Кабинет оказался просторным — намного больше, чем можно было предположить, глядя на скромную дверь с матовым стеклом. Приглушённый тёплый свет лился с потолка, но не резал глаза, а мягко обволакивал пространство, как будто в комнате горели свечи. Елене отчего-то вспомнилась их спальня с единственной лампой на тумбочке, и это сравнение кольнуло её: там было тесно и душно от недосказанности, а здесь — просторно и стерильно, но тоже пусто. Вдоль одной стены тянулась широкая кушетка, покрытая одноразовой простынёй нежно-голубого цвета, которая при каждом движении тихо шуршала, как сухая трава. Напротив неё — небольшой столик с какими-то приборами, упаковками перчаток и прозрачными флаконами, и Елена поймала себя на том, что разглядывает эти предметы, пытаясь угадать, какой из них причинит ей боль. На другой стене висело зеркало в полный рост, обрамлённое тонкой металлической рамой. Оно отражало комнату, и от этого пространство казалось ещё больше, но вместе с тем она видела в нём и себя — испуганную, бледную, с застывшим лицом. В углу стояла стойка с полотенцами и белым халатом на вешалке, и этот халат напомнил ей о врачах, которых она боялась с детства.

В воздухе витал тот же запах, что и в холле, — смесь эфирных масел, чистого белья и чего-то сладковато-травяного. Но здесь к нему примешивался едва уловимый аромат медицинского спирта и свежераспакованного пластика. Елене показалось, что в кабинете пахнет одновременно стерильно и уютно, и это сочетание немного сбивало с толку, как если бы её попросили раздеться в церкви.

Девушка, которая привела её, — та самая Ирина, что разговаривала с ними в холле, — остановилась у кушетки и повернулась к Елене с мягкой, ободряющей улыбкой, от которой у Елены почему-то засосало под ложечкой. Улыбка была слишком понимающей, слишком спокойной, будто Ирина уже знала, что Елена сейчас чувствует.

— Вот здесь вы можете раздеться. Пожалуйста, снимите с себя всю одежду ниже пояса, включая бельё. Верх можете оставить, если хотите, но для удобства я бы рекомендовала снять и платье тоже. Вот вам одноразовая накидка, если будет прохладно. Врач подойдёт через пару минут. Он всё объяснит и ответит на вопросы.

Елена кивнула, чувствуя, как горло сдавило, будто на него накинули удавку. Она не могла произнести ни слова, только смотрела на Ирину, пока та не отвела взгляд. Ирина указала на небольшой пуфик у стены, где лежала сложенная простыня, и на крючок для одежды, и Елене показалось, что этот пуфик стоит там специально для таких, как она, — для тех, кто боится раздеться.

— Располагайтесь. Если что-то понадобится, нажмите кнопку на столике — я услышу. И, пожалуйста, не стесняйтесь. Мы здесь каждый день работаем, для нас это обычная процедура. Для вас, наверное, в первый раз, но всё пройдёт хорошо.

"Для вас это обычная процедура, — мысленно повторила Елена. — А для меня — пытка, на которую я сама себя обрекла". Ирина ещё раз улыбнулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине, и Елена осталась одна, наедине со своим отражением в зеркале и с собственным страхом, который вдруг стал осязаемым.

Несколько секунд она стояла неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, которое сбивалось, как у загнанного зверька. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый воздух. Она медленно оглядела комнату ещё раз, словно искала, куда можно сбежать, но бежать было некуда. Дверь закрыта, окно зашторено плотными жалюзи, и даже если бы она захотела выпрыгнуть, то разбилась бы о решётку. Только она, кушетка, зеркало и неизбежность, которая нависала над ней, как грозовая туча.

Елена подошла к крючку, повесила сумку, и ей вдруг вспомнилось, как утром она выбирала это бельё — бежевое, простое, "чтобы не выглядело вызывающе". Идиотка. Кого она хотела обмануть? Что её трусы будут кого-то волновать? Здесь всем плевать, а её тело — всего лишь рабочая поверхность, как стол у хирурга. Она сняла кардиган, аккуратно сложила его на пуфик, и пальцы дрожали так, что она едва не уронила его на пол. Потянула вниз молнию на платье — та поддалась с тихим шелестом, и этот звук показался ей оглушительным. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам, и Елена осталась стоять в одном белье, чувствуя, как воздух касается обнажённых плеч. Она перешагнула через платье, подняла его и повесила на плечики, стараясь не смотреть на своё отражение, но всё же бросила быстрый взгляд. Из зеркала на неё смотрела женщина с растрёпанными волосами и лихорадочным румянцем на щеках, и Елена не узнала её.

Она оглянулась на зеркало. Отражение показалось чужим: высокая молодая женщина с раскрасневшимися щеками, взлохмаченными волосами и испуганными глазами, в которых плескалось что-то тёмное. Елена смотрела на себя и не узнавала. Та женщина, что смотрела из зеркала, выглядела уязвимой и одновременно решительной, как будто стояла на краю обрыва и вот-вот должна была шагнуть в пустоту. И Елена вдруг поняла, что та женщина — это она, но другая, та, которую она прятала все эти годы за фартуком домохозяйки и вежливыми улыбками.

Она глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, затем сняла лифчик. Грудь освободилась, кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха, и соски сжались в тугие горошины. Елена обхватила себя руками, потирая плечи, и на мгновение замерла, чувствуя, как собственное тело предаёт её — оно отвечало на холод возбуждением, а не страхом. Затем стянула трусики, медленно, словно оттягивая неизбежное, и они повисли на её бёдрах, обнажая тёмный треугольник волос, который она так ненавидела. Наконец они упали на пол, и Елена наклонилась, подняла их и положила поверх платья, стараясь не думать о том, что через несколько минут кто-то увидит её там, где она сама почти не смотрела.

Теперь она была полностью обнажена. Ей стало холодно и одновременно жарко, как в лихорадке. Стыд накатил волной, залив лицо краской, и она почувствовала, как горят уши и шея. Быстро взяла простыню, которую оставила Ирина, и обернула вокруг себя, как полотенце, прикрываясь от собственного отражения. Но тут же поняла, что всё равно придётся лечь и открыться, и эта мысль отозвалась тупой болью внизу живота. Вздохнула и села на край кушетки, чувствуя, как шуршит одноразовая простыня под её голыми ягодицами.

Кушетка оказалась неожиданно удобной — упругая, но мягкая, с небольшим подъёмом у изголовья, и Елена, лёжа на ней, вдруг подумала, что именно на таких кушетках рождаются стоны, которые они слышали в холле. Она легла на спину, ноги вытянула, простыню натянула до пояса, прикрывая бёдра, но знала, что это лишь временная защита, что скоро и её уберут, и тогда останется только её обнажённое тело под чужим взглядом.

В кабинете было тихо, только слышно было, как где-то далеко, за стеной, играет та самая низкая музыка без слов, и здесь она звучала приглушённо, как из-под воды. Елена закрыла глаза и попыталась дышать ровно, но получалось плохо. Каждый вдох давался с усилием, как будто воздух стал густым, как кисель.

Она вдруг вспомнила, как Артём смотрел на ту блондинку, как у него горели уши, и от этой памяти её бросило в жар. "Почему я никогда не могла так смотреть? — подумала она. — Почему я не могу быть такой раскрепощённой?" И тут же одёрнула себя: "Потому что тебя так воспитали, дура. Потому что тебе всегда говорили, что твоё тело — это грязь".

Она думала о том, как всё это началось. Психолог, визитка, разговор с Артёмом, его потрясённое лицо, когда она призналась, что почти никогда не кончает. И вот она здесь, обнажённая, в незнакомом кабинете, ждёт человека, который будет касаться её там, где она сама себя почти не трогала, где только недавно перестала чувствовать себя грязной.

От этой мысли внутри всё сжалось в тугой комок, но вместе с тем что-то ещё — едва уловимое, тёмное — шевельнулось внизу живота, как зверь, проснувшийся от долгой спячки. Она не хотела признавать это, но это было возбуждение. Запретное, нелогичное, но такое же реальное, как холодок на коже. И от этого признания ей стало ещё страшнее, потому что она вдруг поняла: возможно, именно за этим она и пришла сюда — не только чтобы избавиться от волос, но чтобы почувствовать хоть что-то, даже если это "что-то" будет страхом пополам с похотью.

Прошло, наверное, две или три минуты. Для Елены они растянулись в вечность, и она уже начала подумывать, не сбежать ли, не натянуть ли обратно платье и не вылететь из этого салона, как ошпаренная. Но тут дверь открылась, и она вздрогнула, инстинктивно натянув простыню выше, до самой груди, как будто это могло её защитить.

Вошёл мужчина. Высокий, лет тридцати пяти, с короткими тёмными волосами и аккуратной щетиной, которая придавала его лицу мужественность, но не грубость — так, наверное, выглядели бы герои её любимых сериалов, если бы снимались в медицинской драме. На нём был белый халат, надетый поверх тёмных брюк и светлой рубашки, отглаженный так, что ни единой складки, и Елена невольно подумала о том, как Артём вечно ходил в мятой футболке, которую не гладил неделями.

В руке он держал планшет, и пальцы его были длинными, с аккуратными ногтями. Глаза у него были спокойные, серо-голубые, внимательные, и он посмотрел на Елену без тени смущения или неловкости — так, как врач смотрит на пациента, как на объект, как на задачу. Но именно от этого взгляда ей стало вдруг так беззащитно, что захотелось натянуть простыню до самого подбородка.

— Здравствуйте, Елена. Меня зовут Дмитрий Валентинович. Я врач-косметолог, проведу вам процедуру. Вы не против, если я присяду?

Голос его был ровным, глубоким, с лёгкой хрипотцой, как у курильщика, и этот голос почему-то вызывал у неё ассоциации с дорогим коньяком и ночными разговорами на кухне. Он не ждал ответа, просто взял стул с колёсиками, стоявший у стены, и подкатил его к кушетке, и этот звук колёсиков по полу показался Елене оглушительным. Сел, положил планшет на колени, и она вдруг заметила, что у него очень спокойные руки — такие, какими хочется, чтобы тебя касались.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, и от этого взгляда ей захотелось спрятаться, но она заставила себя не отводить глаза.

— Немного нервничаю, — честно ответила Елена, и голос её прозвучал тише, чем она хотела, почти как мышиный писк.

— Это нормально. Почти все нервничают в первый раз. Но уверяю вас, процедура не такая страшная, как кажется. Мы используем современный лазер с охлаждением, так что болевые ощущения минимальны. Главное — расслабиться и довериться мне. Вы сможете?

Он улыбнулся уголками губ, и от этой улыбки Елене стало чуть легче, но одновременно и тревожнее, потому что в этой улыбке было слишком много уверенности. Она кивнула, хотя внутри всё кричало: «Блядь, зачем я здесь?»

— Хорошо. Прежде чем начать, мне нужно провести осмотр, чтобы определить тип волос, их плотность, чувствительность кожи. Это займёт несколько минут. Вы не будете против?

Он спросил это так, будто у неё был выбор, будто она могла сказать «нет» и всё бы закончилось.

— Нет, — выдохнула она, и это слово вырвалось само, как будто её рот жил отдельной жизнью. В голове мелькнула мысль: «А что бы сделал Артём, если бы я сейчас встала и ушла? Наверное, просто пошёл бы за мной». И от этой мысли стало ещё горше.

Дмитрий Валентинович отложил планшет, встал и подошёл к столику, и Елена проводила его взглядом, цепляясь за каждое движение, как утопающий за соломинку. Достал из коробки пару тонких нитриловых перчаток, надел их, и звук натягивающейся резины был тихим, но в тишине кабинета показался оглушительным, как выстрел.

Елена сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Ей вдруг вспомнилось, как Артём вчера мыл руки перед ужином, и этот звук тоже раздражал её, но сейчас она бы отдала что угодно, чтобы услышать его вместо этого.

Врач включил лампу, прикреплённую к кушетке, и она загорелась ярким, но мягким светом, направленным вниз, прямо на её сжатые бёдра. Затем он вернулся к Елене, и она почувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.

— Сейчас я попрошу вас раздвинуть ноги и согнуть их в коленях, ступни поставить на кушетку. Это стандартное положение для осмотра и процедуры. Постарайтесь расслабиться. Если будет неудобно, скажите.

Елена замерла. Момент, которого она так боялась, настал, и внутри всё оборвалось, как лифт, сорвавшийся с тросов. Она медленно согнула ноги в коленях, но простыню не убрала, вцепившись в неё, как в последнюю защиту. Дмитрий Валентинович заметил её замешательство, и в его глазах промелькнуло что-то вроде понимания, но без снисходительности.

— Простыню можно оставить, пока я не попрошу. Но для осмотра мне нужно будет её приподнять. Вы готовы?

— Да, — произнесла она почти шёпотом, и это «да» прозвучало как капитуляция.

Врач взял край простыни и аккуратно откинул его, открывая её бёдра и живот, и Елена почувствовала, как прохладный воздух коснулся кожи, а по телу снова побежали мурашки, но уже не от холода, а от страха. Она инстинктивно сжала ноги, сведя колени, как будто это могло остановить неизбежное, но Дмитрий Валентинович мягко положил ладонь на её колено, и это прикосновение обожгло сквозь тонкую перчатку.

— Тише. Я просто осмотрю. Ничего страшного. Вы в безопасности.

Его рука была тёплой даже через перчатку, и Елена заставила себя развести колени, чувствуя, как внутри всё дрожит. Врач наклонился, его лицо оказалось совсем близко к её интимной зоне, и ей стало так невыносимо стыдно, что она отвернула голову к стене и зажмурилась, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны. «Господи, — пронеслось в голове, — если бы мама меня сейчас видела, она бы умерла от стыда». И от этой мысли ей стало ещё тошнотворнее.

— Дышите ровно, — сказал он спокойно, и его голос подействовал на неё, как холодная вода на горящую кожу. — Сейчас я проведу визуальный осмотр. Это быстро.

Он осторожно развёл её ноги чуть шире, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, не задевая самого сокровенного, но достаточно близко, чтобы Елена почувствовала его прикосновение. Кожа под перчатками была горячей, и каждое касание отдавалось электрическим разрядом, заставляя её вздрагивать. Ей было стыдно, но где-то глубоко, под слоями стыда, поднималась волна чего-то тёмного, что она отказывалась называть.

— Так, — произнёс он задумчиво, и его голос прозвучал буднично, как будто он комментировал погоду. — Волосы густые, жёсткие. Тип — третий по Фитцпатрику. Лазер справится хорошо. Здесь кожа чувствительная, но не критично. А вот здесь, — его палец скользнул чуть ближе к складке, и Елена почувствовала, как мускулы на ногах напряглись, — кожа тоньше, может быть более острое ощущение. Но терпимо.

Елена закусила губу, чтобы не застонать — не от боли, а от этого невыносимого сочетания стыда и какого-то дикого, животного возбуждения. Это было не больно, но само осознание того, что чужой мужчина рассматривает её, раздвигает её, трогает там, где она сама боялась прикасаться, — вызывало бурю эмоций. Стыд смешивался с щекочущим, нарастающим теплом между ног, и она ненавидела себя за это, за то, что её тело предаёт её, отвечая на эти прикосновения. «Блядь, что со мной не так?» — мелькнуло в голове, но она лишь сильнее сжала зубы.

— Здесь гуще, — продолжал врач, не замечая или делая вид, что не замечает её состояния, и от этого его профессионализм казался ей почти садистским. — Понадобится несколько сеансов для полного удаления. Но уже после первого раза будет заметный эффект. Вы делали раньше депиляцию?

— Нет, — выдавила Елена, и голос её был хриплым, как будто она кричала. — Только по краю, летом. Сама, бритвой.

— Понятно. Тогда начнём с внешней зоны, а затем перейдём к более интимным участкам. Если будет больно, скажите, я уменьшу мощность или сделаю паузу. Не нужно терпеть.

Он говорил это так спокойно, что Елене захотелось рассмеяться. Терпеть она умела. Она всю жизнь только и делала, что терпела — скуку, неудовлетворённость, молчание в спальне, и теперь вот — этот осмотр.

Он убрал руку и откинулся на стуле, и Елена выдохнула, но облегчение было недолгим, как передышка между схватками. Врач встал и подошёл к столику, начал что-то настраивать, и она услышала тихие щелчки кнопок, от которых по спине снова побежали мурашки. Ей вдруг захотелось, чтобы Артём был рядом, держал её за руку, как она просила. Но он сидел в холле, наверное, листая журнал, и не знал, что она тут чувствует.

— Хотите чай или воду? — спросил он, не оборачиваясь, и от этой обыденности вопроса ей стало ещё более неловко, как будто она не лежала тут с раздвинутыми ногами, а пришла на обычный приём. — Процедура длительная, минут сорок-час. Лучше, если вы будете чувствовать себя комфортно.

— Воду, пожалуйста, — проговорила Елена, и голос её сорвался.

Врач налил стакан из кулера, стоявшего в углу, и подал ей, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Елена приподнялась на локтях, сделала несколько глотков, но вода показалась ей безвкусной, как всё в последнее время. Она вернула стакан, и Дмитрий Валентинович поставил его на столик, снова сев на свой стул.

— Сейчас я включу музыку, если вы не против. Она помогает расслабиться, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала эта пугающая уверенность.

Он нажал кнопку на пульте, и из скрытых динамиков зазвучала та же мелодия, что и в холле, но тише, почти как фон, как шёпот. Елена кивнула, чувствуя, как музыка обволакивает её, но не приносит облегчения.

— Спасибо, — прошептала она, и это слово прозвучало глупо в её собственных ушах.

— Тогда начнём, — произнёс он, и Елена почувствовала, как внутри всё замерло. — Я нанесу на кожу охлаждающий гель. Это снизит чувствительность. Но если вдруг станет слишком холодно или неприятно, сразу говорите.

Он потянулся к столику, и Елена услышала, как открывается крышка какого-то флакона. В воздухе запахло чем-то ментоловым, и от этого запаха у неё закружилась голова. Она закрыла глаза, представляя, как холодный гель коснётся её разгорячённой кожи, и от этого предвкушения её бросило в жар. «Господи, только бы не кончить», — подумала она, и тут же ужаснулась этой мысли.

Он достал тюбик с гелем, и Елена услышала, как пластик тихо хрустнул под его пальцами — звук, который почему-то напомнил ей, как Артём открывал кетчуп на их кухне, и от этого сравнения ей стало ещё тошнее. Выдавил немного на ладонь, и гель лёг полупрозрачной лужицей на его перчатке. Когда он начал наносить его на её лобок, Елена вздрогнула — не только от холода, но от того, насколько интимным было это прикосновение, несмотря на медицинскую отстранённость.

Врач распределял его круговыми движениями, захватывая всё больше площади, и каждый его палец оставлял после себя ледяной след, от которого кожа сжималась. Это была не просто подготовка к процедуре — это было первое за долгое время прикосновение мужчины к её телу, которое не было механическим, как у Артёма.

Елена лежала, затаив дыхание, и чувствовала, как её тело предаёт её снова: соски затвердели, вдавившись в сжатые руки, которыми она обнимала себя за плечи, дыхание участилось, а между ног стало предательски влажно. Она мысленно молилась, чтобы он не заметил, но в то же время какая-то тёмная часть её хотела, чтобы заметил. «Блядь, что со мной? — крутилось в голове. — Я же замужем. Я же люблю Артёма. Или уже нет?» Она зажмурилась, стараясь отогнать эти мысли, но его пальцы продолжали скользить, и каждая секунда этого касания отдавалась пульсацией в клиторе.

Но Дмитрий Валентинович был профессионалом до мозга костей, и это пугало её больше всего. Его движения оставались точными и отстранёнными, как у часовщика, собирающего механизм. Он не смотрел ей в лицо, полностью сосредоточившись на работе, и от этого Елена чувствовала себя не женщиной, а поверхностью, которую нужно обработать. И всё же, когда он заговорил, его голос прозвучал почти интимно:

— Гель быстро впитывается. Сейчас начну с внешней стороны бёдер. Импульсы короткие, вы почувствуете лёгкое покалывание и тепло.

Он произносил это так буднично, как Артём рассказывал про новые счета за коммуналку, и от этого контраста между обыденностью слов и возбуждением, которое разгоралось в ней, Елене захотелось провалиться сквозь кушетку.

Елена кивнула, хотя он не видел, потому что не могла выдавить ни слова — в горле стоял ком. Раздался первый щелчок аппарата, и по коже пробежала короткая вспышка тепла, как будто кто-то прижал к бедру горячую монетку. Это было похоже на лёгкий укол, но не больно, скорее неожиданно, и Елена непроизвольно дёрнулась, сжав бёдра. Дмитрий Валентинович мгновенно остановился.

— Терпимо? — спросил он, и в его голосе не было ни капли раздражения, только спокойное внимание.

— Да, — ответила она, и это «да» вышло хриплым, как после долгого молчания. Ей вдруг стало стыдно за свою реакцию, за то, что она так очевидно нервничает, как девственница, хотя ей двадцать семь и у неё есть муж, с которым она спит по расписанию.

Он продолжил, и каждый импульс сопровождался тихим гулом, который отдавался у неё в зубах, и ощущением, будто к коже прижимают раскалённую иглу. Но боль быстро уходила, сменяясь теплом, которое растекалось по коже, как разлитое вино. Постепенно Елена начала привыкать, и её тело, измученное напряжением, само стало расслабляться.

Она опустила плечи, которые до этого были поджаты к ушам, закрыла глаза, и музыка, лившаяся из скрытых динамиков, обволокла её, как тёплое одеяло. Гель холодил, лазер согревал, и этот контраст создавал странное, почти эротическое ощущение, от которого по телу расходились волны. Она поймала себя на том, что дышит глубже, а бёдра её сами собой разошлись чуть шире, приглашая прикосновения. «Господи, — пронеслось в голове, — я же как кошка, которая подставляет живот». И тут же отогнала эту мысль, запрещая себе думать о том, что возбуждается от рук чужого мужчины.

— Вот так, — похвалил Дмитрий Валентинович, и от этой похвалы Елене стало одновременно приятно и неловко, как если бы учитель похвалил её за правильно решённую задачу. — Вы молодец. У вас хорошая кожа, реакция минимальная. Сейчас перейду на внутреннюю сторону бедра.

Его рука коснулась её бедра, отводя его в сторону, и от этого простого, но уверенного движения у Елены перехватило дыхание. Она почувствовала, как его пальцы, обтянутые тонкой резиной, проходятся по нежной коже, чуть выше колена, и не смогла сдержать лёгкого вздоха, который вырвался сам, как стон. Врач не обратил внимания, или сделал вид, что не обратил, и продолжил готовить кожу к следующему участку. Её клитор запульсировал, а внизу живота разлилось тепло, такое знакомое, но такое давно забытое в их с Артёмом спальне.

— Здесь волосы мягче, но кожа чувствительнее, — произнёс он, и его голос стал ниже, как будто он рассказывал ей секрет. — Скажите, если будет щекотно или больно.

— Хорошо, — прошептала она, но в этом «хорошо» было больше согласия на всё, чем она сама хотела признать. Ей вдруг вспомнилось, как она вчера вечером лежала рядом с Артёмом и думала о том, что их секс давно стал механическим, как стиральная машина. А теперь она лежит здесь, с раздвинутыми ногами, и мечтает, чтобы его пальцы поднялись выше, туда, где уже всё намокло.

Лазер снова защёлкал, и теперь тепло ощущалось острее, как будто кто-то проводил по её коже раскалённым пёрышком. Но это было терпимо, даже приятно. Елена ощущала, как с каждым импульсом что-то внутри неё ослабевает, как будто вместе с волосками уходил и какой-то невидимый барьер, который она сама воздвигла между собой и собственным телом.

Она уже не думала о том, что лежит обнажённая перед мужчиной, как в порнофильме, который она однажды случайно увидела в телефоне Артёма. Вместо этого она сконцентрировалась на ощущениях — на тепле, на музыке, на запахе геля, который теперь казался ей почти приятным, и на том, как влажно стало между ног, словно её тело готовилось к чему-то, чего она сама боялась признать.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач через несколько минут, и его голос прозвучал так близко, что Елена вздрогнула.

— Странно, — призналась она, и это было правдой: ей было одновременно стыдно, возбуждённо и немного пусто. — Думала, будет хуже.

— Это хороший знак. Значит, вы расслабляетесь. Многие пациентки говорят, что процедура даже расслабляет. Некоторые даже засыпают, — сказал он, и в его голосе не было и тени насмешки.

Елена усмехнулась, но улыбка вышла кривой.

— Вряд ли я усну. Слишком много мыслей.

— Ну, это не обязательно, — улыбнулся он в ответ, и в этой улыбке ей почудилось что-то заговорщическое. — Главное, чтобы вы не испытывали дискомфорта. Сейчас перейдём на лобок. Здесь волосы самые густые, потребуется больше импульсов.

Он произнёс «лобок» так буднично, как говорят «коленка» или «локоть», и Елене стало ещё более неловко, потому что для неё это слово было почти ругательным.

Он нанёс ещё геля, на этот раз прямо на лобковую зону, и его ладонь легла на неё, как тёплая тяжесть. Елена почувствовала, как её мышцы непроизвольно сжимаются, и врач на мгновение остановился, словно давая ей время привыкнуть.

— Всё в порядке? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, и от этого взгляда ей стало ещё жарче.

— Да, — выдохнула она, но голос предал её, сорвавшись. — Просто... щекотно.

— Понимаю. Постарайтесь расслабить мышцы таза. Если будете напряжены, ощущения могут быть острее, — его голос был обволакивающим, как музыка, и Елена невольно подчинилась, позволяя бёдрам раздвинуться чуть шире. Она представила, как Артём сидит в холле, наверное, листая этот дурацкий журнал, и от мысли, что он даже не догадывается, что с ней происходит, её захлестнуло горячей волной стыда пополам с возбуждением.

Елена попыталась выполнить его просьбу, но это было чертовски сложно, потому что каждый его палец, скользящий по коже, заставлял её вздрагивать. Он снова начал работать, и импульсы пошли один за другим, с каждым разом всё глубже отдаваясь внизу живота лёгкой судорогой. Елена закусила губу, чтобы не застонать.

Она чувствовала, как тепло распространяется по коже, как лазер выжигает волоски, оставляя после себя гладкость, и вместе с этим росло возбуждение — непрошеное, постыдное, но такое сильное, что она уже не могла его игнорировать. Её трусики, если бы они были на ней, давно бы промокли насквозь. Она чувствовала, как влагалище сжимается в пустоте, и от этого ей хотелось плакать и смеяться одновременно. «Это неправильно, — стучало в голове. — Это просто процедура. Он врач. Но почему тогда я так теку?»

— Немного осталось, — произнёс Дмитрий Валентинович, и его голос прозвучал как приговор. — Сейчас самый деликатный участок — половые губы и вокруг клитора. Здесь кожа очень чувствительная, поэтому я уменьшу мощность. Возможно, будет ощущение, будто вас слегка покалывает. Это нормально.

Он сделал паузу, и Елена услышала, как его стул скрипнул, когда он придвинулся ближе. В его руке что-то щёлкнуло — наверное, он менял насадку на лазере. Её сердце забилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Она знала, что сейчас произойдёт, и боялась этого, и ждала, как ждут неизбежного. Дмитрий Валентинович снова нанёс гель, но теперь уже на самые интимные участки, и его пальцы, раздвигая её половые губы, действовали так уверенно, будто он делал это тысячу раз. И возможно, так и было. Елена замерла, чувствуя, как его левая рука держит лазер, а правая, вместо того чтобы убраться, осталась там, между её ног, и начала медленно поглаживать её складки, как будто это было частью процедуры. Её дыхание остановилось.

«Что он делает?» — пронеслось в голове, но она не могла произнести ни слова. Врач, не меняя выражения лица, продолжал водить лазером по коже, а его другая рука тем временем круговыми движениями ласкала её клитор, уже набухший и пульсирующий. Елена чувствовала, как её влагалище сжимается, как по ногам течёт сок, и она стиснула зубы, чтобы не застонать. Стыд душил её, но возбуждение было сильнее. Она не подала вида, только сильнее вцепилась пальцами в края простыни, на которой лежала, и закатила глаза, молясь, чтобы это никогда не заканчивалось.

Елена замерла. Вот оно. То, чего она боялась и чего, как оказалось, ждала всё это время. Её сердце забилось так, что, казалось, было слышно в тишине кабинета, и она испугалась, что врач заметит этот бешеный ритм. Она открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать остатки самообладания, но мысли разбегались, как тараканы от света. «Блядь, что я делаю? — пронеслось в голове. — Артём сидит там, в холле, а я тут раздвигаю ноги перед чужим мужиком, и мне это нравится». От этой мысли стало ещё стыднее, но и ещё более возбуждающе.

— Хорошо, — прошептала она, и собственный голос показался ей голосом какой-то другой женщины, распутной и свободной, которой она никогда не была.

Врач нанёс гель на самые интимные места, и его пальцы, обтянутые тонкой резиной, двигались осторожно, но неизбежно касались её складок, раздвигая их, открывая доступ. Елена вздрогнула всем телом, когда его указательный палец скользнул по внутренней стороне половой губы — это было не грубо, но достаточно откровенно, чтобы по её телу прошла дрожь, а из груди вырвался сдавленный вздох, который она поспешила замаскировать под кашель. Она почувствовала, как внизу всё сжалось, а затем расслабилось, и по внутренней стороне бедра потекла тонкая струйка её собственного сока. «Господи, только не это», — мысленно взмолилась она, но тело не слушалось.

— Простите, но мне нужно раскрыть складку, чтобы обработать всю поверхность, — пояснил он ровным голосом, и в этом «простите» не было ни капли смущения, только констатация факта. — Могу я попросить вас помочь? Вы можете немного развести ноги шире.

Он говорил это так, будто просил передать ему соль за обедом, и от этого контраста между его профессиональным спокойствием и её внутренним пожаром Елене стало ещё невыносимее. Она не ответила, но послушно раздвинула колени ещё шире, чувствуя, как её бёдра дрожат от напряжения и возбуждения.

Елена не ответила, но послушно раздвинула колени ещё больше, и это движение отозвалось новой волной стыда и желания. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, как бабочка, приколотая булавкой к картону, но в то же время странно свободной, как будто с неё сняли не только одежду, но и все запреты, которые она таскала на себе годами.

Врач аккуратно развёл её половые губы пальцами, и холодный воздух коснулся самой нежной кожи, заставив её застонать — тихо, почти неслышно, но этот звук вырвался сам, и Елена испугалась его, прикусив губу до крови. Она молилась, чтобы он не услышал, но в то же время какая-то тёмная часть её хотела, чтобы он услышал, чтобы понял, что с ней происходит.

— Всё хорошо? — спросил он, не поднимая головы, но его голос прозвучал с той же интонацией, с какой спрашивают у ребёнка, не болит ли коленка после падения.

— Да, — выдохнула она, и это «да» было наполовину ложью, наполовину мольбой. — Просто... неожиданно.

— Понимаю. Это самая чувствительная зона. Я буду действовать быстро, — сказал он, и его левая рука с лазером уже была наготове, а правая, вместо того чтобы убраться, осталась на её промежности, медленно поглаживая разведённые половые губы, как будто разминая их перед процедурой. Елена почувствовала, как его большой палец проходится вдоль клитора, и её бёдра непроизвольно сжались, но он тут же мягко надавил на внутреннюю сторону бедра, разводя их снова.

— Не сжимайтесь, пожалуйста. Мне нужен доступ.

Он включил лазер, и первый импульс пришёлся прямо рядом с клитором, но Елена уже почти не различала границы между болью, теплом и удовольствием. Она дёрнулась, как от удара током, и этот разряд прошёл от точки соприкосновения вглубь тела, отозвавшись острой пульсацией внизу живота. Её бёдра снова сжались, но правая рука врача уже была там — он не убрал её, а продолжал поглаживать её складки, словно успокаивая разгорячённую плоть.

— Не сжимайтесь, пожалуйста, — повторил он, и его голос был всё так же ровен, но теперь в нём появилась нотка настойчивости. — Мне нужен доступ.

Елена разжала бёдра, чувствуя, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое, липкое. Она знала, что это не гель — это был её собственный сок, смешанный с потом и страхом. Ей стало стыдно до слёз, до тошноты, но она ничего не могла поделать.

Тело жило своей жизнью, и эта жизнь была яркой, пульсирующей, требующей выхода. Она вдруг вспомнила, как Артём однажды, после особенно неудачного секса, спросил её: «Ты вообще хоть раз кончала со мной?» — и она тогда соврала, что да. А теперь её тело готово было кончить от рук чужого мужчины, и от этого ей хотелось умереть и одновременно кричать от наслаждения.

Дмитрий Валентинович продолжал работать, и каждый импульс лазера сопровождался вспышкой тепла, отдававшейся в клиторе, который он продолжал наглаживать большим пальцем правой руки, словно это было частью процедуры. Елена уже не сдерживала лёгкие вздохи, которые становились всё более похожими на стоны, но она всё ещё пыталась контролировать себя, кусая губы и сжимая кулаки. Она закрыла глаза и отдалась ощущениям, позволяя музыке, свету и запаху смешаться в одно целое. Она чувствовала, как её тело раскрывается, как будто с каждым движением лазера из неё выходят не только волоски, но и старые запреты, страхи, слова «грязно», которые она произнесла когда-то и которые столько лет держали её в плену. Ей казалось, что ещё немного — и она разлетится на тысячи осколков, и от этой перспективы ей было и страшно, и сладко. «Пусть, — подумала она, — пусть это случится. Я больше не хочу быть грязной. Я хочу быть живой».

— Почти закончил, — произнёс врач, и его правая рука наконец убралась от её клитора, но лишь затем, чтобы перехватить её бедро и приподнять его. — Осталось несколько импульсов вокруг ануса. Это тоже часть глубокой депиляции. Вы не возражаете?

Елена открыла глаза, и в первое мгновение её взгляд встретился с его — в них не было ни тени смущения, ни похоти, только сосредоточенность врача, выполняющего свою работу. Ей потребовалась секунда, чтобы осознать вопрос. Анус. Она никогда не думала об этом как о части своего тела, которую можно кому-то показывать, но сейчас, лёжа на кушетке, раздвинув ноги, с текущим по бёдрам соком, она поняла, что уже переступила ту черту, за которой стыд теряет силу.

— Да, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Делайте, что нужно.

Врач попросил её повернуться на бок и подтянуть колени к груди, и Елена выполнила это, чувствуя себя ещё более уязвимой, чем прежде, но теперь ей было всё равно. Она хотела, чтобы это продолжалось, хотела, чтобы его руки касались её, чтобы лазер, как горячий язык, скользил по её коже, выжигая не только волосы, но и остатки её прежней жизни. Она закрыла глаза и ждала, и когда его пальцы снова вернулись, на этот раз скользнув по промежности и задержавшись на анусе, она не смогла сдержать глухого стона, который утонул в музыке.

Он начал обрабатывать эту зону, и каждый импульс отдавался в самых неожиданных местах, эхом расходясь по всему телу. Елена чувствовала, как по телу растекается истома, как её влагалище сжимается в пульсирующем ритме, как будто пытаясь удержать невидимый член. Её дыхание стало рваным, она вцепилась пальцами в край простыни, раздирая её, и ей казалось, что ещё немного — и она кончит прямо здесь, на кушетке, под прицелом этого мужчины, который даже не подозревает, что уже довёл её до края. От этой мысли её бросило в жар, и она прикусила губу до крови, но сдержаться уже не могла.

После обработки ануса, когда последние импульсы лазера затихли, Дмитрий Валентинович помог Елене перевернуться обратно на спину. Её бёдра всё ещё подрагивали, а дыхание оставалось неровным — она сама не ожидала, что прикосновения к этой запретной зоне окажутся настолько возбуждающими. Врач, не меняя спокойного выражения лица, снова нанёс гель, на этот раз на лобок и вокруг клитора, и его ладонь, всё так же обтянутая перчаткой, легла на её промежность, будто закрепляя доступ.

— Сейчас вернёмся к лобковой зоне, — произнёс он ровно. — Там ещё остались волоски у самого основания. И затем обработаем половые губы изнутри.

Елена, не открывая глаз, кивнула, но внутри всё сжалось от того, как буднично он это сказал. Она чувствовала, как его пальцы, раздвигая складки, скользят по коже, и понимала, что её влагалище уже снова мокрое, хотя прошло всего несколько минут после предыдущей волны возбуждения. Процедура шла уже больше получаса, но теперь она не дремала — каждое прикосновение, каждый звук лазера отдавались в ней пульсом.

Лазер мягко загудел снова, и вспышки тепла пошли по лобку, но Елена их почти не замечала. Всё её внимание было приковано к правой руке врача, которая не убиралась от её промежности. Его большой палец лениво поглаживал набухший клитор, а указательный скользил вдоль половых губ, то раздвигая их, то собирая выступившую влагу. Ей хотелось свести ноги, спрятаться, но вместо этого она, наоборот, чуть раздвинула колени, молча умоляя о большем.

Где-то в глубине сознания ещё теплилась мысль о том, что это неправильно, что она замужем, что в холле её ждёт муж. Но стыд отступил, задавленный нарастающей потребностью. Осталась только физическая реальность — тёплая кожа, лёгкое покалывание, запах геля, смешанный с её собственным мускусным ароматом, и эти пальцы, которые, казалось, знали её тело лучше, чем она сама.

— Раздвиньте ноги чуть шире, пожалуйста, — прозвучал голос врача, и Елена, не раздумывая, подчинилась.

Она не открывала глаз, но чувствовала, как он наклоняется ближе, как его дыхание касается её бедра. Снова холодный гель — теперь прямо на клитор и половые губы, и она вздрогнула, но уже не от холода, а от предвкушения, которое скручивало низ живота. Ей казалось, что она знает, что будет дальше: ещё несколько импульсов, лёгкое тепло, и всё закончится, оставив после себя пустоту. Она ждала этого тепла, как привычного продолжения, но вместо него пришло другое ощущение. Не лазер. Мягкое, влажное, горячее.

Язык.

Первое касание было таким неожиданным, что Елена вздрогнула всем телом, и её глаза распахнулись, но комната перед ними расплылась, как в тумане. Она хотела закричать, оттолкнуть, спросить «что вы делаете?», но голос застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Вместо слов из груди вырвался короткий звук — не то стон, не то всхлип, полный стыда и животного наслаждения. Врач не остановился. Его язык провёл по клитору один раз, медленно, уверенно, с той же профессиональной точностью, с какой до этого лазер скользил по коже, но в этом движении не было ничего медицинского. Это была ласка — откровенная, умелая, запретная.

Елена замерла, парализованная не страхом, а ошеломляющим наслаждением. Её тело, предавшее её ещё в начале процедуры, теперь полностью сдалось, и стыд, поднявшийся было изнутри, отступил под натиском этой неожиданной, всепоглощающей волны. Это было неправильно, невозможно, запретно — и оттого ещё острее, ещё слаще. Она не могла пошевелиться, не могла сжать ноги, не могла сказать «нет», даже если бы захотела. Всё, что она могла, — это лежать и чувствовать, как его язык скользит по самой чувствительной точке её тела, как будто знал её всю жизнь.

Он знал, что делает. Не было ни неуверенности, ни спешки — только точные, выверенные движения, заставлявшие её дрожать и выгибаться. Язык обводил клитор, то касаясь его кончиком, то накрывая всей поверхностью, то спускаясь ниже, к половым губам, раздвигая их, проникая внутрь. Он прошёлся по внутренней стороне, собирая выступившую влагу, и Елена застонала сквозь зубы, чувствуя, как её бёдра сами собой разводятся шире, а тело, словно отделившееся от разума, ищет большего. Ей было стыдно за то, как быстро она сдалась, но остановиться уже не могла.

— Пожалуйста... — прошептала она, не зная, о чём просит, но понимая, что остановись он сейчас, она сойдёт с ума. — Не останавливайтесь...

Это был даже не шёпот — скорее выдох, сорвавшийся с губ, полный мольбы. Но врач услышал. Его язык вернулся к клитору, и в то же время она почувствовала прикосновение пальцев к входу. Один палец, скользкий от геля и её собственной смазки, легко вошёл внутрь, растягивая её. Елена ахнула и выгнулась, потому что ощущение было острым, но не болезненным — скорее наоборот, долгожданным, как глоток воды после жажды. Её влагалище сжалось вокруг пальца, обхватывая его, как будто не хотело отпускать, и она почувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает новая капля сока.

Врач не торопился, и в этой медлительности было что-то мучительное и сладкое одновременно. Его язык продолжал работать — облизывал клитор, половые губы, иногда проникал во влагалище, сменяя палец, который тем временем двигался внутри, медленно, глубоко, вращаясь, растягивая её, заполняя пустоту, о которой она раньше не подозревала. Елена задышала чаще, её спина выгнулась, голова запрокинулась, и она, забыв о стыде, глухо застонала, вцепившись в простыню так, что ногти прорвали ткань.

— Ещё... — прошептала она, не узнавая собственный голос, и сама испугалась того, насколько жалобно это прозвучало.

Он добавил второй палец, и теперь два пальца двигались внутри неё, растягивая стенки, заполняя пустоту, которой она раньше не ощущала, потому что никогда не позволяла никому заходить так далеко. Елена чувствовала, как они проходят глубже, раздвигают мягкие складки, как касаются чего-то внутри, от чего по телу пробегает электрический разряд, заставляя её вздрагивать. Она непроизвольно сжала его пальцы, и врач на мгновение остановился, давая ей привыкнуть, а потом продолжил — ещё глубже, до предела.

Три пальца вошли полностью, и это было уже не просто наполнение — это было ощущение полной захваченности, как будто её взяли в плен, но этот плен был желанным. Елена чувствовала, как её влагалище раскрывается, принимая их, как мышцы, до этого напряжённые, постепенно расслабляются, но не перестают сжиматься от каждого движения, от каждого поворота. Пальцы вращались, задевали точку G, ту самую, о которой она читала в дешёвых женских журналах, но никогда не испытывала, и когда они касались её, перед глазами вспыхивали белые искры, а из горла вырывались сдавленные всхлипы.

Он не останавливался, и это было одновременно спасением и пыткой. Язык продолжал ласкать клитор, а пальцы теперь двигались ритмично, глубоко, достигая почти до шейки матки, и каждое их движение отзывалось в ней эхом, которое, казалось, прокатывалось по всему телу. Елена стонала уже не сдерживаясь, не узнавая собственный голос, и ей было всё равно, что дверь может быть недостаточно звукоизолированной, что кто-то может услышать, что её муж сидит в холле. В этот момент существовали только её тело и эти руки, этот рот, эти пальцы, которые, казалось, знали её лучше, чем она сама, лучше, чем Артём знал её за все годы брака. И от этой мысли — предательской, постыдной — её накрыло новой волной возбуждения, настолько сильной, что перед глазами потемнело.

— Боже... — выдохнула она, и голос её сорвался, как струна, которую слишком сильно натянули.

Внизу живота нарастало напряжение — тугое, горячее, неумолимое, как лавина, готовая сорваться с горы. Оно не походило на те жалкие вспышки, что она изредка ловила с Артёмом, — это было что-то совершенно иное, всепоглощающее, пугающее своей силой. Дыхание стало рваным, ноги задрожали, а пальцы, вцепившиеся в край кушетки, соскальзывали, не находя опоры. Она чувствовала, как каждая клеточка её тела натянута до предела, как провод под напряжением. Врач не сбавлял темпа, и от этого хотелось то ли закричать, то ли умереть. Его язык беспощадно бил по клитору, а пальцы вбивались внутрь, достигая той самой точки, о существовании которой она только догадывалась по статьям в женских журналах, — и от каждого удара по ней Елену выгибало дугой.

— Сейчас... — прошептала она, хотя не знала, что именно сейчас произойдёт, но интуитивно понимала: это будет больше, чем она когда-либо испытывала. — Сейчас...

Оргазм накрыл её внезапно, как цунами, — с такой силой, какой не было за всю её жизнь. Никогда, ни разу за четыре года брака, ни с одним мужчиной до этого, она не испытывала ничего подобного. Это было не просто физическое удовольствие — это был взрыв, разорвавший её изнутри на тысячи осколков. Она выгнулась дугой, оторвав спину от кушетки с такой силой, что, казалось, ещё немного — и она сломается пополам. Крик, вырвавшийся из груди, был быстрым, но громким, почти звериным, — и он утонул в толстых стенах кабинета, оставив после себя звенящую пустоту.

Тело её затряслось, как в лихорадке. Перед глазами вспыхивали белые пятна, сменяясь чёрными кругами. Влагалище сжалось вокруг пальцев врача не просто сильно — оно пульсировало, спазмировало, сокращалось волнами, ритмично и неудержимо, пытаясь втянуть его ещё глубже, будто боялось, что он уйдёт до того, как она насытится. Каждое сжатие отдавалось в животе, в груди, в кончиках пальцев, в корнях волос. Она чувствовала, как его пальцы обхватывает со всех сторон, как стенки сжимаются и разжимаются, словно не могли решить, отпустить или удержать, и от этой борьбы внутри неё рождалась новая волна судорог. Это было мучительно — до слёз, до стона, до грани потери сознания, — и одновременно восхитительно, как прыжок в пропасть, из которой не хочется возвращаться.

Дмитрий Валентинович не остановился, и это было и благословением, и проклятием. Его язык продолжал ласкать клитор — теперь нежно, едва касаясь, — а пальцы всё ещё двигались внутри, но мягче, медленнее, помогая ей растянуть это невыносимое блаженство ещё на несколько секунд. Елена задыхалась, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Слёзы текли по щекам, но она их не замечала — они смешивались с потом и её собственным соком, и это было всё равно. Она только чувствовала, как её тело сотрясается в последних, затухающих волнах оргазма, как мышцы постепенно расслабляются, оставляя после себя сладкую, тянущую истому, разливающуюся по всему телу, от макушки до пяток. Ей казалось, что она стала невесомой, что ещё немного — и она поднимется к потолку.

Прошло, наверное, несколько секунд — или минут? — прежде чем она обмякла, обессиленная, как после долгой болезни. Руки упали вдоль тела, тяжёлые, чужие. Ноги, до этого напряжённо сжатые вокруг его плеч, разжались, бессильно раскинувшись. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы — горячие, солёные, неостановимые, и в этих слезах было всё: и освобождение, и стыд, и благодарность, и ужас от того, что она только что пережила.

Врач аккуратно вытер её мягкой салфеткой, и его прикосновения — такие деловые, отстранённые — теперь отзывались в ней эхом, как послевкусие запретного плода. Она вздрагивала от каждого касания, хотя он всего лишь убирал остатки геля и её смазки с кожи. Потом он выключил аппарат, снял перчатки, и всё это происходило где-то на периферии её сознания, как будто она смотрела на происходящее из-под воды, сквозь толщу стыда и наслаждения. Ей хотелось открыть рот и спросить: «Что это было?» — но язык не слушался.

— Процедура завершена, — сказал он спокойным голосом, тем самым ровным, профессиональным тоном, каким говорил о типе волос и чувствительности кожи, будто ничего не произошло. — Можете записаться на закрепление через неделю в приёмной.

Он вышел, не оглядываясь, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отрезав её от того, что только что случилось. Елена осталась в кабинете одна, с раздвинутыми ногами, с мокрыми бёдрами, с разбитым вдребезги представлением о самой себе.

Елена осталась одна.

В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она давила, как надгробная плита. Только музыка, как ни в чём не бывало, лилась из динамиков, и её безразличие казалось Елене почти оскорбительным. Всё происходящее ощущалось как сон — лихорадочный, стыдный, но до боли желанный, из тех, что снится одиноким женщинам и от которых просыпаешься с мокрыми трусиками. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — уже не отдельные капли, а сплошной поток. Это были не рыдания, нет, — просто тихое, непрерывное течение, как будто внутри прорвало плотину, сдерживавшую годы невыплаканной боли. Стыд и восторг смешались в одно неразделимое целое, как вода и масло, и она не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.

«Что я наделала?» — билось в голове, как испуганная птица о прутья клетки. И тут же, почти без паузы: «Почему мне так хорошо?» И это «хорошо» было настолько сильным, что перекрывало весь ужас, всё чувство вины перед Артёмом, который, возможно, уже извёлся в холле. Она вдруг с чудовищной ясностью поняла: за все годы с мужем она ни разу не испытала и десятой доли того, что только что получила от незнакомого мужчины. И от этой мысли ей стало ещё стыднее, но стыд этот был пропитан сладким ядом, отравлявшим её совесть.

Она медленно села, опираясь на дрожащие руки. Ноги всё ещё подрагивали, как после долгой прогулки, но уже не так сильно. Кожа горела — не от лазера, а от прикосновений, которые, казалось, остались на ней, как невидимые отпечатки, выжженные на теле. Внутри всё ещё пульсировало эхо того оргазма — лёгкие, затухающие спазмы, как отголоски далёкого грома, напоминавшие о том, что произошло. Она чувствовала, как её влагалище всё ещё сокращается, будто оплакивая потерю этих пальцев, и от этого ей было одновременно пусто и переполнено.

Елена посмотрела на своё тело, и её взгляд, скользнув по гладкой, как шёлк, коже, задержался на промежности. Кожа теперь была совершенно гладкой — такой, какой она никогда её не видела, даже в детстве. Ни одного волоска, ни единого намёка на прежнюю тёмную растительность. Только нежная, розоватая, чувствительная плоть, которая блестела от остатков смазки.

Она провела рукой по лобку, и ощущение было непривычным, почти чужим, как будто она трогала не своё, а чьё-то другое тело. И в то же время — странно приятным, пробуждающим новую, едва заметную волну возбуждения. Ей вдруг захотелось, чтобы Артём увидел её такой, но тут же она отогнала эту мысль: он не должен узнать, что произошло в этом кабинете.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Час? Время растянулось, как резина, и каждый миг был пропитан борьбой противоречивых чувств. Наконец она заставила себя встать. Ноги подгибались, и ей пришлось опереться на кушетку, чтобы не упасть. Она подошла к зеркалу, но не стала смотреть в него — боялась увидеть в своих глазах то, что не сможет принять. Боялась увидеть там не ту женщину, которой она была утром, а ту, что только что кричала от наслаждения под руками чужого мужчины.

Она медленно оделась, и каждое движение отдавалось внизу живота лёгкой ноющей пульсацией, как будто её тело всё ещё помнило эти пальцы внутри. Платье липло к влажной коже, бельё казалось грубым, чужим, и ей хотелось сорвать его с себя. Она понимала: выйдет отсюда уже другой. Той Елены, что переступила порог этого кабинета полчаса назад, больше не существовало. И назад пути нет — даже если бы она захотела, то не смогла бы стать прежней.

Елена подошла к двери, положила ладонь на ручку и замерла. Сделала глубокий вдох, потом ещё один, пытаясь унять дрожь в руках. Она знала, что за дверью её ждёт Артём, и что сказать ему — не знала. Но что-то внутри подсказывало: не обязательно говорить правду.

Достаточно просто выйти. А дальше... дальше будет видно. Она расправила плечи, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, поправила волосы. И всё же, прежде чем нажать на ручку, она на секунду закрыла глаза, вспоминая то, что только что с ней произошло, — и по её телу снова пробежала волна жара, смешанная со стыдом и невыносимым желанием повторить это снова.

Она нажала на ручку и вышла в коридор.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555/