Валери проснулась раньше, чем я это запланировал — и я почувствовал, как она замерла у моего бока, как это всегда бывало в первые секунды: словно она мысленно и быстро сверялась с тем, где находится и кто рядом, прежде чем окончательно прийти в себя. Но вместо того чтобы, как обычно, осторожно отстраниться и слезть с меня, она повернулась ко мне. Сама потянулась рукой в пространство между нами. Без просьб. Не дожидаясь, пока я начну сам.

«Я хочу снова». Тихо, словно опережая любой вопрос, который я мог бы задать. «Прежде чем мы сойдем с лайнера. Не хочу, чтобы последним было то, что ты сделал со мной, пока я спала».

Три слова, на которые я даже не смел надеяться, услышать от нее, — и она произнесла их именно в то утро, когда я ни о чем не просил. Она хотела, чтобы этот раз был ее — чтобы она сама совершила действие, а не просто принимала его. В этом и заключалось всё, к чему она стремилась, и я это понимал.

Я позволил ей забраться на меня — по колену с каждой стороны моих бедер, — прежде чем перехватить инициативу. Она и раньше оказывалась сверху — я сам не раз усаживал ее так за последние ночи, направляя руками за бедра и опуская на себя именно туда, куда хотел, — но она ни разу не пыталась сама найти правильное положение. Именно этого она добивалась сейчас, немного неумело подбирая угол, ведь ей никогда не приходилось искать его самостоятельно, — и я мог бы позволить ей это сделать. Я знал, что именно об этом она на самом деле просила. Но я все же взял ее за бедра и сам направил движение, медленно опуская ее на себя, пока она не устроилась точно так, как мне было нужно; ведь привычка полностью контролировать процесс не позволяла мне уступить ей штурвал даже на миг — даже сейчас, когда она наконец набралась смелости потянуться к нему.

«Вот так». Голос тихий. «Правильно — вот так. Не полагаясь на ощущения, а там, где я тебя направляю».

Она зарделась, но спорить не стала.

Я притянул её к себе, не давая начать двигаться самостоятельно — рука легла ей на затылок, — и поцеловал так, как хотел ещё с того момента в ванной с Чарльзом: медленно, вдумчиво. Мой язык проник за её губы, прежде чем она успела решить, позволить ли это; он зацепился за дужку брекетов и задержался там на мгновение, ощущая вкус металла так же, как и вкус её рта. На полсекунды она замерла. А затем, осторожно и робко, ответила на поцелуй — неумело, словно учась заново; она следовала за мной, не пытаясь вести сама — так же, как поступала сейчас во всём.

«Хорошая девочка». Слова — прямо ей в губы. «Именно так. У тебя будет получаться всё лучше. Впереди ещё куча времени для практики».

Выбрав нужный угол, я задал ей ритм движений: одна ладонь плотно прижимала её поясницу, не давая сместиться, а другая широко охватывала бедро. «Ты ведь понимаешь, что это такое, правда?» Вопрос был скорее риторическим. «Последний раз перед тем, как мы сойдем с этой лодки и вернемся в мир, где нас разделяют стены, а на кону стоит гораздо больше». Пауза; я продолжал медленно двигать её бедрами. «Скажи, кто ты для меня, Валери. Вслух».

Она помедлила. Я почувствовал эту нерешительность и в её бедрах — сбивчивый ритм.

«Я... я не знаю, что ты хочешь услышать».

«Знаешь». Терпеливо. Я никуда не спешил. «Всё равно скажи».

«...Твоя». Едва слышно. «Только твоя».

— Для начала неплохо. Что еще? — Я сильнее прижал ее к себе, насаживая глубже, и почувствовал, как она подалась навстречу, принимая этот лишний дюйм; в горле у нее застрял тихий, болезненный стон — в нем не было ни капли притворства. — Что папочка пытается в тебя вложить каждый раз, когда делает это?

Валери ответила не сразу. Я позволил ей прочувствовать это ощущение, медленно и намеренно вращая ее бедрами так, чтобы головка моего члена упиралась в самую глубину ее киски — достаточно глубоко, чтобы каждое движение попадало в одну и ту же точку.

— Ребенка. — Едва слышный, надломленный шепот.

— Вот умница. Моя хорошая маленькая будущая мама. — При этом слове она вздрогнула, но уже через секунду перестала сопротивляться. — Отныне каждый раз, когда я буду наполнять тебя, ты будешь для меня именно такой. Поняла?

— Поняла.

— Да и тело твое уже не такое, каким было всего несколько дней назад. — Я продолжал медленно двигать ее бедрами. — То, что такого размера, как у меня, проходит сквозь девушку твоего возраста, не оставляет ее прежней. Ты растянута навсегда. Твоя походка изменится — хочешь ты того или нет, — и дома всё не прекратится. Утром перед школой. Вечером после. В любое время, когда мама не сможет услышать.

— Пап... — Ее лицо покраснело настолько, что кожа казалась горячей, как при лихорадке.

— Бывают дни, когда уже ко второму уроку твои трусики насквозь промокают. А в худшие дни пятно проступает сквозь джинсы и стекает по внутренней стороне бедра — так, что любой, кто сидит сзади, может заметить его, если присмотрится. — От этих слов ее тело непроизвольно сжалось вокруг меня; она отреагировала на эту картину раньше, чем успела осознать весь ужас происходящего. Губы ее приоткрылись, впуская воздух — словно она сама не заметила, как вдохнула, — а брекеты на зубах блеснули в свете лампы. — Вот как выглядит со стороны хорошая, «активно используемая» девушка. Вот что тебя ждет.

«Стоп». Слабо, без настоящей решимости; бедра не замедлили движения, даже когда она это произнесла.

«Тогда покажи мне». Я продвинулся еще на полдюйма глубже, плотно упершись головкой в самую дальнюю стенку ее влагалища, и замер, совершая медленные круговые движения вместо того, чтобы отстраниться.

Валери резко втянула воздух сквозь зубы — ощущение растяжения наконец настигло ее. «Больно». Едва слышный шепот; она прижалась лбом к моей ключице, глаза по-прежнему закрыты — словно в темноте за веками было легче находиться, чем смотреть на меня, произнося эти слова.

«Знаю, что больно». Я не сбавил напор. «Но принимай его».

И она приняла. Ее бедра подались навстречу, подстраиваясь под угол вхождения — она тянулась к этому, даже когда лицо искажалось от осознания размеров того, что она в себя принимала. И я почувствовал, как в эти мгновения она приняла решение: перестать ждать, когда станет легче, и просто продолжать. Что-то внутри меня успокоилось вместе с ней — не боль, не ответное чувство, а та часть меня, что всю дорогу была напряжена в ожидании борьбы, наконец отпустила это напряжение, наблюдая, как она выбирает этот путь, вместо того чтобы просто терпеть происходящее.

«Попроси об этом». Прямо у самого уха; мое дыхание тоже стало прерывистым. «Скажи, что хочешь, чтобы твой Папочка тебя оплодотворил. Скажи точь-в-точь как я».

Валери ответила не сразу. Я замер, не двигаясь, позволяя ей самой осознать это желание, а не делая все за нее.

«Я хочу...» Едва слышно; слова явно еще не были ее собственными — заимствованные, они звучали чужеродно и пугающе в ее устах. «Я хочу, чтобы мой Папочка меня оплодотворил. Пожалуйста».

«Хорошая девочка». Я произнес это тихо, прямо ей на ухо, и почувствовал, как она судорожно сжалась вокруг моих слов еще до того, как ее сознание успело их осознать. «Папина маленькая шлюшка, выпрашивающая каждую каплю, что у него осталась. Сегодня ты отправишься домой, а внутри у тебя уже будет расти твой будущий братик или сестренка».

Валери ничего не ответила. Она зашла слишком далеко: ее бедра уже двигались, насаживаясь на меня глубже, стремясь к самому полному слиянию — ведь мольбы выжгли в ней остатки желания притворяться, будто ей это не нужно.

И я остановился. Замер, погрузившись до самого основания, упершись головкой в ее глубину; я перестал двигаться и помогать ей — просто давил, медленно перетираясь, удерживая себя внутри и не давая ей ничего, кроме этого давления. И я ждал.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы почувствовать разницу. Она открыла глаза и встретилась с моим взглядом, и всё отразилось на ее лице — то, что невозможно было скрыть: желание, о котором она никогда не говорила вслух, и сменившее его недовольство, когда до нее дошло, что я не собираюсь двигаться. Она попыталась повести бедрами — слабое, бесполезное движение, не принесшее никакого результата. «Почему ты не...» Она не закончила фразу. Не было способа договорить ее, не выдав всего признания целиком. «Пап». В голосе проскользнуло нытье; она услышала этот звук и возненавидела его — а я видел, как она его ненавидит. «Ну же».

«Ну же — что?» Я оставался неподвижным. Не отводил взгляда. Не давал ей ничего.

До нее дошло мгновением позже — она поняла, что я заставляю именно ее сделать этот шаг. Осознание упало в нее тяжелым камнем, брошенным в колодец; краснота поползла по груди, а челюсть дернулась так, как это бывало, когда ее загоняли в невыносимый тупик. «Ты делаешь это специально».

«Да».

«Это так...» Вдох, оборванный на полуслове стон. На долю секунды показалось, что гордость возьмет верх: она вот-вот слезет с меня и бросит всё на полпути, лишь бы не умолять всем телом о развязке. Она так сильно закусила щеку изнутри, что до крови стерла кожу. А потом та, другая часть её — та, что всю поездку пересиливала её собственную волю, — приняла окончательное решение, и она двинулась.

Она не стала приподниматься, чтобы двигаться в ритме верховой езды. Двигаться было некуда: я уже вошел до упора, головка уперлась в шейку матки, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Поэтому она стала давить всем телом вниз. Насаживала себя еще глубже на член, который и так уже уперся в предел, принимая в себя столько, что едва могла выдержать. Слишком много. Я видел, что это уже чересчур: дыхание перехватило, лицо исказилось от напряжения. И все же она давила. Не отстранялась — а давила навстречу. Её вес давил вниз, заставляя её принимать еще больше того, что уже вышло за рамки комфорта, потому что где-то в глубине её естества тело решило, что хочет большего, а не меньшего. Она стремилась к развязке с тем самым членом, который всю поездку клялась не подпускать к себе.

Именно это выбило меня из колеи. Не то, что она принимала меня, а то, как она сама к этому стремилась. Эта девчонка с силой насаживающая себя на собственного отца — принимающая его глубже, чем позволял комфорт, — потому что не могла заставить свое тело перестать жаждать этой развязки... Это вызвало у меня из груди стон, который я не собирался издавать: низкий, открытый, сорвавшийся прежде, чем я успел его сдержать. Это сделала она. Не тем, что позволила собой овладеть. А тем, что сама потянулась навстречу. И это стало последней каплей. Войдя до самого основания, упершись головкой вплотную к шейке матки, я перестал сдерживаться.

И первая же горячая струя, ударившая в нее, вызвала этот взрыв. Я почувствовал это: горячий поток ударил глубоко, прямо в самый центр — в крошечное отверстие шейки матки, — не имея иного пути, кроме как устремиться внутрь, и все ее тело мгновенно отозвалось на это. Ее киска сжала меня в крепких, трепещущих тисках, жадно обхватывая у самого основания волнами сокращений, которые она не могла контролировать; из груди ее вырвался невольный звук — высокий, надрывный, нечто среднее между стоном и всхлипом. Она не отстранилась от этого жара. Напротив, она выгнулась навстречу, отрывая спину от кровати, и навалилась всем телом, насаживая шейку матки на головку моего члена, чтобы принять каждый обжигающий толчок как можно глубже, судорожно хватая ртом воздух при каждом новом ударе. Вторая струя, третья — каждая вбивалась прямо в самую чувствительную, разгоряченную глубину, — а она в эти мгновения судорожно сжимала и расслабляла мышцы, словно ее тело стремилось вобрать в себя всё до капли и удержать внутри. Та часть ее существа, которой, казалось бы, не следовало этого желать, приходила в исступленный восторг от ощущения того, как семя ее собственного отца вливается в нее.

Я изливался в нее, пока не опустошился до конца, а она принимала каждый толчок — выгнувшись дугой, с зажмуренными глазами, она насаживалась на меня, стараясь выжать внутрь последние капли того, что могло бы подарить ей ребенка, словно не в силах была позволить пропасть хоть одной из них.

После этого мы долго лежали неподвижно. Я оставался внутри нее — уже обмякший, но не вынимая члена; мы были влажными и словно слипшимися в месте соприкосновения, пот на коже остывал, а воздух в каюте был густым от запаха нашей близости. Она уткнулась лбом мне в ключицу, все еще тяжело дыша, и время от времени ее киска непроизвольно сжималась вокруг меня — это были остаточные спазмы, неподвластные ее воле, загонявшие остатки моего семени еще глубже, туда, откуда ему уже не было выхода. Я придерживал ее ладонью между лопатками, позволяя нам насладиться тишиной, вместо того чтобы подталкивать к тому, что должно было последовать дальше.

Она долго не поднимала головы. А когда наконец подняла — лишь слегка, не глядя на меня, — то сделала это только ради того, чтобы произнести слова. Голос звучал надломленно, всё ещё дрожа: то, что потрясло её, ещё не до конца отпустило.

— Я этого хотела. — Сухо, без тени сомнения или вопроса — просто констатация факта. Я почувствовал, как глубоко внутри неё снова пробежала та самая судорога — медленная, непроизвольная, — и вместе с ней у неё из груди вырвался выдох, опаливший мою шею. — В самый последний момент всё в голове словно отключается. Я не могу думать. И мне даже неважно, что это ты, — вот что странно: в этот миг мне совершенно всё равно. Я просто хочу, чтобы ты закончил. Во мне. Хочу почувствовать, как это происходит.

Валери говорила, прижавшись губами к моей коже, — прямо к ключице; её тело, всё ещё влажное и горячее, плотно прилегало к моему, а мокрые волосы прилипли к щеке. Вдох вышел дрожащим. — Это так неправильно. Я понимаю, насколько это неправильно.

Её рука сама собой легла на низ живота — как раз туда, где я всё ещё был глубоко внутри неё, всё ещё сливаясь с ней. — И, может быть, это происходит прямо сейчас. В эту самую секунду, пока мы просто лежим здесь. — Говоря это, она снова сжалась вокруг меня — словно сама эта мысль потянула её изнутри. Голос стал тише. — И я была счастлива. В тот самый момент, когда это происходило, я была счастлива. Вот с чем я не знаю, как быть. Не с тем, что ты это сделал. А с тем, что я сама этого хотела.

Я не стал говорить ей, что это пройдёт. Этого не случится. И я не стал говорить, что желать этого было неправильно — ведь именно этого я от неё и хотел, а притворись я, что это не так, она бы сразу распознала ложь.

Я накрыл своей ладонью её руку, лежавшую у неё на животе, и прижал их обе к тому самому месту, где я всё ещё был глубоко внутри неё и куда продолжал изливаться. «Тогда перестань пытаться понять, как с этим жить, — тихо сказал я, уткнувшись лицом в её волосы. — То, чему ты рада, — это моё. Тебе не нужно это понимать. Нужно просто это сохранить». Я медленно подал бёдра вперёд — всего на дюйм, ровно настолько, чтобы она почувствовала, как я шевелюсь внутри неё; у неё перехватило дыхание. «Сегодня ты сойдешь с этой лодки, нося всё это внутри себя. И если всё получилось — отныне, всякий раз ощущая это, ты будешь точно знать, чьё оно. И как сильно ты хотела, чтобы твой собственный отец вложил это в тебя».

Услышав это, она беспомощно сжала меня мышцами, сильнее прижала свою руку к моей и не сказала ни слова против.

Мы собрали вещи и оделись меньше чем за час; каюта снова превратилась в тот самый безликий, пустой бокс, каким была в первую ночь: чемоданы застегнуты, постель разобрана, и никаких следов тех двух недель, что перевернули наши жизни, на виду не осталось. Разве что запах. Тяжелый, кисловатый дух того, чем мы здесь занимались, висел в воздухе, не выветриваясь под струями кондиционера — единственный след, который нельзя было упаковать, сбросить с себя или оставить горничным. Мы оставили его команде уборщиков: пусть проветривают и не забивают себе голову — как и с любой другой каютой на корабле. Перед уходом Вэл долго стояла у балконной двери, глядя на землю, которая серой, твердой полосой возникала на горизонте, становясь все ближе с каждой минутой.

— Что теперь с нами будет? — Это не был вопрос о практической стороне дела. Она знала, как всё будет устроено; мы это обсудили. Речь шла о другом.

— То же, что бывает с любыми двумя людьми, которые так долго занимались тем, чего уже не отменишь. — Я подошел сзади, положил руки ей на плечи и почувствовал, как она подалась назад, навстречу моим ладоням, а не отстранилась. — Мы продолжим. Только тише. И осторожнее — следя за тем, кто в доме и когда.

— Дома. В моей собственной комнате. — Она произнесла это так, словно сама впервые услышала эти слова вслух. — А мама — в соседней комнате.

— А мама — в соседней комнате. — Я тоже не стал приукрашивать действительность. — Ты научишься чувствовать дом так же, как я. Поймешь, когда безопасно, а когда нет. Ты уже лучше разбираешься в обстановке, чем сама думаешь.

— Мия захочет увидеться со мной, как только мы вернемся. — Она сказала это так, будто это была угроза, а не план, не отрывая взгляда от стекла. — Она всегда замечает, когда во мне что-то меняется. Ей хватит одного взгляда, чтобы просто... всё понять.

— Она увидит лишь то, что ты загорела и хорошо съездила с отцом. Большего никто не заметит, если сама не дашь повода.

— Но если это по-настоящему... — Она всё ещё не могла произнести это слово вслух. — Если я начну... рано или поздно в школе всё равно догадаются. Я даже не знаю, что сказать. Не знаю, что вообще говорят в таких случаях.

— Ничего не говори, пока не появится повод. А когда появится — это будет не правда, а складная история; такая, что никому и в голову не придёт переспрашивать. — Я развернул её за плечи лицом к себе, отвернув от окна. — Историю придумаю я. Но хранить её — твоя задача; я же говорил тебе вчера вечером. Каждый день, каждый взгляд, каждый момент, когда Миа что-то почувствует и начнёт допытываться. Сегодня всё ограничится улыбкой матери через весь зал ожидания. Вот и вся работа на сегодня. — Пауза. — Дальше будет сложнее. Но не сегодня.

Валери ничего не ответила. Просто смотрела, как приближается берег; я смотрел, как она смотрит, и мы оба не произносили вслух главного: то, что происходило с нами в море — под защитой лишь расстояния и двух недель, когда за нами никто не наблюдал, — не закончится на трапе. Оно просто сменит адрес. Вернётся домой вместе с нами — как чемоданы, как то, что, возможно, уже затаилось внутри неё и ждёт своего часа, чтобы заявить о себе.

В терминале было шумно и ярко от люминесцентных ламп; повсюду толпились сотни семей в помятой от долгой дороги одежде, и люди щурились, вновь оказавшись под резким светом после двух недель мягкого, золотистого сияния корабельных огней. В очереди на таможню Валери стояла вплотную ко мне — даже ближе, чем требовалось; её рука сама нашла мою, и мы обе не стали придавать этому особого значения.

Жена Карла перехватила нас у багажной ленты и завела разговор о том, каким чудесным было путешествие и каким потрясающим оказался лайнер; Валери одарила её той непринужденной, отточенной улыбкой, которой успела мастерски овладеть за это время, и жена Карла даже не заподозрила ничего лишнего, глядя на нас.

Через несколько минут мы нашли Чарльза и Алексис у той же ленты; мы вчетвером словно притянулись друг к другу из толпы — как магниты, достаточно сильные, чтобы отыскать своих даже среди сотен незнакомцев. Солнцезащитные очки Алексис были сдвинуты на волосы, на плече висела дорожная сумка; едва Валери оказалась на расстоянии вытянутой руки, Алексис тут же крепко обняла её — быстро, искренне, без тени сдержанности или осторожности.

«Напиши мне, как только доберешься домой». Она проговорила это, уткнувшись лицом в волосы Валери, а затем отстранилась, уже доставая телефон. «Дай мне свой настоящий номер. Не хочу, чтобы всё закончилось как обычно: пообещали поддерживать связь — и просто... перестали».

Валери продиктовала номер, и я заметила, как по лицу моей дочери пробежала тень какой-то эмоции — возможно, облегчения или просто того чистого, почти животного чувства покоя, которое дарит друг, уже всё знающий и не изменивший своего отношения из-за этого знания.

Пока девочки обменивались номерами, ко мне подошел Чарльз; руки в карманах, неспешный, как всегда.

«Региональные представители поедут на лайнер этой весной». Тон — сухой, деловой, словно мы никогда не обсуждали ничего, кроме графика. «А то и раньше — такие дела обычно развиваются стремительно. Мы снова окажемся за одним столом, даже не успеешь оглянуться». Произнося последние слова, он на меня не смотрел. Вместо этого он перевел взгляд на девочек — с тем же неспешным, собственническим выражением, с каким смотрел на всё, что ему принадлежало. «Сохрани мой номер и я хочу Валери. Я могу тебе отдать Алексис в твое полное пользование Не тяни с этим дольше, чем считаешь нужным».

«Сохраню». Больше я ничего не сказал, а он и не требовал.

«Счастливого пути». Он протянул руку. Я пожал ее — вот и всё прощание: двое мужчин, две недели решавших судьбы своих дочерей, стоят в переполненном терминале и пожимают друг другу руки, словно коллеги, закрывающие сделку; ведь это было настолько близко к истине, что не требовало прикрас.

Алексис еще раз обняла Валери, прошептала что-то слишком тихо, чтобы я мог расслышать, и они задержались в объятиях чуть дольше, чем того требовала вежливость, прежде чем Чарльз неспешно увел дочь к другому выходу, а Валери осталась смотреть им вслед, сжимая в ладони еще не остывший телефон.

«Алексис единственная, кто действительно всё знает». Это было сказано, когда они отошли достаточно далеко и уже не могли нас услышать. «Из всех. Единственный человек, который знает обо мне хоть что-то настоящее». Говоря это, она смотрела, как детская фигурка Алексис уменьшается в толпе, и то спокойное выражение, что было на ее лице во время объятий, исчезло. Она хотела сказать что-то еще, но осеклась. Просто смотрела вслед, пока толпа не поглотила подругу.

«Я знаю». Остального я ей не сказал: что сам подталкивал их к этой дружбе, что единственным человеком, которому она могла бы доверить свои тайны, была та самая девочка, которая никогда и никому их не разболтает.

Я погрузил сумки на тележку и направился к выходу — навстречу обычному дневному свету, привычному зною и очереди к такси, в которой стояла сотня людей. Валери шла рядом, не выпуская моей руки; она молчала, наблюдая за многоэтажной парковкой, пальмами и всем этим ничем не примечательным миром, который еще не подозревал, какую ношу ему вскоре предстоит принять.

Я и сам толком не знал — ни того, зарождается ли уже что-то реальное там, где я невольно держал руку, ни того, как месяц наблюдений и ожиданий скажется на нас обоих, ни того, как я поступлю в день, когда наконец получу ответ — каким бы он ни был. Я знал лишь одно: корабль остался позади — маленький, белый, удаляющийся; море больше нам не принадлежало, и всему, что случилось там, в открытых водах, предстояло учиться выживать на суше.