POV: Алекс

Вика сообщила мне новость утром, между глотком кофе и прокруткой ленты в телефоне. Её пальцы лениво скользили по экрану, а моя жизнь только что сделала очередной поворот — крутой, как американские горки, с которых нельзя сойти.

— Сегодня придёт Лера. К семи. Будь готов.

Я стоял у плиты, переворачивая омлет, и лопатка в моей руке замерла на полпути. Яйца шипели на сковороде, но этот звук вдруг стал далёким, как будто между мной и кухней опустили стеклянную стену. Лера. Это имя раньше ничего не значило — просто подруга жены, рыжая хохотушка, которая всегда приносила вино и рассказывала пошлые анекдоты. Теперь оно звучало как приговор.

— Лера?.. В смысле — твоя Лера? С работы?

— У меня других Лер нет, — она даже не подняла глаз от экрана, и в этом был весь ответ. Моя тревога её не интересовала. Мои чувства — тоже. Она уже была там, в новой роли, где я — не муж, а функция. — Да, та самая. Рыжая, громкая, с четвёртым размером. Ты же её помнишь.

Я помнил. Лера была подругой Вики уже года три. Они вместе ходили на фитнес — возвращались раскрасневшиеся, пахнущие потом и победой, — иногда выпивали у нас на кухне, обсуждали мужиков, ржали как лошади, запрокидывая головы так, что волосы рассыпались по спинке стула. Симпатичная, фигуристая, всегда в обтягивающих платьях, которые подчёркивали её пышную грудь и крутые бёдра. Когда-то я даже фантазировал о ней — чисто теоретически, как любой мужик фантазирует о подруге жены. Представлял, как она наклоняется за бокалом, и её декольте открывает вид на кружевной лифчик. Представлял, как она сидит на нашем диване, закинув ногу на ногу, и её юбка задирается выше колен. Это были мимолётные, стыдные мысли — я никогда не придавал им значения. Но сейчас, в новом контексте, когда я сам был заперт в клетке, её визит звучал как приговор. Потому что раньше я был мужчиной, который фантазировал о подруге жены. А теперь я был никем, над которым эта подруга будет смеяться.

— Она знает?

— Знает что? — Вика наконец подняла взгляд, и в её голубых глазах заплясали те самые чёртики, которые я уже научился бояться. Они появлялись каждый раз, когда она замышляла что-то новое. Что-то, от чего мой член в клетке дёргался, а разум пытался найти выход — и не находил.

— Ну... обо всём. О нас. Обо мне. О том, что я теперь... ну...

— Мой раб? — она допила кофе и поставила чашку на стол с тихим стуком. — Мой запертый щенок? Моя сломанная игрушка? Пока нет. Но сегодня узнает. Я хочу ей показать. Хочу, чтобы она увидела тебя на коленях. Хочу, чтобы она потрогала твою клетку. Хочу услышать, как она смеётся над тобой.

— Вика... — это имя вырвалось само, по старой памяти, по привычке, которая ещё не успела умереть.

— Хозяйка, — поправила она с нажимом, и я почувствовал, как невидимый поводок натянулся. — Ты забываешься. Второй раз за утро. Ещё раз — и будешь наказан. Понял?

— Да, хозяйка. Прости, хозяйка.

— То-то же. И не волнуйся ты так, она — моя лучшая подруга. Я ей доверяю. Она не побежит в полицию и не напишет пост в фейсбуке. К тому же, — она улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке блеснуло что-то острое, — я уверена, ей понравится. У Леры всегда было чувство юмора. И она любит власть не меньше меня.

Я вернулся к омлету. Яйца пригорали. Края стали коричневыми, пузыри лопались, запах горелого смешивался с запахом кофе. Руки дрожали. Лера. Чужой человек. Свидетель. Одно дело — унижаться перед женой за закрытыми дверями. Это было наше тайное соглашение, наш приватный клуб, наша извращённая, но интимная игра. Другое — когда это увидят посторонние. Когда мой позор станет публичным. Когда ещё одна женщина узнает, что у меня между ног — пластиковая клетка, а на шее — ошейник.

Но член в поясе предательски дёрнулся — я почувствовал, как головка распухает, упираясь в пластик, как смазка выступает на кончике. Я ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое реагировало на унижение как на ласку. Ненавидел свой член, который хотел, чтобы над ним смеялись. Но ничего не мог поделать.

День прошёл как в тумане. Я пытался работать из дома — какие-то таблицы, отчёты, письма от коллег, которые не знали, что их менеджер теперь носит клетку на члене и ошейник на шее, — но мысли крутились вокруг одного. Как это будет? Что Вика ей расскажет? Что она заставит меня делать? Прикажет лизать Лере туфли, как я лизал Вике? Прикажет раздеться и показать клетку? Прикажет встать на колени и благодарить? Я смотрел на часы каждые пять минут, и время текло слишком быстро — как вода сквозь пальцы. Стрелки неумолимо приближались к семи, и с каждым часом мой страх и моё возбуждение росли, переплетаясь в тугой узел где-то в солнечном сплетении.

В шесть Вика вышла из спальни, одетая в короткое чёрное платье с открытыми плечами. Ткань обтягивала её фигуру, как вторая кожа, — я видел каждый изгиб, каждую линию её тела. Под платьем не было лифчика — грудь держалась сама, упругая и вызывающая, и соски проступали сквозь тонкую ткань двумя острыми точками. Волосы собраны в высокий хвост — так она выглядела особенно строго и сексуально одновременно, открывая длинную шею и острые скулы. Туфли на шпильке — чёрные, лакированные, с красной подошвой. Красная помада на губах — того же оттенка, что и подошва, как будто она специально подбирала. Она была похожа на хищницу перед охотой — на пантеру, которая потягивается перед прыжком. И добычей был я.

— Иди сюда, — скомандовала она. Я подошёл, чувствуя себя неуклюжим в своих домашних штанах и мятой футболке. Она критически оглядела меня — с головы до ног, медленно, как оценивают товар на витрине. — Нет. Это не годится. Сними всё. Кроме клетки.

Я разделся прямо там, в гостиной. Домашние штаны упали к щиколоткам, футболка — на пол. Через минуту я стоял голый посреди комнаты — только пластиковая клетка на члене, которая уже стала частью меня. Вика обошла вокруг, как скульптор вокруг незаконченной статуи. Её каблуки цокали по ламинату — медленно, ритмично. Она остановилась сзади, и я почувствовал её дыхание на своей спине. Потом спереди — её взгляд скользнул по моей груди, по животу, по клетке, где член уже начинал твердеть от её внимания.

— Рубашку надень. Белую. Закатай рукава до локтей — покажи предплечья, женщинам это нравится. И брюки. Чёрные. Без трусов. Пусть ткань трётся о пластик — будешь помнить, кто ты, даже когда одет. Ремень. Вот так. Теперь хоть на человека похож.

Я оделся, чувствуя, как ткань брюк действительно трётся о пластик клетки при каждом движении. Это было постоянно — я не мог забыть о ней ни на секунду. Она критически осмотрела результат и кивнула — сдержанно, как учитель, принимающий экзамен.

— Теперь детали, — она вытащила из шкатулки — той самой, где хранила свои украшения, — новую вещь. Чёрный кожаный ошейник. Узкий, с серебристым колечком спереди. Я видел такие в интернете — пока мы ещё только обсуждали это как фантазию, лёжа в постели после секса. «А что, если я надену на тебя ошейник?» — спросила она тогда, и её пальцы рисовали круги на моей груди. «Было бы горячо», — ответил я, не веря, что это когда-нибудь случится. Теперь фантазия стала реальностью. Ошейник был настоящим — кожаным, с металлической пряжкой, с колечком, к которому можно пристегнуть поводок.

— Шею.

Я поднял подбородок, открывая горло — жест добровольной капитуляции. Она застегнула ошейник туго, так что я чувствовал его при каждом глотке, при каждом слове, при каждом вдохе. Её пальцы прошлись по коже над ним — нежно, почти ласково.

— Так гораздо лучше. Теперь ты выглядишь как то, чем ты стал. Теперь инструктаж, — она отошла на шаг и скрестила руки под грудью, отчего та приподнялась. — Слушай внимательно. Когда Лера придёт, ты встречаешь её у двери. На коленях. Голову держишь прямо, спину — ровно. Ты не прячешься. Ты — часть интерьера, и ты гордишься этим. Молчишь, пока к тебе не обратятся. Называешь меня «хозяйка», её — «госпожа Лера». Подаёшь вино, закуски, что угодно по требованию. Если она уронит салфетку — поднимаешь. Если ей нужно подвинуть стул — двигаешь. Ты — обслуживающий персонал. Ты — функция. Если я скажу что-то сделать — делаешь сразу. Без вопросов. Без «может, не надо». Без вот этого твоего взгляда побитой собаки. Ты понял?

— Да, хозяйка.

— Покажи, как благодаришь за приказ.

— Спасибо за приказ, хозяйка, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Уже лучше. Но к вечеру тренируй интонацию. Она должна быть не жалобной, а благодарной. Ты должен звучать так, будто я делаю тебе одолжение. Потому что так и есть. Каждый мой приказ — это подарок. Каждое унижение — это милость. Ты понял?

— Да, хозяйка. Спасибо, хозяйка.

Я кивнул, чувствуя, как ошейник впивается в кадык. Это было физическое ощущение — кожа, металл, давление, — и оно напоминало мне, кто я теперь. Раньше я носил галстук. Теперь — ошейник.

— Ещё одно, — она взяла с полки бутылку красного, которую я купил накануне по её указанию. — Лера любит посуше. Так что открой заранее, пусть дышит. Бокалы — большие, на ножке. Сыр нарежь тонко — треугольниками, красиво, как в ресторане. Виноград помой и разложи по веточкам. И чтоб никаких пятен на скатерти, — она усмехнулась, и в этой усмешке блеснуло обещание, — а то будешь вылизывать. Языком. Как полы.

Я накрывал на стол, а в голове крутилась одна мысль: ошейник. Он изменил всё. Пояс верности был скрыт под одеждой — никто не знал о нём, кроме нас двоих. Я мог ходить по улице, заходить в магазин, отвечать на звонки — и никто не догадывался, что у меня между ног. Но ошейник — его увидят. Лера увидит. Этот чёрный кожаный ремешок с серебряным колечком нельзя спрятать под воротником — он слишком высокий, слишком заметный. Она войдёт, увидит меня на коленях с ошейником на шее — и всё поймёт. И назад дороги не будет. Не будет «привет, я Алекс, муж Вики, мы знакомы три года». Будет «здравствуйте, госпожа Лера, я раб, и у меня клетка на члене». И от этой мысли — ужасной, унизительной, невыносимой — мой член в клетке снова дёрнулся, и я почувствовал, как смазка выступает на головке.

Звонок в дверь раздался ровно в семь. Вика бросила на меня последний взгляд — оценивающий, холодный, как у режиссёра перед выходом актёра на сцену, — и указала пальцем на пол у входа. Я опустился на колени. Ламинат холодил колени сквозь ткань брюк. Сердце колотилось где-то в горле, прямо под ошейником, и я чувствовал, как кожаная полоска впивается в кадык при каждом ударе.

— Отлично выглядишь, — шепнула она, проходя мимо, и от этого шёпота — почти интимного, почти нежного — мне стало ещё страшнее. Потому что она говорила искренне. Я действительно выглядел именно так, как она хотела. На коленях. В ошейнике. Готовый к показу.

Дверь распахнулась. В прихожую ворвался запах духов — сладких, цветочных, с нотками ванили и чего-то пряного, — и громкий голос:

— Вика! Ну наконец-то! Сто лет тебя не видела, сучка!

Они обнялись, засмеялись, и этот смех — две женщины, радостные, свободные, — прозвучал как фанфары. Я видел только их ноги — Викины шпильки, чёрные и острые, и Лерины босоножки на платформе, с ярко-розовым педикюром, который выглядывал из ремешков. Потом Лера шагнула вперёд и замерла. Её босоножки остановились в полуметре от моих коленей.

— Ого. А это что за сервис?

Я поднял глаза. Лера стояла надо мной — роскошная, рыжая, с волосами, которые волнами спускались на плечи и блестели в свете прихожей. Изумрудное платье трещало на её пышной груди — ткань натягивалась так, что было видно кружево лифчика под ней. Бёдра — широкие, женственные — были обтянуты тканью, как подарок обёрточной бумагой. Её глаза — зелёные, как бутылочное стекло, с золотыми искрами вокруг зрачков — расширились от удивления. Она переводила взгляд с меня на Вику и обратно, и на её лице сменялись эмоции: недоверие, шок, любопытство, азарт.

— Это мой муж, — сказала Вика спокойно, как будто представляла новую мебель. — Алекс. Помнишь его?

— Помню, конечно... — Лера наклонила голову, разглядывая меня, как незнакомый вид животного. — Но почему он... на полу? И что у него на шее?

— На коленях? — Вика подошла и встала рядом с Лерой. Две пары ног передо мной — Викины шпильки и Лерины босоножки. Я смотрел на них снизу вверх и чувствовал себя лилипутом в стране великанш. — Потому что теперь это его место. Я тебе сейчас всё расскажу. Алекс, прими у госпожи Леры сумочку.

Я протянул руки — ладонями вверх, как проситель. Лера несколько секунд колебалась, её пальцы с розовым маникюром сжимали клатч нерешительно. Она смотрела то на меня, то на Вику, пытаясь понять, розыгрыш это или нет. Потом фыркнула — коротко, с ноткой недоверия, — и повесила мне на ладони свой клатч. Маленький, серебристый, прохладный на ощупь.

— Охренеть, — выдохнула она. — Вот это поворот. Ну-ка, ну-ка, рассказывай всё. С подробностями. С самого начала. Как вы до этого дошли?

— Сначала вино, — Вика подмигнула ей и, проходя мимо меня, бросила: — Бокалы, быстро. И не забудь — ты благодаришь за каждую возможность. Понял?

— Да, хозяйка. Спасибо, хозяйка.

Лера ахнула где-то наверху — громко, театрально — и засмеялась. Её смех был как колокольчик: звонкий, переливчатый, но в нём звенело что-то новое. Не просто удивление — предвкушение.

— «Хозяйка»?! — она всплеснула руками. — Вика, я тебя обожаю! Ты сделала из мужа раба! Давай, веди меня в комнату, пока этот... официант... тащит вино. Я хочу знать всё! Каждую деталь! Как ты его загнала в клетку? Он сопротивлялся? Ему нравится?

Они скрылись в гостиной, и их голоса — Викин низкий, Лерин звонкий — смешались в оживлённый щебет. Я поднялся с колен, взял бутылку и бокалы. Ошейник тёрся о шею при каждом движении. Член в клетке стоял так, что перед глазами плыло — он был твёрже, чем когда-либо, и каждая пульсация отдавалась болью в сжатых яйцах. Я представил, что меня ждёт: Лера будет сидеть на нашем диване, пить наше вино и слушать историю моего падения. А я буду подавать закуски и благодарить. За каждое унижение. За каждый смешок. За каждую секунду этого вечера.

Вечер только начался. И я уже чувствовал: обратной дороги нет. Меня только что показали. Как экспонат. Как вещь. Как мужа, который стоит на коленях и принимает сумочки от гостей. И обеим это понравилось. Вике — потому что она была хозяйкой. Лере — потому что она только что узнала, что бывает и так. И теперь она захочет попробовать. Я знал это. Знал по её глазам — по тому, как они блеснули, когда она поняла, что я настоящий. Что это не игра.

И самое страшное — я хотел, чтобы она попробовала. Я хотел, чтобы она смеялась надо мной. Хотел, чтобы она приказывала. Мой член в клетке хотел этого. А я уже не мог отличить, где кончается он и начинаюсь я.

***

Я внёс вино в гостиную. Девушки уже устроились на диване — Вика закинула ногу на ногу, покачивая туфлей, и её шпилька поблёскивала в свете лампы, как маленький кинжал. Лера полулежала, поджав под себя одну ногу и свесив вторую, так что босоножка едва держалась на пальцах — качалась туда-сюда, туда-сюда, гипнотизируя. Её платье задралось выше колен, открывая вид на молочно-белые бёдра и край кружевных трусиков — она не поправляла его, то ли не замечая, то ли специально. Они синхронно повернули головы на звук моих шагов, и я почувствовал себя зверьком в террариуме — две пары женских глаз, два хищных взгляда, и оба направлены на меня.

— О, а вот и наш мальчик, — пропела Вика. — Ставь на стол. Открывай.

Я откупорил бутылку, стараясь не шуметь, хотя руки дрожали так, что штопор дважды соскользнул. Пробка вышла с глухим хлопком, и я вздрогнул от этого звука — он показался мне оглушительным. Вино пахло вишней и дубом, и я разливал его по бокалам, стараясь не пролить ни капли, — сначала Лере, как гостье, потом Вике. Лера взяла бокал, и её пальцы — длинные, с розовым маникюром, унизанные серебряными кольцами — на секунду коснулись моих. Она не отдёрнула руку. Она задержала её — специально, чтобы посмотреть, как я отреагирую.

— Какой воспитанный, — она приняла бокал и поверх него разглядывала меня с откровенным любопытством. Её зелёные глаза сканировали моё лицо, шею, плечи — и остановились на ошейнике. — А ошейник ему идёт. Серьёзно. Этот чёрный цвет к его глазам. Где купила?

— В интернете, — Вика сделала глоток, и на стенке бокала остался след от её красной помады. — Там много всего интересного. Клетки, страпоны, пробки — целый мир. Но ошейник — это только начало. Самая заметная деталь. Алекс, покажи госпоже Лере, чему ты научился. Поцелуй ей руку.

Я приблизился к Лере, опускаясь на колени — теперь уже без команды, сам. Моё тело опережало мысли: оно знало, что делать, даже когда разум ещё сопротивлялся. Она хихикнула и протянула мне ладонь — не просто протянула, а картинно, как королева придворному. Я взял её под пальцы — тёплые, тонкие, — чувствуя прохладу серебряных колец и гладкость ухоженной кожи. Прижался губами к тыльной стороне ладони, задержался на секунду, вдохнул запах. Кожа пахла кремом с каким-то цветочным ароматом — роза, кажется, или пион, — и под этим запахом угадывалось что-то ещё, что-то женское, мускусное, от чего у меня пересохло в горле.

— О боже, — выдохнула Лера, и её голос дрогнул от возбуждения пополам с шоком. — Он правда это делает. Я думала, ты шутишь. Думала, это какой-то розыгрыш — ну, типа, вы прикалываетесь, а потом вместе посмеёмся.

— Я никогда не шучу о таких вещах, — Вика смотрела на меня с гордостью дрессировщицы, чья собака только что идеально выполнила команду. — Продолжай, Алекс. Туфли.

Я перевёл взгляд ниже. Лерина босоножка болталась на кончиках пальцев — ярко-розовый педикюр, серебристые ремешки, тонкая шпилька, которая поблёскивала в свете торшера. Она скинула её не до конца — босоножка всё ещё держалась на большом пальце, и я видел, как напрягается свод стопы, удерживая её. Я наклонился, взял её за пятку — кожа была тёплой, чуть влажной после дня в туфлях, — и поднёс босоножку к губам. Поцеловал мысок, потом ремешок, потом шпильку. Кожа на вкус была чуть солоноватой, с оттенком уличной пыли.

— Ни хера себе, — Лера чуть не поперхнулась вином и поставила бокал на стол с громким стуком. — Вик, он что, и ноги лижет? По-настоящему? Не просто целует, а прямо лижет?

— И не только ноги, — Вика поигрывала бокалом, и на её губах играла та самая улыбка, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Но это ты ещё увидишь. Алекс, вторую тоже. И без рук.

Я переставил бокал на стол, придержал Лерину стопу за щиколотку — тонкая косточка, нежная кожа, — и прижался губами к мыску босоножки. Потом — к ремешкам, обводя их языком. Потом — к открытым пальцам, где розовый лак блестел в свете лампы, и я провёл языком по каждому пальчику, чувствуя их форму, их тепло. Она пошевелила пальчиками, и большой палец коснулся моих губ — я поцеловал его отдельно, с нажимом.

— М-м, щекотно, — Лера пошевелила пальчиками, но ногу не убрала. Она откинулась на спинку дивана и смотрела на меня сверху вниз с выражением, которое я уже видел у Вики: смесь брезгливости, любопытства и возбуждения. — А он у тебя послушный. Мой бывший даже мусор вынести не мог — приходилось по три раза напоминать. А тут — вон как старается. Может, мне тоже такого завести?

— Это только начало, — Вика допила вино и поставила бокал на стол с тихим стуком. — Алекс, достаточно. Встань перед нами.

Я поднялся с колен и встал перед диваном — руки по швам, спина прямая, как учили. Лера рассматривала меня теперь с новым выражением — уже не просто удивление, а что-то вроде хозяйского интереса. Так смотрят на щенка в зоомагазине: можно погладить, можно взять домой, а можно отпихнуть ногой — по настроению.

— А что у него под штанами? — спросила она вдруг, и её голос стал ниже, интимнее. — Ты говорила, он заперт? В каком смысле заперт? На замок?

— Спроси у него сама, — Вика откинулась на спинку дивана и закинула ногу на ногу, явно наслаждаясь ситуацией. — Он умеет отвечать. Он теперь многое умеет.

Лера перевела взгляд на меня, и её зелёные глаза сузились. Она смотрела на мою ширинку, и я чувствовал, как под её взглядом член в клетке пытается встать — безуспешно, мучительно, — и как смазка выступает на головке и течёт по внутренней стенке пластика.

— Ну? — она подалась вперёд, поставив локти на колени. — Что у тебя под штанами, Алекс? Не ври. Я узнаю.

Я сглотнул. Ошейник впился в горло. Язык прилип к нёбу. Но я знал, что должен ответить. Знал, что от меня ждут.

— Пояс верности, госпожа Лера.

— Охренеть! — она расхохоталась, запрокинув голову, и её рыжие волосы рассыпались по спинке дивана. — Пояс верности! На мужике! На моих глазах такого ещё не было! Вика, это лучшая вещь, которую я слышала за год. Нет, за всю жизнь! Покажи!

Вика лениво кивнула, и в этом кивке было больше власти, чем в иных приказах.

— Ты слышал госпожу Леру. Покажи. Сними штаны и покажи то, что ты прячешь. Пусть она увидит, какой ты теперь. Пусть увидит твою клетку.

Я расстегнул ремень — пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше, чем час назад. Потом пуговицу на брюках. Потом ширинку — зубчики молнии разошлись с тихим треском. Брюки упали к щиколоткам, и я переступил через них, оставшись в белой рубашке, чёрном ошейнике и прозрачной пластиковой клетке, которая охватывала мой член и яйца. Свет люстры беспощадно освещал каждую деталь: багровую головку, прижатую к стенке, смазку, выступившую на кончике и растёкшуюся маленькой лужицей, сжатые яйца, которые налились тяжестью.

Лера подалась вперёд — так резко, что её бокал опасно качнулся в руке. Её глаза были прикованы к моему паху, и она разглядывала устройство с откровенным любопытством ребёнка, который увидел новую игрушку.

— Офигеть... — выдохнула она. — А он там... шевелится? Живой?

— Ещё как, — Вика встала с дивана — медленно, как кошка, — подошла ко мне и постучала ноготком по пластику. Член внутри дёрнулся — рефлекторно, безнадёжно, — и я почувствовал, как головка пульсирует, пытаясь пробиться сквозь прозрачную стенку. — Видишь? Живой. Реагирует. Но абсолютно бесполезный. Как рыба в аквариуме — плавает, а выпрыгнуть не может.

— Какой маленький, — Лера наморщила нос с таким выражением, будто увидела на тарелке что-то несвежее. — Я, конечно, понимаю, что он в клетке, но всё равно... Это всё, что у него есть? Серьёзно? Даже без клетки — это всё?

— Ага, — Вика кивнула, и её голос был полон презрения пополам с гордостью. — Средний. Обычный. Никакой. Пятнадцать сантиметров в полной эрекции. Может, шестнадцать, если очень постарается — но он давно не старался. А теперь, когда он в клетке, и того меньше — мышцы атрофируются, кровь не поступает. Скоро он вообще не сможет стоять.

Она обошла меня сзади, и я почувствовал её подбородок на своём плече. Её грудь прижалась к моей спине — тёплая, мягкая, но недосягаемая. Её дыхание щекотало ухо.

— Знаешь, когда мы только начали встречаться, я думала — ну, пятнадцать сантиметров, нормально. У всех такой. Я же не знала, что бывает по-другому. Думала, секс — это когда мужчина пыхтит сверху пять минут, потом кончает и переворачивается на бок. Но потом я попробовала настоящий, и всё встало на свои места.

— Денис? — понимающе кивнула Лера, и в её голосе прозвучала зависть.

— Денис, — подтвердила Вика, и я дёрнулся от звука этого имени, как от удара. Оно всё ещё резало меня — ревностью, унижением, возбуждением. — Двадцать два сантиметра, толстый, с венами. Когда он входит, я ору так, что соседи стучат в стену. Я чувствую его до самой матки. После него я два дня хожу с ноющей болью внутри — и это лучшая боль в моей жизни. А этот, — она снова постучала по клетке, и её ноготь издал глухой звук «тук-тук-тук», — даже на свободе был просто... ну, знаешь, как велосипед вместо спорткара. Ехать можно, крутить педали можно, но удовольствия — ноль. Ни скорости, ни адреналина, ни ветра в лицо.

Они обе засмеялись — громко, синхронно. Их смех заполнил комнату и звенел в моих ушах. Я стоял с голыми ногами и спущенными штанами, в белой рубашке с закатанными рукавами — офисный клерк, которого поймали на корпоративе с голой задницей, — и каждое слово било как пощёчина. Член в клетке пульсировал, пытался встать, набухал, но пластик держал мёртво, и от этого давление внутри становилось почти болезненным. Я смотрел в пол и считал трещины на ламинате — одна, две, три, — чтобы не смотреть на них. Не видеть их лиц. Не видеть этого торжества.

— А можно мне его потрогать? — спросила Лера с интонацией ребёнка, который просит подержать чужую игрушку. — Ну, чисто из любопытства. Никогда не трогала мужские клетки.

— Конечно, — Вика вернулась на диван и грациозно опустилась на подушки. — Трогай что хочешь. Он — общественное достояние. Я его национализировала.

Лера встала. Её босоножки простучали по полу — цок-цок-цок — и остановились в полуметре от меня. Она оказалась выше меня на каблуках — пришлось смотреть на неё снизу вверх, как на статую. От неё пахло духами, вином и чем-то пряным — имбирём или корицей, — и этот запах щекотал ноздри. Её пальцы с розовым маникюром — каждый ноготок идеальной овальной формы — коснулись пластика, провели по контуру клетки, от основания до головки. Её прикосновение было лёгким, но я почувствовал его всем телом.

— Тёплый, — констатировала она, и её пальцы задержались на головке, надавив чуть сильнее. — Даже горячий. Как грелка. А яйца какие... тугие. — Она легонько сжала мошонку, и я вздрогнул. — Как два грецких ореха. Слушай, Вик, а ему вообще не больно? Ну, всё время в клетке?

— Иногда больно, — Вика подлила себе вина и сделала глоток. — Особенно по утрам. Особенно когда он видит меня голой. Особенно когда я рассказываю о Денисе. Но ему это нравится. Правда, Алекс?

— Да, хозяйка, — выдавил я, не узнавая собственного голоса.

— Скажи госпоже Лере, что тебе нравится. Скажи честно. Она гостья.

Я перевёл взгляд на Леру — на её рыжие волосы, на изумрудное платье, на пальцы, которые всё ещё лежали на моей клетке. Её глаза горели любопытством пополам с чем-то тёмным.

— Мне нравится... когда мне больно, госпожа Лера. Мне нравится, когда меня унижают. Мне нравится, что вы смотрите на меня. Мне нравится... что мой член в клетке.

Лера отдёрнула руку, будто обожглась. На её лице промелькнуло что-то новое — брезгливое любопытство сменилось чем-то более тёмным, более голодным. Она вдруг слегка ударила меня ладонью по яйцам — не сильно, пробно, как пробуют воду перед тем, как нырнуть. Я охнул и согнулся пополам, и от этого движения ошейник впился в горло.

— О, смотри, реально нравится, — она обернулась к Вике, и её голос зазвенел от возбуждения. — У него даже скулы порозовели. И член в клетке дёрнулся, я видела. А можно ещё?

— Валяй, — Вика подлила себе вина и откинулась на подушки. — Только не переусердствуй. Он мне ещё нужен для кое-чего. У нас вечером программа.

Лера ударила ещё раз, чуть сильнее — уже не пробуя, а смакуя. Её ладонь звонко шлёпнула по мошонке. Потом ещё — шлёп-шлёп, снизу вверх, заставляя яйца подпрыгнуть и удариться о пластиковое кольцо. Я застонал сквозь зубы — от боли, от стыда, от дикого, необъяснимого возбуждения, которое скручивалось в низу живота. Боль была острой, но смешивалась с возбуждением в такой гремучий коктейль, что перед глазами плыли круги, а колени подкашивались.

— Забавный звук, — прокомментировала она, отступая на шаг и любуясь делом своих рук. — Как будто мячик уронили на пол. Шлёп — и всё. Ладно, хватит с него. А то и правда сломается. А нам ещё веселиться и веселиться.

Она вернулась на диван — всё с той же грацией хищницы, которая только что поиграла с добычей и осталась довольна, — залпом допила вино и протянула мне пустой бокал. Её пальцы коснулись моих, когда я принимал его, и она не отдёрнула руку — наоборот, задержала на секунду, глядя мне прямо в глаза.

— Повтори. И штаны натяни, нечего своим хозяйством светить. Там всё равно смотреть не на что. Один пластик и жалкие попытки.

Я натянул брюки дрожащими руками — пальцы всё ещё не слушались, и пуговица на ремне никак не хотела застёгиваться. Наконец я справился, взял бокал и пошёл к столу за бутылкой. Спиной я чувствовал их взгляды — два женских взгляда, которые сверлили мою спину. За спиной Лера говорила Вике — громким шёпотом, который она явно не пыталась скрыть, и каждое слово долетало до меня, как эхо:

— Слушай, а ты вообще его хочешь ещё? Как мужика? Ну, в смысле... как сексуального партнёра?

— Как мужика — нет, — Вика говорила спокойно, будто обсуждала меню в ресторане или прогноз погоды. Её голос был ровным, даже скучающим. — Как мужик он кончился. У него просто нет того, что мне нужно. Размера нет, страсти нет, умения нет. Как игрушку — очень. Это другое ощущение, Лер. Когда ты знаешь, что он сделает всё, что ты скажешь. Буквально всё. Вот смотри: если я сейчас скажу ему встать на колени и лизать тебе ноги — он встанет и будет лизать. Если скажу кончить — он кончит. Если скажу терпеть — будет терпеть, пока не лопнет. Это покруче любого секса. Секс — это удовольствие тела. А это — удовольствие власти. И оно глубже.

— Даже с Денисом? — в голосе Леры прозвучала нотка недоверия.

— С Денисом — это тело, — Вика чуть понизила голос, но недостаточно, чтобы я не слышал. — С ним я кончаю так, что искры из глаз. Он трахает меня до сквирта, до крика, до полного опустошения. Но когда всё заканчивается, он идёт в душ, а я остаюсь лежать и думать: это было охуенно, но он не мой. А Алекс — мой. Целиком. Каждую секунду. И эта власть — она не кончается после оргазма. Она постоянная. Как наркотик в крови. Ты просто попробуй, — она понизила голос до шёпота, но я всё равно расслышал каждое слово, — сама поймёшь. Прикажи ему что-нибудь. Что угодно. И посмотри, что будет.

Я разлил вино по бокалам — сначала Лере, потом Вике, — и отошёл к стене, ожидая дальнейших указаний. Девушки чокнулись, и хрустальный звон прозвучал как колокольчик. Они заговорили о чём-то другом — работе, общих знакомых, планах на отпуск. Лера рассказывала про нового начальника, который к ней клеится, Вика смеялась и советовала «дать ему шанс, но сначала проверить, что у него в штанах». Как будто меня вообще не было в комнате. Как будто пять минут назад я не стоял перед ними с голой задницей, в пластиковой клетке, и не получал по яйцам от подруги жены, пока она экспериментировала с моей болью.

Я стоял и ждал — руки по швам, спина прямая, взгляд в пол. Ошейник тёр шею при каждом глотке. Клетка давила на член, который всё ещё был твёрдым и пульсировал, несмотря на боль. Внутри кипела смесь стыда, возбуждения и странной, тёмной радости — радости от того, что меня показали, оценили, обсудили, как обсуждают новую покупку. Меня приняли — не как мужа, не как мужчину, не как равного. Как вещь. Как игрушку. Как запертого щенка, которого можно погладить или пнуть, но в любом случае он останется в клетке.

И самое страшное — где-то в глубине души я был благодарен. Им обеим. За внимание. За то, что я вообще существую в их поле зрения — пусть даже как предмет, пусть даже как повод для шуток. Я был частью их вечера. Я был нужен. И это чувство — быть нужным, пусть и таким извращённым способом, — переполняло меня странной, тёмной эйфорией.

Вика поймала мой взгляд поверх бокала и подмигнула. Её голубые глаза блеснули в свете люстры — она знала. Она всегда всё знала. Знала, что я чувствую. Знала, что я думаю. Знала, что я возбуждён, раздавлен и благодарен одновременно. И от этого её знания — абсолютного, всепроникающего — моя зависимость от неё становилась только глубже. Как будто она была не просто женой и хозяйкой, а божеством, которое читает мои мысли и улыбается, видя, как я погружаюсь в бездну. И эта бездна мне нравилась. И я хотел ещё.

***

Бокалы опустели во второй раз. Я стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу — брюки тёрли о пластик клетки при каждом движении, ошейник натёр шею, и под ним уже саднило, но я боялся пошевелиться без команды. Девушки болтали о чём-то своём, рабочем — какой-то новый начальник, какая-то дурацкая презентация, — и я почти поверил, что вечер перетёк в обычные посиделки. Что Лера сейчас допьёт вино, вызовет такси и уедет, а я останусь наедине с Викой и смогу выдохнуть. Почти.

— Ладно, хватит о начальнике, — Вика вдруг хлопнула ладонью по колену, и этот звук разрезал тишину, как удар хлыста. Она повернулась ко мне — резко, хищно, — и её глаза горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать. — Алекс, подойди.

Я шагнул вперёд. Сердце снова заколотилось — быстро, оглушительно, как будто оно пыталось вырваться из груди. Лера отставила бокал и с интересом наблюдала, подавшись вперёд и положив подбородок на сплетённые пальцы. Она была похожа на зрителя в первом ряду, который ждёт, когда поднимется занавес.

— Госпожа Лера хочет кое-что попробовать, — Вика поиграла браслетом с ключом на запястье, и ключ блеснул в свете люстры, как обещание или угроза. — Мы тут посовещались и решили: ты слишком легко отделался. Пара шлепков по яйцам и поцелуй туфель — это детский сад. Так, разминка для новичков. Пора переходить к основной программе.

— Основной? — мой голос дрогнул, и я ненавидел себя за эту дрожь.

— Раздевайся, — скомандовала Вика, и её голос прозвучал как щелчок замка. — Полностью. Оставь только ошейник и клетку. Всё остальное — долой.

Я разделся быстрее, чем хотелось бы. Пальцы сами расстёгивали пуговицы рубашки — одну за другой, лихорадочно, — стаскивали брюки, которые снова упали к щиколоткам. Я переступил через них и отбросил ногой в сторону. Через минуту я стоял перед ними абсолютно голый — только чёрный кожаный ошейник на шее и прозрачная пластиковая клетка на члене. Кожа покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от страха, то ли от возбуждения. Рубашка и брюки валялись на полу, как сброшенная кожа. Лера оглядела меня с головы до ног — медленно, без стеснения, — и фыркнула.

— Боже, какой жалкий. Ты посмотри, Вик, у него даже волосы на груди какие-то... неубедительные. Редкие, светлые, почти незаметные. У моего бывшего хоть шерсть была — сразу видно, мужик. А этот... Не мужик, а эскиз мужика. Набросок карандашом. Незаконченный рисунок.

— Я же говорила, — Вика взяла свой бокал и сделала глоток, не сводя с меня глаз поверх стекла. Её взгляд был оценивающим, холодным, как у эксперта, который осматривает товар. — А теперь — к дивану. Ближе. На колени. Хочу, чтобы ты был прямо перед нами.

Я опустился на колени перед диваном. Ламинат снова холодил кожу, но теперь я чувствовал его бёдрами и голенями. Моё лицо оказалось на уровне их коленей. Викины коленки — острые, изящные, обтянутые чёрным платьем. Лерины — круглые, молочные, с лёгким золотистым загаром, который поблёскивал в свете лампы. От обеих пахло духами, вином и чем-то неуловимо женским — тем, что сводило с ума и напоминало, что я здесь не участник. Я — зритель. Я — мебель. Я — фон.

— Значит так, — Вика поставила бокал на столик с тихим стуком и повернулась к Лере. Её профиль был чётким, как на монете. — Мы сейчас будем целоваться. А ты, — она ткнула пальцем мне в лоб, и её ноготь упёрся в кожу прямо над бровью, — будешь смотреть. И благодарить. За каждый поцелуй. За каждое прикосновение. За каждый стон. Ты понял?

— Да, хозяйка.

— Госпожа Лера, — она повернулась к подруге, и её голос стал мягче, интимнее, — ты не против? Хочешь попробовать, каково это — когда чужой муж смотрит на тебя с колен и благодарит за каждый твой вздох?

— Я только «за», — Лера облизнула губы — медленно, чувственно, — и её зелёные глаза блеснули в полумраке. — Давно хотела попробовать, как это — когда муж смотрит. Когда он видит, как его жену целует другая женщина. Когда он не может ничего сделать. Только стоять на коленях и смотреть. Это же... охуенно. Это как порно, только вживую. И главный герой — вот он, у наших ног.

Они повернулись друг к другу. Вика взяла Леру за подбородок — тем самым жестом, которым она брала меня, властным и нежным одновременно, — и притянула к себе. Их губы встретились. Сначала мягко, пробно — как будто они впервые пробовали друг друга на вкус, хотя я знал, что это не так. Потом глубже. Я слышал влажный звук их поцелуя — глубокого, с языком, — видел, как их губы скользят, раскрываются, как Вика прикусывает Лерину нижнюю губу и тянет. Лера запустила пальцы в Викин хвост, распуская его, и платиновые волосы рассыпались по плечам, заструились по чёрному платью, как водопад. Я видел, как блестят их слюна на губах в свете лампы, как двигаются челюсти, как Лера стонет в поцелуй — тихо, грудью, — и этот стон прошил меня насквозь.

— Спасибо, — прошептал я. Голос сел, сорвался, прозвучал как хрип.

— Громче, — бросила Вика, не отрываясь от Лериных губ. Её пальцы уже скользили по плечу подруги, оттягивая бретельку платья.

— Спасибо, хозяйка! Спасибо, госпожа Лера! — выкрикнул я, и мой голос эхом разнёсся по комнате.

Лера засмеялась прямо в поцелуй — смех получился сдавленным, вибрирующим, — и они продолжили. Вика стянула с Леры бретельку платья, обнажая веснушчатое плечо и край чёрного кружевного лифчика, который едва сдерживал её пышную грудь. Она провела губами по её ключице — медленно, оставляя влажную дорожку, — спустилась ниже, к ложбинке между грудей. Лера застонала громче и откинула голову на спинку дивана, подставляя шею, и Вика тут же припала к ней — целовала, лизала, прикусывала нежную кожу, оставляя красные следы.

— Какая чувствительная... — прошептала Вика, отстраняясь на секунду, чтобы полюбоваться делом своих губ. — Нравится?

— Охуеть как нравится, — выдохнула Лера, и её голос дрожал от возбуждения. Она повернула голову и посмотрела на меня — раскрасневшаяся, с припухшими губами и блестящими глазами. — Особенно когда он смотрит. Его аж трясёт. Посмотри на него — он весь дрожит. Его член в клетке, наверное, сейчас лопнет.

Она не ошиблась. Меня трясло. Дрожь шла откуда-то изнутри — из паха, из живота, из самой глубины, — и распространялась по всему телу. Член в клетке пульсировал, пытаясь пробиться сквозь пластик, головка раздулась до предела и была багровой, как спелая слива. Яйца ныли, налитые и тяжёлые. Перед глазами всё плыло — то ли от возбуждения, то ли от нехватки воздуха. Я смотрел, как моя жена целует другую женщину, как её язык скользит по чужой ключице, как её пальцы сжимают чужую грудь через кружево лифчика, и каждое движение их губ, каждый стон, каждый вздох отдавались у меня в паху острой, почти болезненной вспышкой.

— Спасибо, — повторил я, не дожидаясь команды. Слова сами срывались с губ, как молитва. — Спасибо, что позволяете мне смотреть. Спасибо за каждый ваш поцелуй. Спасибо, что вы такие красивые. Спасибо, что я здесь.

— О, он учится, — Лера приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с ленивой улыбкой. — Смотри, Вик, он уже сам благодарит. Без подсказки. Прогресс. Но кажется, мы про него забыли. Ему, наверное, скучно просто смотреть на нас. Надо его чем-то занять.

— Точно, — Вика отстранилась от подруги, и её губы блестели от слюны — своей и Лериной. Она щёлкнула пальцами, и этот звук был как выстрел. — Алекс. Целуй ноги госпожи Леры. Пока мы заняты, займись делом. И постарайся — она любит, когда стараются.

Лера скинула босоножку — та упала на пол с глухим стуком, — и вытянула ко мне стопу. Ту самую, с ярко-розовым педикюром, узкой пяткой и высоким подъёмом. Её пальчики были ровными, ухоженными, с идеальными ноготками, которые блестели в свете лампы. Я прижался губами к ним — кожа была чуть солоноватой, тёплой, мягкой. Она пошевелила пальчиками, раздвигая мои губы, и я почувствовал вкус лака — химический, сладковатый, — смешанный с вкусом её кожи.

— Язык в ход пусти, — бросила она и тут же застонала — Вика снова припала к её шее, теперь спускаясь ниже, к груди, оттягивая край лифчика. — Да, Вик, вот так... вот тут... А ты лижи, лижи, не отвлекайся. Между пальцами тоже. И пятку. Я хочу, чтобы ты вылизал все.

Я лизал Лерины пальцы, пока они целовались. Проводил языком по подъёму стопы — кожа там была особенно нежной, почти шёлковой, — по пятке, где она была чуть грубее, брал в рот каждый пальчик по очереди. Сначала большой — обвёл его языком, втянул в рот, пососал. Потом указательный, средний, безымянный, мизинец — каждый по отдельности, с чувством, с толком, с расстановкой. Лера иногда вздрагивала — то ли от щекотки, когда мой язык проходил между пальцами, то ли от Викиных губ, которые спускались всё ниже по её шее к груди. Босоножка валялась на полу — серебристая, с тонкой шпилькой, — как трофей. Вика тем временем уже расстегнула на Лере платье до талии, и изумрудная ткань распахнулась, открывая кружевной лифчик и молочно-белый живот. Её рука скользнула под кружево, и я увидел, как пальцы сжимают грудь, как соски проступают сквозь тонкую ткань. Лера застонала громче — теперь это был не сдавленный стон, а полноценный, грудной, почти крик.

— Бля-я-я, Вика... У тебя просто волшебные пальцы... Что ты делаешь?..

— У меня всё волшебное, — Вика сжала её грудь сильнее, перекатывая сосок между большим и указательным, и Лера выгнулась дугой, вжимаясь затылком в спинку дивана. — А ты, Алекс, что замер? Вторую ногу. Я сказала — обе. Ты что, забыл, что у госпожи Леры две ноги?

Я переключился на вторую стопу. На этот раз Лера не скинула босоножку — она была слишком занята Викой, слишком погружена в ощущения, — и мне пришлось самому, губами, стащить ремешок с пятки. Я взялся за него ртом, потянул, и босоножка упала на пол с глухим стуком, присоединяясь к первой. Я обхватил её стопу ладонями — пальцы легли на щиколотку, большие пальцы упёрлись в свод, — и начал целовать. Жадно, исступлённо, как будто это была не нога подруги жены, а святыня, которую я должен был омыть своей слюной. Каждый пальчик, каждый сустав, каждая косточка — я вылизывал их, как будто от этого зависела моя жизнь. Может быть, так и было.

— Смотри, как старается, — Лера сквозь стоны кивнула на меня, и её голос был полон искреннего восхищения пополам с насмешкой. — Прямо вылизывает, как мороженое. У него даже глаза закрыты от усердия. Думаешь, он кончит от этого? Прямо в клетку? Не дотрагиваясь до члена?

— Может быть, — Вика на секунду оторвалась от её груди и глянула на меня оценивающе. Её губы блестели, на подбородке остался след слюны. — Он уже на грани. Посмотри на клетку — она вся мокрая изнутри. Его смазка течёт ручьём. Но кончать ему нельзя. Алекс, ты понял? Без разрешения — ни-ни. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что ты сейчас взорвёшься. Терпи.

— Да, хозяйка... Я понял... — мой голос был хриплым, сдавленным, как будто я только что пробежал марафон.

— Что ты понял? Скажи госпоже Лере. Громко. Чтобы она слышала.

Я поднял голову от её мокрой от моей слюны стопы — пальцы блестели, педикюр сиял, как новогодняя игрушка, — и посмотрел Лере прямо в глаза. В её зелёные, бутылочного стекла глаза, в которых плясали золотые искры.

— Я не должен кончать без разрешения, госпожа Лера. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что я умираю. Мой член принадлежит хозяйке. И она решает.

— Умница, — она потрепала меня по щеке носком ноги — тем самым, с розовым педикюром, который только что был у меня во рту. — Красиво говоришь. Видно, что вышколен. А теперь дальше. У тебя ещё вся пятка не облизана. И вторая стопа тоже. Я хочу, чтобы ты работал языком, пока мы с твоей женой... ну, ты понял. И не вздумай кончить, понял? Иначе я лично тебя накажу. И поверь, я умею.

Я снова уткнулся в её стопу, а они продолжили. Теперь они уже не просто целовались — Вика задрала Лерино платье выше бёдер, и изумрудная ткань скомкалась на талии, открывая кружевные трусики и молочно-белые бёдра. Краем глаза я видел, как её рука скользит под кружево — сначала просто гладит, потом пальцы раздвигают влажную плоть и погружаются внутрь. Лера застонала громче, схватилась за Викины плечи, прикусила губу — её лицо исказилось от наслаждения, глаза закатились, на лбу выступили капельки пота.

Вика не останавливалась. Она стащила с Леры трусики — кружевные, чёрные, мокрые насквозь, — и бросила их на пол рядом с босоножками. Теперь Лера была полностью обнажена ниже пояса, и её киска — рыжеватая, пухлая, блестящая от смазки — открылась моему взгляду. Я видел её, пока лизал стопу, и не мог оторваться. Вика опустилась на колени перед диваном — прямо рядом со мной, — раздвинула Лерины бёдра шире и припала ртом к её промежности.

— О боже... Вика... — Лера вцепилась в её волосы, притягивая ближе. — Да, вот так... языком...

Вика работала языком — медленно, умело, так же, как делала это со мной когда-то, в прошлой жизни. Она обводила клитор кругами, то замедляясь, то ускоряясь, то втягивая его в рот и посасывая. Её пальцы скользнули внутрь Леры — сначала один, потом два, — и начали двигаться в ритме с языком. Лера стонала, кричала, её бёдра дрожали, а я стоял на коленях рядом и смотрел, как моя жена трахает языком другую женщину. От этого зрелища — от звуков, запахов, движений — у меня кружилась голова. Член в клетке был твёрже камня, и смазка текла по внутренней стенке пластика, капая на пол.

— Она вкусная, — Вика оторвалась на секунду, и её губы блестели от Лериных соков. — Сладкая. Хочешь попробовать?

— Нет, — Лера засмеялась, тяжело дыша. — Пусть смотрит. Пусть облизывается. Пусть знает, что ему не достанется. — И она снова притянула Вику к себе.

Теперь они поменялись местами. Лера потянула Вику на диван, заставляя её лечь, и сама склонилась над ней. Она стянула с Вики платье через голову — чёрная ткань полетела на пол, — и Вика осталась в одном кружевном боди, которое обтягивало каждый изгиб. Лера расстегнула кнопки боди — одну за другой, медленно, дразня, — и когда ткань упала, я увидел свою жену полностью обнажённой. Её грудь с острыми сосками, её плоский живот с кубиками пресса, её гладко выбритую киску, которая уже блестела от смазки.

— Трахни меня, — прошептала Вика, раздвигая ноги. — Я хочу тебя. Сейчас.

Лера не заставила просить дважды. Она опустилась между Викиных ног и начала лизать её — жадно, глубоко, совсем не так, как Вика лизала её. Грубее, быстрее, с какой-то животной страстью. Её рыжие волосы рассыпались по Викиным бёдрам, пальцы с розовым маникюром скользнули внутрь, и Вика застонала — громко, откинув голову на подушки.

— Да... да, вот так... глубже... — её голос был хриплым, срывающимся.

Лера трахала её языком и пальцами, а я стоял на коленях и смотрел. Смотрел, как моя жена стонет под другой женщиной. Как она выгибается. Как её соски твердеют. Как её киска течёт — я видел смазку, блестящую на внутренних губах. И Лера не останавливалась — она перевернула Вику на живот, поставила на четвереньки и припала сзади, языком проникая между ягодиц, обводя анус, заставляя Вику вскрикнуть и сжать простыню в кулак.

— О господи... Лера... ещё чуть-чуть... — Вика почти кричала, её голос звенел. — Я сейчас кончу... прямо тебе в рот...

— Кончай, — разрешила Лера, не отрываясь, и её голос прозвучал приглушённо. — Кончай мне на язык. Я хочу выпить тебя.

Вика вдруг повернулась ко мне — через плечо, с искажённым от наслаждения лицом, — и выкрикнула:

— Алекс. Благодари. Сейчас. Громко.

— Спасибо, хозяйка, за то, что позволяете мне это видеть! Спасибо за каждый ваш стон! Спасибо за каждое прикосновение! Спасибо, что вы такие красивые! Спасибо, что я здесь! Спасибо...

— Заткнись, — бросила Лера, не отрываясь от Викиной киски, и Вика закричала — громко, протяжно, запрокинув голову назад. Её тело выгнулось дугой, спина напряглась, пальцы на ногах поджались, и я увидел, как волна оргазма проходит по ней — от бёдер до плеч. Она дрожала, стонала, сжимала простыню, а Лера продолжала лизать её, выжимая каждую каплю, пока Вика не рухнула на диван, обессиленная и мокрая.

Потом Лера поднялась — её подбородок блестел, на губах была смазка Вики, — и облизнулась.

— Теперь я, — сказала она и легла на спину, раздвигая ноги. — Вика, иди сюда. Я хочу кончить так же.

И Вика пошла. Она сползла с дивана — всё ещё дрожащая после оргазма, — опустилась между Лериных ног и начала лизать. Теперь я видел это в профиль: Викин язык скользил по Лериной киске, по клитору, по внутренним губам, иногда проникая внутрь. Лера стонала, хваталась за Викины волосы, притягивая её ближе. Их тела блестели от пота. Запах секса заполнил комнату — густой, мускусный, сводящий с ума.

— О господи... Вика... ещё чуть-чуть... — Лера уже почти кричала, её голос срывался. — Я сейчас...

— Кончай, — разрешила Вика, и я снова закричал:

— Спасибо, госпожа Лера, за то, что кончаете! Спасибо, хозяйка, за то, что позволяете мне это видеть!

Лера закричала — громко, протяжно, запрокинув голову. Её тело выгнулось дугой, пальцы на ногах поджались, и я почувствовал, как пятка, которую я всё ещё держал в руке, напряглась до каменной твёрдости. Оргазм прошёл по ней волнами — она дрожала, стонала, сжимала Викины волосы, пока последняя судорога не отпустила её.

Потом она обмякла. Тяжело дышала, грудь вздымалась, платье скомкано на талии, волосы растрёпаны, на лице — блаженная улыбка. Вика сидела рядом, довольно улыбаясь, и вытирала пальцы салфеткой — той самой, которую я подал ей полчаса назад. Лера приподнялась на локтях, посмотрела на меня — всё ещё стоящего на коленях, с её стопой в руках, — и усмехнулась.

— Ну как? — спросила она буднично, потягиваясь так, что её грудь приподнялась. — Понравилось?

— Охуеть, — выдохнула Лера, всё ещё тяжело дыша. Её щёки горели румянцем, волосы растрепались и прилипли к влажному лбу. — Просто охуеть. Я давно так не кончала. И знаешь, что самое горячее? — она кивнула на меня, и я почувствовал, как её взгляд упёрся в мою макушку. — Он. Его глаза. Как он смотрел. Как дрожал, пока лизал мне ноги. Он же ни разу не оторвался. Даже когда ты меня языком трахала — он смотрел. Это добавляет... перчинки. Как будто у нас был живой зритель. Живой свидетель. И он ещё и благодарил за это.

— Я же говорила, — Вика встала, поправила платье — чёрная ткань снова обтянула её фигуру, скрывая следы недавнего секса, — и потянулась за бокалом. — Власть — это лучший афродизиак. Ладно, Лер, тебе, наверное, пора. Уже поздно, а завтра на работу.

— Да, такси вызову, — Лера тоже поднялась, пошатываясь на ослабевших ногах. Она оправила платье — изумрудная ткань всё ещё была скомкана на талии, — застегнула бретельки, поправила волосы, но они всё равно торчали в разные стороны. Потом посмотрела на меня сверху вниз — я всё ещё стоял на коленях, с её босоножкой в руках, как верный слуга. — Обувай.

Я надел ей босоножку — осторожно, как хрустальную туфельку, — застегнул серебристый ремешок на тонкой щиколотке. Потом вторую. Мои пальцы всё ещё дрожали, но я справился. Лера пошевелила пальцами, проверяя, удобно ли, и потрепала меня по голове, как собаку, — легко, почти ласково.

— Хороший пёсик. Послушный. Вика, ты его отлично выдрессировала. Я бы себе такого тоже хотела. Может, одолжишь как-нибудь на выходные?

— Обсудим, — Вика улыбнулась. — Всё возможно.

Лера направилась к выходу — её каблуки простучали по ламинату, — и у двери обернулась. В её зелёных глазах всё ещё горел тот самый огонь — смесь сытости и голода.

— Вик, я теперь часто буду заходить. Очень часто. Надеюсь, ты не против. У вас тут веселее, чем в любом клубе. И оргазмы настоящие, и шоу бесплатное.

— Только «за», — Вика поцеловала её в щёку — по-дружески, но с оттенком собственничества. — Алекс, проводи госпожу Леру. Скажи, что ждёшь её снова.

— Я жду вас снова, госпожа Лера, — произнёс я в пол, всё ещё на коленях, не смея поднять голову. — Спасибо, что посетили нас. Спасибо, что позволили мне служить вам. Спасибо за каждое слово. Я буду ждать.

— Ах, какая прелесть, — она засмеялась — звонко, переливчато, — и вышла в коридор. Каблуки простучали по лестничной клетке, хлопнула дверь лифта, и всё стихло.

Дверь захлопнулась. Мы остались вдвоём. Тишина повисла в квартире — густая, звенящая после шума и стонов. Вика подошла ко мне — медленно, как кошка, — и встала надо мной, скрестив руки под грудью. Она всё ещё была в платье, но я знал: под ним ничего нет. Только её тело — разгорячённое, влажное, пахнущее сексом.

— Ну что, муженёк. Понравился вечер?

— Да, хозяйка.

— Это было только знакомство, — она наклонилась, взяла меня за ошейник — за то самое серебряное колечко спереди — и притянула ближе. Её лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал её дыхание — горячее, с привкусом вина. Её глаза горели холодным огнём, и в них я видел своё отражение — маленькое, жалкое, запертое. — Лера будет приходить часто. И не только она. Ты теперь — наша общая игрушка. Наша мебель. Наш вибратор. И ты будешь благодарить за каждую секунду. За каждый смешок. За каждый приказ. Понял?

— Да, хозяйка. Спасибо, хозяйка.

— Умница, — она отпустила ошейник, и я чуть не упал вперёд. — А теперь прибери тут. Бокалы помой, скатерть поправь, проветри — здесь пахнет сексом и женщинами. И можешь идти на своё место. На полу. Кровать сегодня опять моя. Я хочу спать одна.

Она развернулась и ушла в спальню — её босые ноги бесшумно ступали по ламинату. Дверь закрылась. Я остался в гостиной — голый, в ошейнике и клетке, с привкусом чужой ноги во рту и запахом чужого оргазма в ноздрях. На полу валялись бокалы, салфетки, пустая бутылка из-под вина. Диван был сбит, подушки разбросаны, и на одной из них темнело влажное пятно. Член в поясе ломило так, что хотелось выть — он был твёрдым уже несколько часов, и каждая минута этой пытки отдавалась болью в яйцах. Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и боли, под ревностью и возбуждением, пульсировало что-то тёплое.

Благодарность. Настоящая. Не выдрессированная, не притворная. Я был им полезен. Я был нужен. Я был частью этого вечера — пусть как мебель, пусть как собака, пусть как вибратор, — но я был. Меня заметили. Меня оценили. И это чувство — быть нужным, пусть и таким извращённым способом, — переполняло меня до краёв. Я был благодарен Вике за то, что она сделала это со мной. Я был благодарен Лере за то, что она приняла это. Я был благодарен себе за то, что выдержал.

Я пошёл мыть бокалы. Вода шумела в кране, губка скользила по стеклу, и я смотрел на своё отражение в окне кухни — голый мужик в ошейнике, который моет посуду после того, как его жена трахалась с подругой. И я улыбался. Потому что это была моя жизнь. И она мне нравилась.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня