Глава 1 — Посадка

На кухне пахло уткой по пекински, которую Бренда готовила только тогда, когда чувствовала себя виноватой, — она поставила утку в духовку ещё в середине дня. Я знал этот запах так, как знаешь приближение грозы — плохие новости, которые она не хотела мне говорить.

Она подождала, пока мы сели за стол, чтобы сказать мне. «Перенесли судебные слушания по делу Рейеса», — сказала она картошке, а не мне. «Они придутся как раз на круиз».

«Они не могут поставить на это кого-то другого?»

«Не на этом этапе. Судебного репортёра не меняют в середине процесса». Она подняла глаза, и в них была та самая вина, к которой вела вся вторая половина дня. «Я уже звонила насчёт своего билета. В такой короткий срок мы просто теряем деньги. Прости, Фрэнк. Я знаю, как ты ждал этого».

«Бывает». Я нацепил соответствующее выражение лица — хороший муж, стойко принимающий удар. Оно далось легко — как всегда, это лицо. Под столом наши колени не соприкасались. Они не соприкасались уже давно, и, похоже, никому из нас это не было нужно.

Компания забронировала поездку ещё несколько месяцев назад, когда предполагалось, что мы поедем вдвоём — программа для пар, с супругом, каюта включена, командообразование в открытом море. Я потратил три недели, тихо предвкушая это с ужасом: две недели Бренды под рукой за каждым ужином, у каждых перил на закате, где мужчине полагается хотеть видеть рядом жену. Теперь оставался только я. Двенадцать ночей на корабле размером с небольшой городок, весь мой отдел слишком занят выпивкой, чтобы следить за мной, пара тысяч незнакомцев, которые никогда не узнают моего имени. Обручальное кольцо, которое будет так же удобно лежать в ящике, как оно уже лежало большинство ночей на тумбочке. Я съел ещё два кусочка пекинской утки, прежде чем позволил себе поднять глаза, и облегчение всё ещё было там — низкое и тёплое, полностью моё, и ни один человек за этим столом не имел понятия, что оно пришло.

Валери оторвалась от телефона. Она провела вторую половину дня у бассейна и не потрудилась переодеться — купальник-бикини под футболкой, выстиранной до мягкости и тонкости, завязки на шее, тёмные волосы всё ещё влажные на концах и наполовину выбившиеся из резинки, которая пыталась их удержать. Восемнадцать лет, и за этот год она стала больше собой, чем мужчине хочется замечать за собственным обеденным столом. Я всё равно заметил и заставил себя смотреть на картошку. «Подожди. Ты теперь не едешь?»

«Я еду. Это работа. Твоя мама не может».

«То есть ты просто... поедешь один? На целых две недели?» — Она сказала это так, будто я объявил, что сбегаю в цирк.

«Обычно так и проходят рабочие поездки, милая».

Она медленно зажевала внутреннюю сторону щеки — так она делала, когда собиралась о чём-то попросить, но ещё не решила, получит ли. Восемнадцать лет, застряла дома на лето, ничего кроме бассейна и телефона, который никогда не переставал светиться, а семья её лучшей подруги Мии только что провела неделю на Ки-Уэст, и я мог наблюдать, как весь расчёт пробегает у неё за глазами, прежде чем она произнесла хоть слово.

«А я могу поехать? Вместо мамы?»

«Тебе будет смертельно скучно. Полдня я на сессиях. Это корабль, полный моих коллег».

«Мне всё равно, у меня будет весь корабль. Кузина Мии была на таком, там типа девять бассейнов и скалодром, и место, где целый день раздают мягкое мороженое». Она уже вовсю продавала идею, слова налетали одно на другое. «Я даже не буду тебе мешать. Я просто... я вообще никуда не езжу, пап».

Правда, которую я не произнёс вслух, была безобразнее и проще, чем её скука. Она только что лишила меня всего. Двенадцать ночей, когда кольцо лежит в ящике и никто за мной не следит — какая-нибудь женщина на две палубы ниже, которая никогда не узнает моей фамилии, три коктейля в баре у бассейна, исчезнувшая ещё до того, как корабль причалит, — обернулись тем, что я буду нянчиться с собственным ребёнком на круизном лайнере. Какая-то горькая часть меня хотела отказать ей именно поэтому.

«Может, ей будет полезно, — сказала Бренда, прежде чем я успел решить. — Вывезешь её из дома. И честно говоря, мне будет спокойнее, что вы вдвоём проведёте время, раз уж я облажалась». Она протянула руку и сжала руку Валери. «Если отец не против».

Двое против одного, и одна из двоих уже строчила под столом — я мельком увидел перевёрнутое «ОМГ», прежде чем она отклонила телефон, какое-то сообщение Мии, которое запустит ещё сотню ответных.

«Ладно, — сказал я. — Можешь ехать. Но будешь держаться рядом со мной — никаких самостоятельных прогулок в портах».

Она вскочила из-за стола и обвила руками мою шею, прежде чем я закончил фразу, влажное тёплое тело прижалось к моему плечу, она благодарила меня на ухо, пахла хлоркой и кокосовой фигнёй, которую втирала в волосы. Я позволил собственной дочери обнять меня — почувствовал новую полноту её тела, ту часть, которой не было год назад, — и подумал о каюте.

Потому что компания забронировала её ещё зимой, когда предполагалось, что мы поедем с Брендой. Каюта с балконом. Одна кровать — широкая, та, которую бронируют для пары. Я знал это, сидя с её щекой у моей челюсти, и перевернул эту мысль раз, медленно, и решил, что нет на свете причин поднимать это. Не сегодня. Время разобраться со спальными местами будет, когда мы окажемся на борту.

Или не будет. В любом случае это не был разговор за обеденным столом.

Она собиралась так, как собирается ребёнок в самое большое путешествие в своей жизни — всё, что у неё было, кучей на кровати: купальники-бикини, шорты, сарафаны, Мия на громкой связи весь это время выносила вердикты.

Именно карточка с расписанием остановила её — строчка о капитанском гала-вечере, официальная одежда. Она принесла её к двери моего кабинета и стояла, протягивая её мне, будто я знал, что с этим делать. У неё никогда в жизни не было настоящего платья, и оно никогда не было нужно. Я сказал, чтобы она не переживала: корабль — это плавучий торговый центр, мы найдём ей что-нибудь на борту. Она вернулась к сборам довольная, а я посидел минуту после того, как она ушла, и подумал об этом поручении — мы вдвоём, примерочная, задвинутая шторка, неделя в открытом море, где никто нас не знает. То, чего можно ждать с нетерпением.

Две недели спустя корабль выглядел не столько судном, сколько зданием, вытолкнутым в море — шестнадцать палуб белой стали, отражающей солнце, стена, возвышающаяся над терминалом. Валери остановилась на середине трапа, чтобы сфотографировать для Мии весь этот невозможный размер. Ветер обогнул терминал и прижал её сарафан сзади, и я стоял на шаг позади и смотрел — изгиб её ягодиц, задняя сторона бёдер, маленькая ямочка у основания позвоночника — всё это прямо под тонким хлопком. Восемнадцать лет. На трапе, полном семей, никто и не взглянул дважды на отца, стоящего за своей девочкой.

Карл из регионального офиса был на несколько человек впереди с женой. Он обернулся, увидел нас и кивнул тем кивком, которым мужчина даёт понять — везучий, столько времени с дочерью, — и я ответил тем же и подумал о том, что бы он сделал, если бы мог заглянуть в мою голову. Скинул бы меня за борт, наверное. Его жена даже не стала бы ждать, пока он закончит.

Затем мы были на борту, нас поглотили ковёр, хром и фоновая музыка, член экипажа в белых перчатках указал нам путь по коридору, который был длиннее всей нашей улицы дома. Где-то под ногами уже начали работать двигатели. Через пару часов не будет ничего, кроме открытой воды во всех направлениях, и никакого пути обратно, и я почувствовал это так, как чувствуешь захлопывающуюся за спиной дверь. Я хотел, чтобы она захлопнулась.

Коридор сужался, чем дальше мы заходили, двери становились ближе друг к другу, номера росли. Я нашёл нашу, приложил ключ-карту, и я точно знал, что находится по ту сторону, — я открыл её и отступил, пропуская её вперёд, чтобы видеть, как она это обнаружит.

Она сделала три шага в комнату и остановилась.

Каюта с балконом, шторы раздвинуты, открывая квадрат ослепительного моря, всё в ней маленькое и аккуратное — и одна кровать. Широкая, уже приготовленная на вечер, по шоколадной конфете на каждой из двух подушек. Приготовленная для пары, потому что пара её и забронировала.

«Пап». — Она смотрела на кровать. «Там... там одна кровать».

«Её забронировали ещё зимой. Для меня и твоей мамы». — Я занёс сумки и поставил их так, будто это было само собой разумеющимся. «Каюта для пар. Это входило в стоимость билета».

«То есть где я...» — Она медленно повернулась, теперь уже по-настоящему осматриваясь, оглядывая всю эту маленькую коробочку комнаты, как будто искала вторую кровать, которая должна быть где-то, но которой нет. Кресло. Полоска пола. Диван, слишком короткий, чтобы называться таковым. «Где спишь ты?»

Она нашла маленькую ламинированную карточку каюты на тумбочке, прежде чем я успел её остановить — план палубы, мелкий шрифт, который никто не читает, — и провела пальцем вниз, выискивая выход, который, как она уже наполовину понимала, отсутствовал. «Разве их нельзя раздвинуть? Некоторые из них — это две сдвинутые кровати, я видела...»

«Не в этой категории. Цельная, прикручена к палубе — на карточке написано, посмотри сама». — Я сказал это легко, констатируя факт, и уже копался в своём чемодане. «И места для раскладушки не останется, как только откроешь тот шкаф».

«Это большая кровать. Больше, чем дома». — Я сказал это, не поднимая глаз, неторопливо. «У каждого будет своя сторона, и мы даже не заметим присутствия друг друга». Я поднял глаза и нацепил своё ласковое, усталое, безобидное лицо — папино лицо. «Если только ты не предпочитаешь, чтобы я двенадцать ночей спал в ванне».

Она не засмеялась. Она стояла посередине маленькой комнаты, скрестив руки на груди — то, что она делала неосознанно, — и я мог видеть, как она перебирает все варианты и не находит ни одной зацепки, которую можно было бы оспорить, — потому что она сама упросилась поехать, и ей некуда было деться, а за окном терминал уже уплывал назад. Восемнадцать лет, осознающая слишком поздно, насколько маленькой оказалась комната, в которую она напросилась.

«Наверное», — сказала она, обращаясь к ковру.

Я оставил это как есть и вернулся к своим рубашкам, чтобы она не чувствовала моего взгляда, пока будет свыкаться с этим. Но я отдал бы хорошие деньги, чтобы продолжать смотреть. Она подошла к балконной двери и встала ко мне спиной, солнце снова просвечивало сквозь тонкое платье, последние клочки суши уплывали назад за стеклом. Позади меня стояла кровать с двумя маленькими шоколадками и одной широкой серединой, которая никому не принадлежала. Двенадцать ночей её дыхания в трёх футах от меня в темноте. Я отвернулся и зарылся руками в чемодан, прежде чем перед моих шорт выдал меня.

У компании был постоянный столик в главном обеденном зале, вторая смена, большой круглый под одной из люстр, с именем нашего отдела на маленькой карточке, которая метрдотелю была не нужна. К тому моменту, как мы его нашли, половина уже была занята и на три бокала впереди, и была пауза — я видел, как она прокатилась по всему столу, — когда каждый из них заметил, что я пришёл без жены. Я привёл девушку в летнем платье, с волосами, заколотыми на затылке для этого случая, сидящую прямо, со скрещёнными на талии руками.

«Это моя дочь, Валери». — Я положил руку на спинку её стула, когда она садилась, и задержал её на мгновение дольше, чем требовалось, чтобы помочь ей сесть, и позволил им всем смотреть. «Бренду загрузили на процесс. Валери вызвалась, чтобы билет не пропал».

«Ну и везунчик же ты», — сказала женщина напротив — Диана из бухгалтерии, громкий смех, глубокое декольте и манера подаваться вперёд над бокалом, выставляя напоказ многое из себя. Она сказала это мне, а не Валери. «Целых две недели с папой. Я свою в этом возрасте из комнаты не выманивала». Она задержала взгляд на мне на мгновение дольше, чем по-дружески. «Но тебе придётся давать и нам себя одолжить. Нельзя держать всех хороших при себе».

Я выдал Диане лёгкий смех, которого она ждала, и ничего больше, но я не пропустил того, что произошло слева от меня. Челюсть Валери сжалась. Едва заметно — напрягся уголок губ, взгляд метнулся к декольте Дианы и обратно, — но это было, и я отметил это, тепло, как монетку, найденную на земле. У неё не было слов для того, почему чужая женщина, наклоняющаяся к её отцу, вызывает у неё раздражение. У меня они были. Я годами был первым мужчиной, который замечал её — ещё до того, как какой-либо мальчик в школе заметил, до того, как она сама поняла, что хочет быть замеченной, — и вот оно, приносит плоды.

Жена Карла спросила её обычное — сколько лет, какой класс, не здорово ли быть здесь со взрослыми, — и Валери отвечала так, как отвечала на всё в последнее время, с высоко поднятой головой, изображая женщину вдвое старше себя, тщательно себя контролируя. Ужины из шести блюд не были обычным делом у нас дома — во вторник вечером у нас было то, что я пожарил на гриле, — но она разобралась, какая вилка для чего, уже ко второму блюду, и теперь имела своё мнение о закусках, которых никогда не пробовала до сегодняшнего вечера.

И когда что-то вызывало у неё настоящий смех, она быстро ловила себя и превращала его в улыбку с закрытым ртом, прикрываясь ладонью, потому что ей поставили брекеты весной, и она ещё не смирилась с ними — полный рот металла, который она держала за губами, словно это было единственное доказательство, способное разрушить весь её образ взрослой. Это могло. Она так старалась казаться двадцатипятилетней, что это разбило бы сердце более мягкому мужчине. Моё было не в этом. Моё было совсем в другом месте, под скатертью, где она его скрывала.

Когда подошёл сомелье, я заказал бутылку красного и, когда он наполнил мой бокал, наклонил горлышко к её бокалу, вопросительно приподняв брови. Он посмотрел на неё, на меня — и мужчина не спорит с платящим гостем насчёт его собственной дочери за его собственным корпоративным столом. Он налил ей на два пальца. Никто за столом даже не обернулся — половина из них сами родители, все в отпуске, а девушка, которая пробует вино за ужином рядом с отцом, — самое обычное дело в мире. Я мог сделать это прямо на глазах у всех, потому что на глазах у всех никто не смотрит.

Она выпрямилась на полдюйма, как только перед ней оказался бокал, и бросила на меня быстрый, восхищённый взгляд через стол, как будто её только что посвятили во что-то, что остальным детям её возраста недоступно. Она пила слишком быстро, как дети, стремясь к взрослому ощущению, а не к вкусу, и к горячему её щёки порозовели, и смех стал на полшага свободнее, и я долил ей, когда шум за столом был достаточно громким, чтобы скрыть наливание.

К десерту она забыла держать руки скрещёнными. Она откинулась на спинку стула, раскрасневшаяся и расслабленная, рассказывала жене Карла что-то руками, вырез платья мягко раскрывался при каждом движении, и стол потеплел к ней так, как теплеет к красивой девушке, которая хорошо проводит время. Я сидел и впитывал это вместе с вином, единственный, кто знал, что я лил в её бокал, чтобы добиться такой расслабленности.

Целый стол моих коллег, и ни один из них не видел ничего, кроме хорошего отца и девушки, которая хорошо проводит время.

Я позволил своему взгляду скользнуть по залу, как я делаю в любой толпе — старая привычка: кто здесь, кто за кем наблюдает. Вторая смена заполнила все столы под люстрами, в основном семьи, вино делало с ними то же, что делало с моей собственной.

За несколько столов, под табличкой какого-то другого отдела, сидел крупный светловолосый мужчина с девушкой, которая, должно быть, была его дочерью — такого же светлого цвета, восемнадцать, может, девятнадцать, летнее платье, ковыряла еду на тарелке, с которой не ела. Никого из знакомых, эта поездка собрала людей из офисов, с которыми у меня никогда не было причин пересекаться. Я не смог бы сказать, что именно привлекло моё внимание к ним. Ничего, чему я мог бы дать имя. Он наклонился и что-то сказал, она засмеялась по команде — красивым плоским смехом, за которым ничего не было, и он смотрел на её рот, когда она смеялась, на мгновение дольше, чем смотрит отец, и она позволяла на себя смотреть, как будто перестала это чувствовать давным-давно.

Затем официант пересёк линию между нами, и я вернулся к своему столу и своей девочке, и забыл о них двоих, прежде чем убрали тарелки.

В каюте в полночь остались только гул двигателей и чёрная вода, скользящая за балконным стеклом, и маленькая прикроватная лампа, дающая ровно столько света, чтобы можно было двигаться. Комната была меньше, чем днём. Одна кровать занимала центр, как факт, который нельзя обойти.

Она переоделась в ванной с закрытой дверью и вышла в ночной рубашке — в одной из тех тонких хлопковых, в которых ходила дома, босиком, с распущенными и расчёсанными волосами, руки по привычке скрещены на груди. Она заняла дальнюю сторону без напоминаний, сторону у стены, и легла на самый край, натянув одеяло до подбородка, настолько узко, насколько девушка может себя сделать.

Я зашёл в ванную и вышел так, как сплю — голый, как обычно сплю каждую ночь за дверью, которая дома всегда была закрыта. Здесь двери не было. Я знал это ещё в терминале, с ключ-картой в руке, и держал это при себе.

Она посмотрела. Лампа горела, и я пересёк шесть футов открытого пространства полностью обнажённым, и её глаза мгновенно устремились туда, как смотрят на то, что только что их испугало, — доля секунды, не больше. Затем из её горла вырвался маленький звук, и она резко повернулась к стене, натянув одеяло на плечо.

«Пап, ты же... ты голый... можно не...»

«Я так сплю, милая. Ты знаешь это с шести лет». — Я сказал это легко, беззаботно, потянувшись к лампе. «Я не собираюсь лежать здесь, задыхаясь в одежде, которую никогда не ношу, только потому, что ты решила поехать в рабочую поездку. Отвернись к стене и спи. Ты и не заметишь, что я здесь».

Прежде чем погасить свет, я позволил своим глазам задержаться там, где её не решились остаться, — одеяло плотно облегало изгиб её бедра и длинную линию ног, открытая шея под свободными прядями волос, одна ступня, высунувшаяся из-под одеяла в ногах. Она лежала неподвижно, лицом к стене, и не знала. Затем я выключил лампу, и наступила полная темнота.

Я лёг позади неё на своей половине матраса, на спину, и не прикасался к ней. Не в первую ночь. Я лежал с эрекцией, прижатой к животу, и слушал, как её дыхание притворяется спокойным, достаточно близко, чтобы тепло от её спины доходило через прохладную полосу простыни между нами, достаточно близко, чтобы чувствовать запах кокоса в её волосах и под ним — тёплый хлебный запах спящей девушки.

Каждый раз, когда корабль качало, матрас наклонял её на дюйм к середине, и она ловила себя и отодвигалась обратно к стене, всю ночь, этот медленный прилив и отлив, она приближалась ко мне и отступала. Я мог бы закрыть расстояние одной рукой. Я лежал неподвижно, сплетя руки на груди, и позволял желанию стоять и мерить шагами комнату.

«Легко, — сказал я ему беззвучно. — Двенадцать ночей. Нам некуда спешить, и ей некуда деться». За стеклом не было ни огонька ни в одном направлении, ни одного, только чёрная вода, и я лежал в ней, пока моя дочь, тёплая и бодрствующая, притворялась спящей в нескольких дюймах от меня, и я никуда не торопился.