с чужим пластиковым членом, и чувствовал, как внутри закручивается воронка — страх, стыд, возбуждение, любопытство, — и нет сил ни шагнуть в спальню, ни остаться на месте.

— Алекс! — раздался её голос из-за двери. — Я жду.

Я глубоко вздохнул и шагнул вперёд. В спальню. К ней. К тому, что она приготовила.

***

В спальне горел ночник. Тёплый оранжевый свет заливал кровать, на которой раскинулась Вика. Она уже сняла лифчик — грудь лежала свободно, соски торчали вверх, окружённые мелкими пупырышками ареол. Я засмотрелся: её грудь всегда была идеальной — упругой, полной, с бледно-розовыми сосками, которые сейчас, в тепле ночника, слегка потемнели и затвердели. Я знал их вкус, их текстуру, знал, как она вздыхает, когда я провожу по ним языком. Но сейчас я просто стоял и смотрел, потому что не знал, разрешено ли мне что-то ещё. Трусики она стянула тоже. Тонкая полоска светлых волос на лобке — она всегда выбривала всё, кроме этой аккуратной дорожки, — а ниже розовая, влажно блестящая щель. Её половые губы были слегка припухшими, раздвинутыми, и я видел, как между ними поблёскивает смазка — густая, прозрачная, тянущаяся нитями, когда она двигала пальцами. Она лениво поглаживала себя, раздвинув ноги и глядя в телефон. Один палец скользил вдоль внешних губ, второй — по внутренним, иногда задевая клитор, и тогда она чуть вздрагивала. Экран телефона подсвечивал её лицо, и я видел, как она улыбается — не мне, а тому, что смотрит.

— О, принёс, — она бросила взгляд поверх экрана, и её глаза — голубые, с расширенными зрачками — на секунду задержались на коробке. — Доставай.

Я вытащил страпон. Он оказался тяжелее, чем выглядел — плотный силикон, реалистичная форма. Гладкий, с выраженной головкой, с рельефными венами вдоль ствола и двумя ремешками — один на талию, другой между ног. Я держал его в руках, и он был чужим, неестественным, но в то же время пугающе настоящим. Вика перевернулась на бок, подпёрла голову рукой и смотрела, как я верчу его в ладонях. Её свободная рука всё ещё лежала между ног, пальцы рассеянно поглаживали клитор — круговыми, медленными движениями.

— Нравится? Мой новый член. Точнее, твой новый инструмент. Твой родной, — она кивнула на мой пояс, и я проследил за её взглядом: пластик клетки блестел в полумраке, а внутри мой член — сжатый, багровый, беспомощный — всё ещё пытался стоять, — теперь просто украшение. А работать будешь этим.

— Вик... — её имя вырвалось само, по привычке. По старой памяти.

— Хозяйка. В спальне — хозяйка. Давай, привыкай. Повтори.

Я сглотнул. Член в поясе дёрнулся — бесполезно, мучительно. Головка раздулась так, что пластик, казалось, впивался в неё, а смазка уже не просто сочилась, а текла тонкой струйкой по внутренней стенке клетки. Я чувствовал её тепло на коже.

— Хозяйка...

— Умница, — она растянула слово, смакуя. — Теперь снимай свои дурацкие джинсы полностью. Хочу посмотреть на тебя.

Я стянул джинсы, отбросил их в угол. Остался голым, если не считать пояса верности, плотно обхватывающего пах. Пластик блестел от выступившей смазки, ремешки впивались в бёдра, а яйца — налитые, тяжёлые — были поджаты кольцом. Она оглядела меня с головы до ног — медленно, как будто впервые видела, — и усмехнулась уголком рта.

— Жалкое зрелище, — сказала она почти ласково. — Голый мужик в пластиковой клетке, с мокрым от смазки пластиком и стоячим членом, который никуда не денется. Честное слово, Алекс, ты сейчас выглядишь именно так, как я всегда хотела. Беспомощный. Возбуждённый. Мой. Но ничего, сейчас мы это исправим.

Она кивнула на страпон в моих руках, и я понял: исправим — это значит наденем на меня резиновый член, потому что мой настоящий больше не нужен.

Она вернулась на кровать, легла на спину, раздвинула ноги. Её движение было медленным, уверенным — она знала, что я смотрю. Знала, что мой взгляд прикован к тому месту, которое она открывала. Я увидел, как раскрылись её половые губы — большие, набухшие, с розоватым отливом по краям. Между ними показалась влажная внутренняя плоть — ярко-розовая, блестящая от смазки, которая уже выступила обильно и тянулась тонкими нитями, когда она раздвигала ноги шире. Клитор уже торчал из капюшона — крупный, напряжённый, блестящий, как маленькая жемчужина, окружённая тёмной складкой кожи. Я смотрел на неё и не мог дышать. Я знал каждый изгиб её тела, но сейчас оно казалось запретным — как экспонат в музее, на который можно смотреть, но нельзя трогать.

— На колени, — скомандовала она. — Будешь учиться.

Я опустился на колени у края кровати. Её киска оказалась прямо перед моим лицом — так близко, что я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Запах — мускусный, тяжёлый, с оттенком чего-то сладковатого — ударил в ноздри и растёкся по всему телу. Я знал этот запах. Я любил его. Раньше он означал, что сейчас я войду в неё, почувствую её изнутри, услышу её стоны. Но сейчас он сводил с ума, потому что я понимал: она мокрая, она хочет, но я не получу ничего. Вместо моего члена в неё войдёт резина. А я буду просто смотреть.

— Трахать будешь потом, — она помахала телефоном, и я услышал приглушённые стоны из динамика. Порно. Она смотрела порно, пока я стоял на коленях перед её раскрытой киской. — Сначала разминка. Соси.

Она взяла страпон за основание и приставила головку к моим губам. Чёрный пластик блестел в свете ночника — гладкий, холодный, чужой. Я почувствовал его запах — фабричный, стерильный, ни капли не похожий на запах настоящей плоти. Но я знал, что через минуту он будет пахнуть моей слюной.

— Открой рот.

Я колебался секунду. Всего секунду — но она заметила. Её пальцы, державшие страпон, чуть напряглись. Я открыл рот. Она втолкнула страпон — неглубоко, на треть. Пластик стукнул о зубы, и я поморщился.

— Губы расслабь. Язык — к стволу. Как будто это настоящий. Давай, я в тебя верю.

Я обхватил головку губами, стараясь делать всё так, как она сказала. Вкус пластика — никакой, просто стерильная поверхность, скользкая и безжизненная. Но я старался: водил языком по головке, обводил её по кругу, посасывал, двигал головой вперёд-назад. Моя слюна покрывала пластик, делая его скользким и блестящим. Вика смотрела то на меня, то в телефон, где что-то явно происходило — мелькали цветные пятна обнажённых тел, слышались приглушённые женские стоны и ритмичные шлепки плоти о плоть.

— Боже, — она хихикнула, не отрываясь от экрана, — у них там такое... Слушай, тут девушка берёт сразу два члена в рот. Один в горло, второй в щёку. Синхронно. А ты с одним пластиковым еле справляешься. Стыдно, Алекс. Старайся лучше.

Я ускорился. Её слова — насмешливые, унизительные — подстегнули меня сильнее, чем любая похвала. Головка страпона входила глубже, почти касалась горла. Я старался расслабить глотку, как она учила, но пластик был твёрдым, негнущимся, и каждый раз, когда я пытался взять глубже, меня подступал рвотный рефлекс. Слюна стекала по подбородку, капала на грудь, на пол, на её простыни. Член в поясе пульсировал — я чувствовал, как он распухает, как головка раздувается до предела, как смазка уже не сочится, а течёт по внутренней стенке клетки. Я сосал пластик, стоя на коленях перед голой женой, и ненавидел себя за то, как сильно меня это заводило. Каждый её смешок, каждый комментарий, каждый стон из телефона — всё это скручивалось в тугую спираль в низу живота, и я понимал: я бы кончил прямо сейчас, если бы клетка позволила. Если бы она разрешила. Но она не разрешала. И клетка держала.

— Хватит, — она вытащила страпон с влажным чмоканьем. Головка вышла из моего рта, и я увидел, как блестит пластик — весь в моей слюне, в маленьких пузырьках, в длинной нити, которая тянулась от моих губ к кончику. — Уже лучше. Но тебе ещё тренироваться и тренироваться. А теперь — основная программа. Надевай ремни. Будешь меня трахать. И смотри, чтобы я не заскучала.

Я взял страпон — мокрый от моей слюны, блестящий, скользкий — и начал продевать ноги в ремешки. Руки дрожали так, что я едва справился с застёжками. Сначала один ремешок вокруг бедра, потом второй. Затянул пояс на талии — туго, так что пластина основания вжалась в лобковую кость. Поправил промежностный ремень, который впился между ягодиц, холодный и непривычный. Искусственный член торчал вперёд — чёрный, глянцевый, чужой. Он был больше моего настоящего — длиннее, толще, с рельефными венами и крупной головкой. Теперь на него было ещё и унизительнее смотреть — я только что сосал его, и он всё ещё блестел от моей слюны. Собственные губы увлажнили инструмент, которым меня сейчас заменят. Я стоял голый, в поясе верности, с резиновым членом, который торчал вперёд, и чувствовал себя клоуном. Или актёром в дешёвом порно. Или и тем и другим сразу.

Вика расхохоталась — звонко, от души.

— Боже, выглядит даже лучше, чем настоящий! — она приподнялась на локтях, разглядывая меня с откровенным удовольствием. — И мокрый уже — слюнями постарался. Идеально. Стой так. Дай полюбуюсь.

Она встала с кровати — голая, разгорячённая, с блестящими от смазки бёдрами, — и подошла вплотную. Её тело было так близко, что я чувствовал жар, исходящий от её кожи, чувствовал запах её возбуждения. Она провела пальцем по стволу страпона — от основания до головки, медленно, с нажимом, собирая мою слюну. Её палец скользил по тому самому месту, которое только что было у меня во рту. Потом обхватила ладонью весь ствол и слегка сжала — как сжимают член, когда хотят проверить твёрдость. Я ничего не почувствовал. Вообще. Только давление ремней на таз — и всё. Это было странно, унизительно — она держала «член», который не был частью меня. Который не имел ко мне никакого отношения. Но на котором ещё оставался вкус моего рта — и она знала это.

— Чувствуешь? — спросила она, не отпуская. — Нет. И я не чувствую. Ты — просто крепление для резины. Держатель для моего удовольствия. Но это не важно. Важно, чтобы ты научился им пользоваться. Потому что я люблю, когда меня трахают. Люблю чувствовать член внутри — настоящий или искусственный, неважно, лишь бы он был твёрдым, большим и умелым. А твой родной, — она постучала ноготком по пластику пояса, и звук получился глухим, — теперь только для виду. Особенно после того, как ты обслюнявил резину. Знаешь, это даже символично: ты сам увлажнил инструмент, которым тебя заменят. Собственноручно. Собственноротно.

Я встал с колен, подошёл ближе. Она снова легла на спину, закинула ноги мне на плечи — одним плавным, знакомым движением. Её пятки упёрлись в мои лопатки, чуть сжали — та самая поза, которую мы любили. Только раньше в неё входил мой член, горячий и живой, а теперь — резина, которую я только что сосал. Я смотрел на неё — на раскрытую киску, на раздвинутые губы, на блестящий клитор, на влажную дорожку смазки, которая стекала по промежности к анусу, — и не мог понять, кого я больше хочу: её или разрешения.

— Давай, — скомандовала она. — И помни: я хочу кончить. Если не справишься — будешь наказан. — Она помолчала и добавила с улыбкой: — Вставляй. Медленно. Хочу почувствовать каждую деталь.

Я направил страпон в неё. Головка упёрлась во вход — влажный, горячий, податливый. Её половые губы раздвинулись сами, принимая пластик. Я чувствовал сопротивление только в первый момент, а потом — мягкое, обволакивающее тепло. Я надавил.

— Бля-а-ать... — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Да, вот так. Глубже.

Я вошёл полностью. Её внутренности сжались вокруг пластика — я видел, как напряглись мышцы её живота, как поджались пальцы на ногах. Она застонала — искренне, запрокинув голову, так что волосы разметались по подушке. Я начал двигаться — медленно, стараясь запомнить угол, ритм, глубину. Смотреть на неё было почти больно: её грудь подпрыгивала в такт толчкам, соски затвердели до предела и тёрлись о мою грудь, когда я наклонялся ниже. Щёки раскраснелись, губы приоткрыты, на лбу выступили капельки пота. Настоящий секс — такой же, как раньше, с теми же звуками, запахами, движениями. Только я в нём — инструмент. Держатель для резины. Крепление.

— Быстрее, — она уже не смотрела в телефон. Экран погас, и теперь всё её внимание было сосредоточено на мне. — Жёстче. Трахай меня так, как будто у тебя есть на это право.

Я вбивался в неё изо всех сил. Ремни страпона врезались в таз, оставляя красные полосы. Пояс верности натирал кожу до жжения, и я чувствовал, как из-под ремешков выступает пот. Член внутри клетки опух до предела — я боялся, что кожа лопнет, что клетка треснет, что я взорвусь изнутри. Но Вика стонала — громко, всё выше, — и это было единственное, что имело значение. Её удовольствие. Её оргазм. Не мой.

Она вдруг схватила меня за волосы и притянула к себе. Её лицо было в сантиметре от моего — я видел каждую ресницу, каждую каплю пота на виске.

— Хочешь кончить? — прошептала она прямо в губы, и её дыхание обожгло меня.

— Да... да, пожалуйста, хозяйка... — слова вырвались раньше, чем я успел подумать.

— Хочешь, чтобы я разрешила?

— Да, блять, да...

— Отказано, — она оттолкнула меня, и я вышел из неё, мокрый, дрожащий, на грани. — Слезай. Ты ещё не заслужил.

Я вышел из неё. Страпон выскользнул с влажным звуком, и я увидел, как он блестит — весь в её смазке, густой и прозрачной, которая тянулась нитями от пластиковой головки к её половым губам. Она перевернулась на живот, встала на четвереньки, и я увидел её сзади: раздвинутые бёдра, мокрую киску, которая всё ещё пульсировала после страпона, сжатую звёздочку ануса. Она запустила пальцы в себя — два пальца сразу, глубоко, по самые костяшки, — и застонала. Другой рукой включила видео — теперь я слышал отчётливые мужские стоны, ритмичные шлепки, женские вскрики.

— Стой и смотри, — бросила она через плечо, и её глаза блеснули в свете экрана. — Учись. Как трахают на видео — так и ты будешь трахать. Если я разрешу.

Она мастурбировала быстро, грубо, не жалея себя. Два пальца внутри двигались резко, вбиваясь в неё с той же силой, с какой я только что трахал её страпоном. Большой палец на клиторе выписывал круги — быстрые, размашистые, иногда замирая на секунду, чтобы продлить удовольствие. Её киска хлюпала от смазки — мокрый, сочный звук, который я слышал даже сквозь стоны из телефона. Экран светился, отражаясь в её расширенных зрачках, и я видел, как она смотрит — не просто смотрит, а впитывает каждое движение на видео, каждый толчок чужого члена в чужую женщину. Я стоял рядом — голый, в поясе, в страпоне, мокрый от пота и слюны, с запахом её киски на губах, — и просто смотрел. Мой член в клетке пульсировал так, что я чувствовал каждое биение сердца в головке. Яйца ныли, налитые и тяжёлые. Я хотел кончить. Хотел хоть как-то освободиться от этого давления. Но я просто стоял и смотрел.

— О-о-ох, бля-я-я... — она выгнула спину дугой, и я увидел, как напряглись все мышцы её тела — от плеч до бёдер. Её пальцы внутри замерли на секунду, а потом её накрыло: она задрожала, застонала сквозь зубы, вдавилась лицом в подушку. Её киска сжалась вокруг пальцев — я видел, как пульсируют внешние губы, как сокращаются внутренние мышцы, как новая волна смазки вытекает на её ладонь. Оргазм прошёл по ней волнами — одна, вторая, третья, — и с каждой волной она всхлипывала и сжимала простыню в кулаке. Я смотрел, как дрожат мышцы на её бёдрах, как поджимаются пальцы на ногах с красным педикюром, как блестит пот на пояснице. Она была прекрасна. И я не имел к этому никакого отношения.

Через минуту она перекатилась на спину, тяжело дыша. Её грудь вздымалась и опускалась, соски всё ещё были твёрдыми и острыми. Она провела рукой по мокрому лбу, убирая прилипшие волосы. Потом посмотрела на меня — снизу вверх, с ленивой, сытой улыбкой, — и в этом взгляде было что-то почти материнское. Как будто она гордилась мной. Или собой. Или нами обоими.

— А теперь повторяй за мной, — сказала она почти нежно, но в голосе звенела сталь. — Я — твоя собственность.

— Я... твоя собственность. — Слова дались легко. Слишком легко. Они будто всегда были во мне и ждали только, чтобы она их вытащила.

— Мой член принадлежит тебе.

— Мой член принадлежит тебе. — Я посмотрел на клетку. На свой запертый, бесполезный член. И понял, что говорю правду.

— Я кончаю только когда ты разрешишь.

— Я кончаю только когда ты разрешишь.

— И я счастлив от этого.

Я запнулся. Счастлив ли? Счастлив ли я стоять здесь — голый, в поясе, в страпоне, с синими от напряжения яйцами и вкусом её ног во рту? Счастлив ли я, что она только что кончила от своих пальцев и чужого порно, пока я был просто мебелью? Член в поясе дико болел, яйца ныли, ревность к её телефону и к тем мужчинам на видео жгла изнутри — она смотрела на них, она хотела их, она кончила под их стоны, а не под мои движения. Но где-то там, под всем этим, под слоями стыда, боли и унижения, тлело что-то тёмное и тёплое. Что-то, похожее на освобождение. На то самое чувство, когда сбрасываешь тяжёлый груз и понимаешь: больше не нужно притворяться сильным. Не нужно быть главным. Не нужно ничего решать. Просто подчиняться. Просто служить. Просто быть её.

— И я счастлив от этого, — повторил я, и это была правда.

— Хороший мальчик, — она потянулась и зевнула — широко, по-кошачьи. — А теперь — спать. В душ не ходи. Завтра повторим тренировку. И помни: ты сам попросил «очень».

Она выключила ночник и отвернулась к стене. Я остался стоять в темноте — с пластиковым членом, всё ещё пристёгнутым ремнями к моему телу, в клетке, которая держала мой настоящий член мёртвой хваткой, с её запахом на губах и её словами в голове. Страпон всё ещё блестел от её смазки — я чувствовал её запах, смешанный с запахом моего пота. Вкус её ног всё ещё был во рту. И ещё — вкус пластика. Вкус резинового члена, который я сосал. Которым я трахал собственную жену. Который заменил меня.

Первый день новой жизни закончился.

Я не знал, засну ли вообще. Но даже если не засну — это не имело значения. Потому что я был там, где должен был быть. На коленях. В клетке. Рядом с ней.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня