Она стояла на пороге, придерживая единственный чемодан, в который как-то вместила всю свою жизнь.

– Ну привет, сынок. Обними хоть маму-то, два года не виделись.

Шагнула вперед, с раскрытыми объятиями, с улыбкой, будто ничего и не случилось.

– Проходи, мам, – сказал я, увернувшись от объятий, закатил чемодан.

– Давай, показывай, как живешь.

Она сняла плащ, сразу прошла вдоль прихожей на кухню, мимо единственной комнаты.

– Господи, а че срач-то такой?

Началось. Я знал, что это была плохая идея, что не стоило пускать ее погостить, но что поделать, раз она в свои сорок пять не нажила ума? Оставить ее на улице, без денег я не мог. Все-таки мать. Но и позволять ей командовать здесь я не собирался.

– Мам, ты тут гость. Если что-то не нравится...

Она повернулась, зыркнула на меня сердито, будто мне снова двенадцать лет, и я тройку притащил. Эти чертовы тройки. Сколько криков было, сколько напускной драмы. Она доводила меня и себя до слез этими выступлениями.

– Понятно, Максим. Может, гостю хоть чая предложишь тогда?

Три дня назад она позвонила, мы проговорили час, в течение которого она путанно объяснила мне, что произошло, а именно – обыкновенная схема. С ней в интернете познакомился мужчина, три недели ее прогревал, рассказывал, какой он крутой инвестор, живет в Испании, предложил тоже попробовать. Просто скачай приложение. Вот ссылка.

– Сколько ты им отдала? – я не мог поверить своим ушам.

– Восемь миллионов, восемь!

– Откуда у тебя вообще такие деньги?

– Ну откуда... кредит взяла, чего ты как маленький? Потом в другом банке, под залог квартиры. Да ты понимаешь, они же так все расписали красиво, мол, вот, вложи тут, в приложение. И там реально росло все!

Я понимал, что в приложении ей рисовали циферки.

– В полицию ходила?

– Да, написала заявление, но куда там.

– А Анатолий этот что?

– Пропал, сволочь, заблокировал меня.

И вот теперь она, с долгами, без нашей квартиры, переехала в мою съемную однушку на окраине.

Я искренне надеялся, что мне больше не придется жить с мамой, и два года так и было: в этих двадцати пяти квадратах все было по-моему. Она же, переехав, начала медленно, даже не осознавая, захватывать пространство. Убирала вещи так, что я ничего не мог найти; покупала (на мои деньги, конечно) не те продукты, к которым я привык; заняла полшкафа своей одеждой. Но хуже всего были ее упреки, которые она бросала мимоходом, не замечая: “Почему тарелку не накрыл полотенцем в холодильнике?”, “Тряпки надо не тут хранить”, “Может, тебе другую работу поискать? Ты ж парень умный”. Нервы мои были на пределе, каждый день мне все меньше хотелось возвращаться домой.

В пятницу я пришел домой за полночь – тусили с Игорем, выпивали, я много жаловался на жизнь. Мать уже спала. Она с первого дня заняла мой раскладной диван, а меня выдворила на гостевую раскладушку. “Я не могу на ней спать, спина потом болеть будет”, – так она сказала. Я не знал, правда ли это.

Она спала на разложенном диване. Мне постелить, конечно, не додумалась. Вернее, не захотела. Уверен, это ее наказание за то, что поздно пришел. В детстве был крик, сейчас тихая манипуляция.

Уже дали отопление, и в квартире было жарко. Видимо, во сне она скинула с себя пододеяльник и лежала на боку, согнув ноги. Ее ночнушка задралась, открыв широкие, с небольшим целлюлитом бедра. Я подошел ближе. Возможно, это алкоголь, возможно, желание отомстить, но я заглянул под мамину ночнушку. На ней были белые трусики, обтягивали широкую задницу. У меня сразу встал, к лицу прилила краска. Помотав головой, желая избавиться от странных мыслей, я сходил в душ и начал стелить себе раскладушку. Это ее разбудило.

– Нельзя потише, чего расшумелся? – пробурчала она сонно, натянула пододеяльник на ноги.

– А постелить ты мне не могла?

– Не маленький, сам постелишь, – сказала она и перевернулась на другой бок. Я смотрел, как колышется ее грудь под тканью, чуть обвисшая, но большая... очень большая. Это я заметил еще раньше, когда она ходила по квартире в одной футболке, без белья.

Уснуть я еще долго не мог.

Утром, за завтраком, я сказал:

– Я больше не буду спать на раскладушке. Надоело. Это мой дом, моя постель.

– А я тебе говорю, что у меня спина больная! Хочешь меня в могилу свести? Не надейся, долги-то на тебя спишут.

Пропустив колкость, ответил:

– Тогда будем спать вместе.

Она замолчала. Кружка чая застыла у рта.

– Еще чего, – тихо сказала она, глядя мимо меня, в окно.

– Или так, или ты спишь на раскладушке.

– Так нельзя, – еще на полтона ниже, без всякой уверенности сказала она.

Вечером я первым сходил в душ, лег с телефоном в кровать. Мать вышла из душа в своей ночнушке, молча легла рядом, отвернувшись к краю, натянула покрывало по шею.

– Свет выключи, – сказала она тихо, между глубокими вздохами.

Погасив лампу на тумбочке, я лег на спину. По потолку полосками пробегал холодный свет фар проезжающих за окном машин, одна, другая, третья... Я лежал, слушая мамино дыхание. Она дернулась, засопела. Я медленно повернулся к ней. От ее близости в комнате стало еще жарче. Облизнул губы. Подвинулся ближе. От маминых волос свежо пахло шампунем.

Сбросив с себя покрывало, я стал поглаживать член через трусы.

Мама дернулась, всхрапнула и перевернулась на спину. Я замер. Лежал, не двигаясь, минут десять. Убедившись, что она не проснулась, снова положил руку на член. Ее огромные груди вырисовывались под покрывалом, размеренно вздымались.

Я забрался рукой в трусы, сжал член.

Странно, мне даже не казалось, что я делаю что-то плохое. Запретное – да, но не плохое. Мне необъяснимо казалось, что я это заслужил за годы контроля, криков, нервов. Из-за мамы у меня даже нормальных отношений не было, пока я не переехал. Так что уж это я заслужил.

Достав член из трусов, я подвинулся чуть ближе, к ее расслабленной раскрытой ладони. Скрипнул диван, но я уже не мог остановиться. Двигая рукой вдоль ствола, я поднес головку к ее пальцам, коснулся кончиком, на котором уже выступила смазка.

– Мм, – промычала она, повернула лицо ко мне, шевельнула пальцами. Коснулась. Я, прикусив губу, дрочил.

Она открыла глаза внезапно, будто и не спала вовсе.

Повернулась ко мне.

Вскрикнула.

Соскочила с дивана.

– Ты что, ошалел? Ты... ты чего делаешь?!

Я спрятал член в трусы, укрылся. Но поздно – притворяться уже не имело смысла. Она все видела. Стояла посреди комнаты, с обезумевшим лицом, по которому все так же безмятежно скользил свет от фар машин. Я готов был провалиться под землю, умереть на месте. Нутро сжалось в крошечный, дрожащий комок.

– Мам...

– Максим, это что такое?! Ты... ты... ты за этим захотел на диване спать со мной? Я твоя мать, боже!

Она ждала ответа. Будто мог быть какой-то ответ.

– Да я просто...

– Просто что? Просто что?!

Слова, как проволока на горле – давящие, тяжелые. Она всю жизнь на меня кричала. Всю жизнь требовала объяснить малейшие промахи, малейшую забывчивость так, будто у ребенка может быть объяснение, будто я не мог просто накосячить, просто забыть. Будто у меня всегда был злой умысел, желание испортить ей жизнь. Ха! Нет. Хватит. Теперь я взрослый. Теперь она сама себе испортила жизнь. Я выдохнул.

– Просто решил подрочить. Нельзя у себя дома подрочить?

Она тяжело дышала. Пялилась на меня так, будто не узнавала.

– Это ужасно. Ты с ума сошел. Я твоя мать.

Я кивнул.

– Так. Мать. И?

Это совершенно ее обезоружило. Слова застряли у нее в горле.

– Не вздумай. Как ты вообще смеешь... – никак не могла найтись она.

– Я спать, – объявил я, демонстративно зевнув, и лег, отвернулся. На этом разговор был закончен.

Утро она начала с ора. Естественно. “Ты больной”, “Совсем ненормальный”, “Как так можно, с матерью в постели”.

– Мама, – остановил я ее, – успокойся. Ты хочешь здесь жить? Деньги тебе нужны?

– Мне от тебя ничего не нужно.

– Отлично. Тогда собирай вещи.

Она стояла передо мной на кухне, все в той же ночнушке, растрепанная, потерянная. Я никогда не видел ее такой потерянной. У нее всегда была в запасе ремарка, колкость, манипуляция. Но не сейчас.

– Я к подруге уйду жить.

Вранье. Никто ее жить не пустит.

– Уходи.

Снова тишина. На нее тяжелым грузом опускалось понимание: ее Максимка теперь хозяин положения.

– Что? Тебе помочь чемодан собрать? Кредиты свои, кстати, будешь сама выплачивать. И не звони мне больше, не пиши.

Я поставил чашку кофе на стол, встал. Пожалуй, впервые я заметил, что она на полторы головы ниже меня.

– Прости.

– Что?

– Прости! – по ее щекам потекли слезы. – Ты прав. Это твой дом. Делай, что хочешь.

– Вот и хорошо, – сердце бешено колотилось, но я старался не показывать своего ликования. – Ты убраться сегодня хотела? Вот, начинай убираться.

– Угу. Пойду переоденусь.

– Нет. Так.

Она подняла заплаканные глаза. Я видел, как из нее рвутся все эти “сошел с ума”, “больной”, но она сдержалась. Кивнула.

Ее коротенькая ночнушка задиралась, когда она протирала полки над телевизором. Я смотрел. Качалась, едва не вываливаясь, грудь, когда она наклонилась подобрать носок. Я смотрел. Когда она мыла пол, согнувшись раком, ее трусики мелькали под ночнушкой. Я смотрел.

– Все. Теперь можно переодеться? – она вытерла вспотевший лоб, уперла руки в бока. В это невозможно было поверить – мать спрашивала у меня разрешения. Мои губы невольно растянулись в кривой ухмылке.

– Нет. Иди сюда.

Я сидел на диване, с ноутбуком на коленях. Повернул к ней экран. На нем было ее фото, лет десять назад, когда мы ездили в Сочи. На пляжной фотографии мама, с чуть более подтянутой фигурой, прикрывалась рукой от солнца, улыбалась в камеру на фоне блестящего золотом моря. На ней был раздельный купальник, синий, поддерживающий ее груди так, что они были похожи на баскетбольные мячи. Край плавок съехал чуть вниз, оголив полоску бледной кожи на талии.

Я достал член.

– Максим! – рявкнула она. – Прекрати, умоляю тебя!

– Иди сюда, мама.

– Нет! Ты извращенец, больной!

Она выбежала на кухню. Я, отставив ноутбук, достал из шкафа чемодан и принялся скидывать в него мамины вещи.

Услышав копошение, она стыдливо показалась в прихожей. Сложив руки на груди, с заплаканным лицом, она спросила, что я делаю.

– А не видно? Собираю твои вещи.

– Максим, мне же некуда пойти.

– Тогда сядь на диван.

Кажется, именно в этот момент что-то в ней переломилось. Опустились руки. Она прошла мимо меня, не поднимая головы, села на диван. Издавая только всхлипы и шмыгая носом, она смотрела в пол. Очередная манипуляция. Давит на жалость, она это умеет. Нет уж, со мной не пройдет. Больше не пройдет.

Я сел рядом и снова достал член. Глядя на ее фото, начал дрочить.

– Ты сумасшедший, – прошептала она.

Когда у меня встал, я протянул руку и положил на грудь маме. Она вздрогнула, будто ошпарилась, но не отодвинулась. Я сжал мягкую, тяжелую плоть, второй рукой двигая вдоль ствола. Во рту у меня пересохло, но останавливаться я не собирался. Это была моя месть за испорченное детство.

– Достань их. Покажи.

Мама помотала головой, вытерла нос. Хорошо. Я резко дернул ночнушку вниз, мгновенно оголяя ее груди. Она тут же закрыла их руками, забралась на диван, забилась в угол, подтянув колени. Между бедер виднелись трусики.

Поднявшись с дивана, я встал напротив нее – член в руке – и продолжил мастурбировать. Она плакала, закрыв лицо ладонями, подтянув колени к груди. Я подошел, взял ее запястье и вложил в ее руку член. Она попыталась отдернуться, но не смогла – держал я крепко.

– Прекрати, Максим. Умоляю, еще можно прекратить.

Я начал двигать ее рукой вдоль горячего, налившегося члена. Нет, мама. Поздно.

– Я сказал, показывай сиськи.

Она завыла. Беспомощно, отчаянно завыла и выпрямила колени.

У нее были большие, темные соски. Груди, кажется, были тяжелее снизу, кожа у основания чуть морщинистая. Я протянул руку. Взял одну, приподнял, затем другую. Сжал их, мягкие и тяжелые.

Сделав еще шаг, я ткнул головкой в ее красную, мокрую от слез щеку. Она не стала кричать, не стала размахивать руками. Похоже, приняла ситуацию. Я поводил членом по ее губам, по щеке, продолжая ласкать грудь. Сосок ее непроизвольно напрягся – вишенка на темных ареолах.

Неспешно, но уверенно я потянул ее за руку, заставил облокотиться на спинку дивана.

– Максим...

Провел рукой по широкой, толстой заднице мамы, запустил руку между ног. Промежность ее была горячая, даже через трусики.

– Максим, я тебя умоляю, я богом тебя прошу...

Взявшись за края трусиков, я потянул вниз. Она снова издала болезненный вой.

– Только не это, Максим, Максим!

Ее пизда была покрыта редкими волосками. Мясистые половые губы – влажные, горячие – торчали наружу. Я поднес к ней член, коснулся.

– Нет! Нет, нет! Не туда, слышишь, не туда! – закричала мама исступленно. Я остановился. Пожалуй, она права. Не туда.

Раздвинув пышные ягодицы, я увидел ее тугой анус. Плюнул на него. Слюна медленно поползла по дырочке, вниз, к вульве. Я плюнул еще раз и подставил головку. Надавил большим пальцем. Мама вцепилась в диван, всхлипнула, поджала пальцы ног. Дернулась.

Я вернул ее на место, положив руку на крестец, снова направил член и в этот раз уже увереннее вошел.

Анус сомкнулся вокруг головки, и я ощутил приятное давление. Стал покачиваться в ней, постепенно продвигаясь дальше и дальше.

– Мне больно, – прошептала она.

– Терпи.

От осознания того, что я трахаю в задницу собственную мать, член налился еще сильнее. Я добавил слюны, вошел глубже. Взявшись за мягкие бока, стал двигаться в ней, заполняя, расталкивая.

Мама покачивалась, уткнувшись лицом в спинку дивана, ее груди болтались в такт моих движений.

Я смотрел вниз. Как член двигается туда-сюда, как раздвигает ее анальную дырочку, горячую и тугую, как она вынужденно, со слезами, но, наконец, принимает меня.

Разогнавшись, я шлепал бедрами о ее зад. Мама дышала тяжело, ритмично. Слезы уже не текли. Она сжалась вокруг меня, и я почувствовал, как ее тело дрожит. От возбуждения? Страха? Плевать.

Член запульсировал внутри, по телу прошла приятная судорога, и, вставив всю длину в анал мамы, я кончил. Сперма вырывалась мощными толчками в ее задницу, а я, сжав мамины бока, стонал от удовольствия.

– Вытащи, – сказала она тихо, покорно, и я осторожно достал член. Сфинктер закрылся, выдавив напоследок каплю спермы.

Мама встала, натянула трусики и ушла в ванную, хлопнув дверью.

Я же, тяжело дыша, опустился на диван, довольный собой. Ни стыда, ни вины.

Пройдя на кухню, я достал из холодильника пиво. В ванной шумела вода. Я сел перед телевизором, включил. Шла какая-то комедия.

Теми темпами, что она выплачивает кредиты сейчас, ей еще долго придется жить у меня.