Аннотация

Ирина привыкла к красивой, сытой жизни, где грань между верностью и ложью давно размылась, а предательство стало лишь привычным компромиссом. В её безупречно выстроенном мире муж — добрый, но слабый ученый из НИИ — был надежным тылом, а пылкий, красивый, сильный любовник — источником страсти и вседозволенности. Но привычный глянец рушится в один миг, когда страстный любовник оборачивается серийным альфонсом, а рядовая командировка мужа на далекий северный маяк превращается в смертельно-опасное приключение.

Оказавшись на изолированном скалистом острове среди штормового океана, Вадим сталкивается с чем-то, что находится за гранью человеческого понимания. Неземная, жуткая сила, запертая в стенах старого маяка, начинает менять реальность, сводя людей с ума и забирая их жизни.

В это же время в городе Ирина оказывается втянута в смертельную паутину чужих махинаций. Становится жертвой чужих грязных финансовых и политических игр. Ее с виду обычная фирма оказывается прачечной где власть имущие отмывали свои честно наворованные у государства деньги. Потеряв всё — статус, деньги, свободу и надежду — она вынуждена пройти через абсолютное обнуление, тотальное унижение даже не подозревая, что человек, которого она всегда считала слабым ведет свою борьбу за жизнь на самом краю земли и спасает чужую жизнь.

Это история об очищающем огне выживания, цене человеческих ошибок и настоящей любви, которые способны прорасти сквозь тьму, ложь и безумие даже тогда, когда надежды кажется больше нет.

Глава 0.

Стеклянные двери элитного спа-салона бесшумно раздвинулись, выпуская Ирину на прохладный вечерний воздух.

Она выглядела безупречно. Идеально уложенные локоны рассыпались по плечам, кожа благоухала дорогими маслами и тонким парфюмом, а легкий бархатный костюм подчеркивал каждый изгиб ее ухоженного, сильного тела. Вся она излучала лоск жизни, в которой нет места серым будням, счёту денег и бытовым компромиссам.

Сняв сигнализацию, Ирина опустилась в кожаное кресло своего представительского седана. Двигатель отозвался мягким, породистым рокотом. Включив навигатор, она ввела знакомый адрес закрытого загородного апартамент-комплекса и плавно тронулась с места.

Спустя сорок минут машина уже стояла на подземной парковке. Ирина поднялась на бесшумном лифте на последний этаж и коснулась сенсорного замка.

Едва дверь закрылась за ее спиной, как из полутьмы холла шагнула цель её усилий и трат — Валерий.

Он не стал тратить время на приветствия, расспросы и нежности. Схватив Ирину за талию, он с силой прижал её к зеркальной стене. Жадные ищущие руки вмиг оказались под её одеждой. Теплое трепетное тело молодой женщины словно ждало этих рук. Ирина лишь коротко выдохнула, когда одна его рука нашла под юбкой искомую точку — уже изрядно отсыревшие от предвкушения трусики, а его губы жадно, с агрессивным напором впились в ее рот.  Вторая рука под тканью кофты, сминала ее гладкую кожу, настойчиво и жарко исследуя тело.

— Ты сводишь меня с ума... — прорычал Валерий между поцелуями.

Он подхватил её под бёдра. Ирина обвила его талию ногами, дыша страстью прямо ему в губы, и они, не разбирая дороги, закружились по пространству шикарной гостиной, сбрасывая с себя одежду на ходу. В считанные секунды всё что с таким трудом было подобрано стилистами и уложено в дорогом салоне оказалось смятым и разбросанным по всему номеру. Они рухнули на широкую специально для этого созданную кровать. Совершенно голая Ирина билась в исступлении хватая воздух широко раскрытым ртом и вдавливая в себя пятками загорелые чресла своего любовника.

Их близость на широком ложе была дикой, безудержной и предельно откровенной. В Валерии не было той сдержанной осторожности или трепета, к которым Ирина привыкла и которые её порой раздражали дома. Его член был большой, прямой покрытый узловатыми венами, он заполнял лоно Ирины так, что по временам женщине казалось что её тело начинает трещать по швам. Вадим даже близко не был к такому. Валера брал её властно, безжалостно внедряясь в её тело так, что Ирина опасалась что он прошьет её насквозь. Валерий возносил её на вершины доводя до предела жестокой, животной страстью. Ирина полностью отдавалась этому ритму: впивалась ногтями в его широкую спину, закидывала голову, давясь собственными громкими стонами, и растворялась в том жгучем чувстве вседозволенности, которое дарил ей этот дорогой во всех смыслах любовник. Они сгорали в этом физическом неистовом огне снова и снова и снова, пока оба обессиленно не рухнули на скомканные шелковые простыни.

*****

Спустя полчаса в спальне висел густой полумрак, разбавляемый лишь отсветами ночного города из панорамного окна.

Ирина лежала на боку, лениво выводя пальцем узоры на груди Валерия. Тот неторопливо потягивал из бокала коньяк и смотрел в потолок.

— Ир... — неожиданно проговорил Валерий, поворачивая к ней голову. — Я вот всё хочу тебя спросить. Ну почему ты до сих пор не бросишь своего нищеброда из НИИ? Он же для тебя вообще никто. Ни денег, ни статуса... Что тебя с ним держит?

Ирина тихо,  ухмыльнулась и глядя с вызовом в его глаза четко сказала:

— Как бы дико и глупо это ни звучало, Валера... но я его люблю. И...

Валерий хмыкнул, едва не поперхнувшись коньяком: — Любишь?! Серьезно?

— Да, — твердо ответила Ирина, встретившись с ним взглядом. — Люблю. Пусть какой-то странной, не совсем нормальной любовью, но люблю. Он мой муж. Он верный, надежный и чистый человек. И это от него я однажды рожу детей. Поэтому я из кожи вон лезу и тщательно скрываю от него наши с тобой встречи. И я очень хочу, чтобы всё так и оставалось дальше.

— Но если ты его так любишь... — Валерий усмехнулся, приподнимаясь на локте и пробегая пальцами по её обнаженному бедру, — почему ты тогда здесь? Со мной?

Ирина тихим, бархатным смехом отозвалась на его прикосновение и покачала головой:

— Ох, Валера-Валера... Мой Вадим — удивительный человек.... Настоящий, добрый, нежный... Но, увы, абсолютно слабый и пресный в постели. Он предсказуемый, скучный... секс с ним это как...как овсянка на завтрак. Полезно, сытно но чертовски не вкусно. С ним нет того драйва. И ещё — Ира показала Валере в пах — у него маловато будет. Он просто не способен дать мне той встряски, которая мне нужна, как воздух. В остальном меня в нем устраивает абсолютно всё. Вот ты например стал бы ждать меня с работы с разогретым ужином и чистой квартирой, будешь заправлять за мной постель? — Вопрос Ирины вызвал у Валеры приступ смеха.

 — Для этого есть прислуга Ир… что за блажь у тебя в голове!

Она погладила Валерия по щеке и добавила уже строже: — Вот поэтому он мой муж, а не ты. И поэтому он будет отцом моим детям. Не ты Валера, а он. И потом, милый, мой муж мне практически ничего не стоит в отличие от тебя. Так что ты продолжай получать удовольствие, молчи и постарайся не афишировать наши отношения. Договорились?

— Знаешь милая, качественный товар стоит дорого хотя... Как скажешь, дорогая, как скажешь... — легко согласился Валерий, одарив ее снисходительной, едва уловимой хищной улыбкой. — Твой секрет в надежных руках.

Он прижал её к себе, а Ирина, закрыв глаза, подумала о том, что через пару часов ей нужно будет вернуться домой, напустить на себя заботливый вид благоверной жены и сварить Вадиму кофе перед его очередной командировкой на север. Ей нравилась эта игра...

Глава 1.

Паковать вещи в просторной, шикарной квартире в центре города было неожиданно тяжко. Вадим словно складывал в чемодан не гардероб для длительной экспедиции, а остатки собственной разрушенной жизни. За окном накрапывал серый, совсем не осенний, а какой-то липкий дождь. Ирина сидела на краю дивана, поджав ноги, и смотрела, как он аккуратно сворачивает свитера. Внешне она оставалась точно такой же, как и пять лет назад, когда они поженились: безупречно гладкая кожа,  осанка, каштановые волосы, сейчас заколотые на затылке, тонкий профиль. И та же едва уловимая грация, которая когда-то сводила его с ума. Он уже тогда не понимал почему она обратила на него внимание. Если бы не она он и не подошёл бы к ней. А когда она сама дала ему понять что он интересен ей, он чуть не сошел с ума. Сначала не верил думал это всё игры богачей при чём тут он — он был самым обычным и сразу влюбился в её внешность независимость и силу. Он ответил на её любовь. Но потом оказалось это была только оболочка. Ирина быстро устала от него. Охлаждение наступило внезапно, и просочилось в их дом как невидимый газ. Жена начала приедаться играми с Вадимом. Сначала исчезли случайные прикосновения — те самые, когда проходя мимо, касаются пальцами плеча или затылка. Затем из её взгляда испарилось тепло: Ирина смотрела на него вежливо, внимательно, но так, словно перед ней находился малознакомый попутчик в купе поезда. Самое страшное заключалось в том, что Вадим чувствовал: это не просто угасание чувств. Это была измена. Физическая, телесная измена, которую невозможно доказать уликами вроде чужих волосков на одежде или скрытых переписок. Ирина была очень осторожна и внимательна к мелочам. Но когда он обнимал её по ночам, её тело реагировало иначе — оно становилось чужим, напряжённым, отдающим отдалённым фальшивым телом. Она присутствовала рядом физически, но эмоциональное присутствие принадлежало кому-то другому. Вадим сходил с ума от неведения: кто этот «кто-то»? Почему в её глазах появился этот странный, призрачный блеск, когда она смотрела в окно, будто сравнивая Вадима с кем-то недосягаемым? А может быть ему всё это только кажется? Может быть он просто накручивает себя а его жена просто пропадает на вечных заседаниях акционеров и собраниях учредителей... тонет в делах а он накручивает себя протирая штаны в своём НИИ? Чтобы не наломать дров, не скатиться в унизительные допросы и не разбить остатки достоинства, и не потерять Иру, Вадим хватался за любую возможность уехать. Приглашение в закрытую океанографическую группу на косу Северного капюшона стало спасительным кругом.

— Ты уверена, что мне стоит ехать? — всё же спросил Вадим, не поднимая глаз от замка чемодана. Это была последняя, отчаянная попытка услышать: «Останься. Я не хочу чтобы ты уезжал!».

— Это важная командировка для твоей диссертации, Вадим, ты же так много работал над ней — тихо ответила Ирина. Её голос звучал ровно, слишком ровно. — Тебе нужно развеяться. Ты ведь учёный... И мне... понимаешь... у меня сейчас так много работы Вадим... ты же видишь я не могу уделять тебе много внимания... езжай. Я же вижу как ты маешься, наверняка подозреваешь меня в измене? Ох глупый мой мальчик... да мне сейчас порой по-маленькому некогда сходить. Какие измены милый! 

Он застегнул молнию. Звук этот показался ему похожим на хруст перебитого хребта.

*****

Путь до песчаной косы занял трое суток: сначала поезд, затем полуразвалившийся военный катер, пробивающийся сквозь первые шторма приближающейся осени. Коса представляла собой узкую полосу суши, вытянутую в открытое море на несколько километров. С одной стороны — бушующий, свистящий ветром океан, с другой — гнилые, заросшие осокой лиманы. На самом острие косы возвышался маяк XIX века. Его кирпичная кладка давно потемнела от соли и влаги, а верхний ярус был частично разрушен и укреплён современными металлическими лесами. Здесь работала небольшая группа: профессор Наумов — сухой, желчный геофизик, постоянно дымящий трубкой, и его ассистентка Елена — молчаливая девушка с усталыми глазами, заведовавшая лабораторным оборудованием. Несколько рабочих (которых Вадим так и не видел) и вот теперь он, акустик, приехал делать замеры уровня инфразвука в толще вод. Чувствительные приборы вдоль северного побережья стали все чаще регистрировать странные шумы сверхнизких частот. Вадим хотел понять что это такое. Ещё год назад он наверное бы докопался до сути. Но не теперь. Теперь его мозг был зациклен на одном. Вернее одной — Ирине.

— Приехал-таки акустик, — буркнул Наумов вместо приветствия, когда Вадим ступил на скользкий причал, едва удерживаясь на ногах от порывов штормового ветра. — Заноси вещи в жилой блок. И запомни: на сам маяк без меня не ходи. Там сейчас идут настройки оборудования, не хватало ещё, чтобы ты сбил резонансные показатели.

Но он и не собирался. Вадим приехал сюда не ради Наумова и не ради геофизических отчётов. Даже не ради своей никому не нужной диссертации. Он приехал, чтобы заглушить фантомную боль в груди. Ему нужно было время. И ей — он это чувствовал — тоже нужно было время. Вадиму казалось что работа даст ему успокоение. Однако океанский ветер, не давал ему покоя, казалось, он только выдувал из него последние остатки тепла.

Глава 2.

Жилой блок располагался у подножия маяка и представлял собой переоборудованное кирпичное здание бывшей смотрительской усадьбы. Гул ветра в вентиляционных трубах напоминал протяжный человеческий стон.

В первую же ночь Вадим не мог заснуть. Образ Ирины — её отстранённый взгляд, безупречно гладкая, но абсолютно холодная кожа — преследовали его. Чувство предательства жгло изнутри. Он готов был смириться с ее своеволием, её временными интрижками — Ирина успешная, богатая, чертовски красивая...могла себе позволить, а он...кто же для неё он! Муж ? Или живая игрушка, что-то вроде питомца. Хомячок или попугай? Вадим встал с узкой армейской койки, накинул штормовую куртку и вышел в коридор.

Дверь, ведущая в подвальные ярусы маяка, была приоткрыта. Оттуда доносилось странное звучание — он разбирался в звуках, это не был механический гул и не шум прибоя, а низкий, едва ощутимый барабанными перепонками вибрирующий тон, похожий на дыхание огромного спящего организма.

Спустившись по винтовой каменной лестнице, покрытой влажным мхом, Вадим оказался в центральном зале нижнего яруса.

Здесь не было электрического света — лишь несколько портативных галогеновых ламп на треногах, направленных в центр помещения. В их лучах возвышалось нечто чего не должно было быть здесь на маяке. Но это нечто стояло посреди темного помещения высвеченное переносными лампами.

Это был монолит около трёх метров в высоту, правильной веретенообразной формы. Материал, из которого он состоял, не походил ни на камень, ни на металл. Он выглядел как невероятно плотное, тёмное «живое» стекло с дымчатым янтарным отливом. Внутри этого материала, это было видно, медленно перемещались туманные волокна, напоминающие разветвленные корневища или капилляры.

Вадим сделал шаг ближе. Вибрация, исходившая от монолита, отдавала резонансом прямо в кости грудной клетки.

— Красиво, правда? — раздался за спиной тихий приятный голос.

Вадим вздрогнул и обернулся. В тени лестницы стояла Елена. В тусклом свете ламп её лицо казалось бледным, а глаза смотрели на артефакт с каким-то странным, почти религиозным благоговением.

— Что это такое? — шепотом спросил Вадим. — В документах экспедиции говорилось об исследовании фундаментов на предмет…

— Документы — это сказка для министерства, — отмахнулась Елена, подошла ближе, её пальцы нервно перебирали край свитера. — Его нашли три недели назад, когда расчищали завалы старого погреба под маяком. Маяк XIX века строили вокруг него, Вадим. Смотрители знали про него, но молчали. Или не могли рассказать. Теперь я понимаю почему...

— И почему же? Что это такое? — но Лена его словно не слышала.

— Оно реагирует, — Елена повернула к нему лицо, и Вадим заметил, как расширены её зрачки. — На звук, на тепло... на присутствие. Но главное — на чувства... Наумов думает, что это просто редкая кристаллическая структура с пьезоэлектрическими свойствами. Но он ошибается. Или скорее всего не хочет говорить. Он всё знает только хочет чтобы это оставалось его тайной но... я то уже всё знаю...

В воздухе запахло озоном как от коронного разряда и его просто невыносимо потянуло коснутся этого "веретена" Вадим поддался импульсу. Он снял перчатку и протянул руку к гладкой поверхности монолита.

— Не надо! — пискнула Елена, но было поздно.

Подушечки его пальцев коснулись темного стекла. Вадим ожидал ощутить ледяную поверхность камня, но монолит оказался... тёплым. Его температура точно соответствовала температуре человеческого тела — около тридцати шести градусов.

В тот же миг по руке Вадима, от кончиков пальцев до подмышек, прошла волна мягкого электрического тока. Вспышка в глазах — и на долю секунды он четко, до мельчайших деталей ощутил не холод подвала, не странное тепло этого истукана, а запах духов Ирины. Запах её волос, вспомнил капли пота на её шее в те дни, когда между ними еще была страсть. Вспышка эротической памяти была настолько яркой и застала его врасплох, что Вадим резко отдёрнул руку, тяжело дыша.

Сердце колотилось в ребра, а внизу живота разгорелся забытый, жадный голод. Уд до боли уперся в ширинку.

Монолит внутри запульсировал чуть ярче. Янтарные жилки под «кожей» артефакта пришли в движение, будто просыпаясь от долгого сна.

— Он запомнил тебя, — тихо прошептала Елена, смотря на Вадима с некой смесью зависти и страха. — Теперь он знает, чего ты жаждешь больше всего на свете... И он даст тебе это... вот только, боюсь ты будешь не рад этому...

Глава 3.

К утру шторм вроде бы утих, но погода не улучшилась. Океан изменил характер. С воды на косу надвинулся тяжелый, молочно-белый туман. Он был настолько плотным и влажным, что казался почти осязаемым — липкая взвесь зависала в воздухе, глуша любые звуки дальше пары шагов. Маяк превратился в одинокую башню, парящую над туманом в нигде, отрезанную от всего остального мира.

Связь с материком пропала еще ночью. Профессор Наумов сидел в кают-компании, нервно стуча чашкой по столу и беспрерывно затягиваясь своей трубкой. Его обычно сухое лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли темные тени.

— Штормовое предупреждение наверное продлили, — буркнул он, не поднимая глаз на Вадима. — Катер точно не придет ни сегодня, ни завтра. Будем сидеть тут, пока не расчистится пролив.

— Профессор, я хотел вас спросить... этот монолит... — начал Вадим, садясь напротив. — Он излучает тепло. И вчера, когда я прикоснулся к нему, возник ответный отклик. Это не просто кристаллическая порода. Мне кажется что он...оно...живое!

Наумов резко вскинул голову. В его глазах вспыхнул нехороший, лихорадочный огонек: — Что!? Что ты сделал? Прикоснулся!  Ты ходил туда без моего разрешения? Я же ясно дал всем понять: не сметь вмешиваться в процесс! Это уникальное явление! Естественно, у него есть термальные и электромагнитные свойства. Материал впитывает энергию из окружающей среды и отдаёт её обратно. Трансформиуя её во что-то. Это наверняка обычная физика, просто пока не описанная в учебниках!

Он говорил слишком быстро, слишком громко — словно пытался убедить не Вадима, а самого себя. Вадим заметил, что пальцы профессора дрожат, а от самого Наумова пахнет не только табаком, но и странным, едва уловимым сладковатым ароматом... тем, который исходил вчера от монолита. Смесь каких то духов и чьей то плоти.

Днем Вадим попытался заняться своей работой — разложил на рабочем столе акустические датчики и начал калибровать их — снимать фоновые показатели башни. Но мысли неизменно возвращались к Ирине. В тишине лаборатории ему казалось, что он слышит ее шаги за спиной. Лёгкий, едва слышный стук каблуков по паркету, который всегда предварял ее появление. Чувство предательства и нерастраченной, отвергнутой нежности жгло ему грудь.

*****

Вечером Елена не вышла к ужину. Когда Вадим постучал в её комнату, никто не ответил. Почуяв неладное, он снова спустился в подвал. Подумал что Лена может быть опять тут.

В подземелье маяка туман проникал сквозь узкие вентиляционные окна, стекал по стенам и клубился у пола плотными волнами пока не таял. Монолит в центре зала больше не был тёмным. Внутри него, словно в толще глубокой воды, мягко пульсировал янтарный, живой свет. Волоски-капилляры внутри артефакта переплетались в сложные, движущиеся узоры, напоминающие силуэты обнявшихся человеческих тел.

Елена была здесь. Она стояла вплотную к монолиту, полностью прижавшись к его поверхности телом. Ее глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты в беззвучном вздохе, а на щеках горел яркий, болезненный румянец. Её бёдра недвусмысленно охватывали блестящего истукана. Создавалось впечатление, что девушка занимается сексом с этим камнем. Лена сладострастно прижималась промежностью к "камню" Смотреть на это было почти стыдно и сладко одновременно — в ее позе считывалась предельная, пошлая откровенность. Она словно была в эротическом экстазе. Монолит «дышал» вместе с ней, синхронизировав свои пульсации с ее учащенным дыханием. Вадим некоторое время стоял не смея мешать её наслаждению.

— Лена! — не громко окликнул ее Вадим, сделав шаг вперед.

Девушка вздрогнула, медленно отстранилась от артефакта и повернулась к нему. Ее взгляд был туманным, неосмысленным, как у человека, которого резко вырвали из глубокого, сладострастного сна. На ее шее и ключицах остались влажные, слегка светящиеся в темноте следы — будто от прикосновений чьих-то невидимых пальцев.

— Ты не понимаешь, Вадим... — прошептала она, и ее голос дрожал от сдерживаемого трепета. — Оно забирает, да забирает. Но... Оно и дает. Оно дает то, чего мы лишены там, снаружи. Чего хотим больше всего на свете.

— Это просто галлюцинация, Лена! Кажется у тебя жар.... Нужно подниматься наверх. Наумов запрещает нам приходить сюда...

— Наумов? — Елена тихо, горько усмехнулась. — Профессор уже давно там... с ней. Каждую ночь.

— С кем? — выдавил сквозь индевеющие губы Вадим, — с кем "с ней" что ёлки палки все это значит!

Лена не ответила. Она прошла мимо Вадима, даже не взглянув на него, унося с собой запах озона, теплой кожи и незнакомых, дурманящих цветов.

Вадим остался один на один с артефактом. Янтарный свет внутри монолита стал ярче, фокусируясь в его сторону. Из глубины тёмного стекла донесся звук. Это был не гул и не вибрация.

Это был тихий, отчетливый шепот. Голос его жены. Голос Ирины.

— Вадим... почему ты ушел? Мне так холодно здесь без тебя...

Глава 4.

Вадим отшатнулся, выскочил из подвала и взбежал по лестнице вверх, в свою комнату. Он запер дверь на засов, тяжело дыша и прижимаясь спиной к холодным доскам. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее. Это была иллюзия, акустический обман, вызванный воздействием неизвестного излучения на головной мозг. Так должен был рассуждать ученый.

Но разум бессилен, когда говорит раненое сердце. Вадим слышал ЕЁ голос. Он чувствовал её присутствие там... В камне...

Условная в приполярье ночь накрыла остров мутно серой мглой. На этих широтах в это время года ночь ещё практически не бывает темной. Долгая, тёмная полугодовая ночь ещё только на подходе. Тусклое солнце ещё катится по горизонту лишь изредка ныряя за холмы. Ветви старого шиповника за окном скребли по стеклу, а за стенами жилого блока гулял сквозняк. Вадим лежал на койке в одежде, уставившись в потолок. Он боролся с непреодолимым желанием встать и вернуться вниз. Внизу обещали то, в чем ему было отказано дома: тепло, принятие, абсолютную близость и слияние.

«Значит вот как это работает — подумал Вадим, — значит оно находит внутри нас то что светится ярче всего: наши страхи, страсти, вожделение... А потом возвращает нам же как ментальное зеркало!» — от этой дикой догадки он резко сел на постели.

Около двух часов ночи. Температура в комнате резко упала. Изо рта пошёл пар.

Затем из-под дверной щели медленно, подобно змее, начал сочиться фосфоресцирующий туман. Он не рассеивался по полу, а собирался в центре комнаты в плотный, вертикальный сгусток, светящийся золотисто-янтарным микроскопическим туманом.

Вадим замер, не в силах поднять руку или вымолвить слово. Тупо сидел и пялился на то что происходило прямо перед ним. Тело сковал сладкий, гипнотический паралич.

Сгусток тумана начал обретать форму. Сначала вырисовывались контуры — изящные плечи, тонкая талия, изгиб бёдер. Затем проявились детали: спадающие на плечи каштановые волосы, безупречная линия шеи.

Перед ним издавая янтарное свечение стояла Ирина.

Но это была не та отстраненная, холодная женщина, от которой он сбежал на край света. Эта Ирина смотрела на него глазами, полными неутолимой, страстной жажды. Ее губы были полураскрыты, а шелковая ночная сорочка едва прикрывала крепкую молодую грудь, вздымающуюся от частого дыхания.

— Вадим... — прошептала она. Голос звучал прямо в его голове, минуя слуховой нерв, вызывая дрожь по всему телу. — Ты думал, я не люблю тебя? Ты думал, я отдалась другому? Глупый мальчик... Посмотри на меня... Я здесь. Только твоя. Навсегда...

Она сделала шаг к койке. Ее движения были невероятно плавными, не совсем человеческими, но невероятно соблазнительными. От нее исходило ощутимое, живое тепло.

Вадим попытался сказать себе, что это фантом, что это порождение его собственного мозга. Но когда она опустилась на край его койки — пружины захрустели под ней, и когда она прикоснулась ладонью к его щеке, все логические доводы сгорели дотла.

Ее пальцы были невероятно мягкими и горячими. Касание отозвалось в нем электрическим разрядом, смывшим месяцы обиды, боли и одиночества. Это было не просто физическое прикосновение — в этот момент Вадим почувствовал, как фантом проник в его сознание, мгновенно считывая самые сокровенные, самые смелые эротические фантазии, о которых он никогда не смел признаться настоящей Ирине.

— Да... именно так... — прошептала фантомная Ирина, склоняясь к его губам. — хочешь мы сделаем это прямо сейчас и прямо здесь....

Когда ее губы накрыли его губы, Вадим застонал. Наслаждение было настолько острым, почти болезненным, что у него перехватило дыхание. Это было растворение. Призрак отдал ему концентрированное чувство страсти, обостряя рецепторы кожи до предела. Каждое движение ее тела на его теле казалось абсолютным идеалом, высшей точкой физического сближения.

Однако в самый разгар этой неземной близости, когда реальность окончательно растворилась в янтарной вспышке страсти, Вадим на секунду открыл глаза.

В темноте над ним склонялось безупречно красивое лицо Ирины. Но её глаза... В её зрачках не было человеческой радужки. Там, в глубине её глаз, медленно вращались и пульсировали золотистые микроскопические волокна — точно такие же, как внутри органического монолита в подвале.

А где-то на самом краю угасающего сознания Вадим ощутил лёгкую, едва заметную слабость — будто с каждым вздохом, с каждым сладким прикосновением призрак аккуратно вытягивал из него крошечную частицу его жизненной силы, унося ее глубоко под землю, к тёмному источнику. А потом они занимались любовью. Дико, страсно, безумно как никогда. Ирина стонала, сжимала его тело своим телом, обнимала его длинными стройными ногами и без конца шептала ему о любви. Настоящая Ирина ещё никогда не говорила ему вслух о том что любит его…

Глава 5.

Утро не принесло света. За окном расстилалась всё та же только чуть светлее серая, полупрозрачная муть, через которую едва пробивался диск солнца, похожий на тусклый медный пятак на миг вынырнувший из-под земли и катящийся по горизонту.

Вадим проснулся от собственного тяжелого дыхания. Руки и ноги казались налитыми свинцом, а в затылке пульсировала тупая, тягучая боль — точно такая бывает после серьёзной пьянки, тяжелого отравления или многочасового наркоза. Но одновременно с этой телесной разбитостью в душевных глубинах царил странный, опасный покой.  Острый голод отвергнутого мужчины, чьё сердце втоптали в грязь, который сжигал его последние месяцы, затих. Призрак Ирины дал ему то, чего он так отчаянно жаждал от Ирины живой, хоть и забрал взамен часть его жизненных сил.

Вадим сел на койке, спустив ноги на холодный пол. Намятая подушка рядом с ним хранила едва заметную вмятину, а в воздухе комнаты всё ещё витал тонкий, едва уловимый аромат — смеси засушенной лаванды, которой всегда пахло от вещей настоящей Ирины, и горьковатого озона.

Выйдя в узкий коридор жилого блока, Вадим столкнулся с Наумовым.

Профессор выглядел ужасно. Если раньше шестидесятилетний Николай Петрович Наумов казался просто сухопарым, подтянутым ученым-полярником с въевшимся в морщины запахом трубочного табака «Амфора», то теперь он угасал на глазах. Его редкие седые волосы взъерошились, угловатые скулы заострились еще сильнее, а под глазами набухли тёмные, почти черные мешки. Но в самих глазах — блеклых, обычно циничных и прищуренных — горел нездоровый, юношеский восторг.

Наумов суетливо, на ходу набивал свою любимую вишневую трубку дрожащими, с покромсанными ногтями пальцами, просыпая табак прямо на деревянный пол.

— Николай Петрович, вам плохо? — спросил Вадим, перехватывая его за локоть. Рука профессора под плотной фланелевой рубашкой оказалась сухой и горячей, как кочерга.

— Плохо? Мне? — Наумов хрипло, дребезжаще расхохотался. В его смехе не было веселья, только взвинченность человека, стоящего на краю пропасти. — Мне прекрасно, молодой человек! Я на пороге величайшего открытия! Это не просто кристаллическая форма... Это разумоемкая среда! Она питается нашей ментальной проекцией и возвращает нам идеальный отклик!

— Это не просто отклик, — тихо сказал Вадим, пристально смотря в глаза профессору. — К вам тоже кто-то приходил ночью?

Наумов замер. Его пальцы перестали мять табак. На миг на его истощенном лице промелькнула человеческая, почти детская беспомощность. Он судорожно сглотнул, и его крупный, с детства деформированный кадык дернулся.

— Моя Наташа... — прошептал профессор, и его голос сорвался на фальцет. — Моя жена. Тридцать лет прошло, Вадим... Тридцать лет, как её нет. А сегодня ночью... она стояла здесь. Каждая родинка на её шее,  шрам на запястье от кухонного ножа... Она была живее всех вас, живых!

— Оно высасывает из вас силы, Николай Петрович! Посмотрите на себя в зеркало!

— Заткнись! — внезапно рявкнул Наумов, вырывая руку. На его бледных щеках выступили красные пятна. — Что ты понимаешь, сопляк?! — и Наумов сказал то чего он никак не мог знать. И никто не мог. Вадим здесь ни с кем ещё не обсуждал причины своего поступка. Для всех он был просто в командировке... — Ты сбежал сюда от бабы, которая перестала давать тебе тепло...да и просто — давать! А мне оно вернуло здесь ту, которую у меня забрала земля! Пусть теперь забирает и кровь, пусть забирает годы... — но я, я... не отдам её снова!

Профессор развернулся и, прихрамывая на левую ногу (старая травма экспедиции на Памир, о которой однажды он рассказывал за чаем), быстро пошел по коридору к себе.

Вадим вышел на крыльцо. Морской ветер немного прояснил тяжелую голову. На песчаной косе, где белый туман смешивался с мелкими крупинками первого, нетающего снега, он увидел Елену.

Елена Лагутина, лаборантка-картограф, всегда отличалась замкнутостью. Двадцатилетняя, неприметная, с мелкими, строгими чертами лица, она обычно носила мешковатые свитера и прятала густые темно-русые волосы в тугой узел на затылке. Вадим помнил её по первым дням как педантичную, даже сухую девушку, которая могла часами перебирать таблицы графиков, не проронив ни слова.

Сейчас её было не узнать.

Елена стояла босиком на мокром, ледяном песке у самой кромки прибоя. Ее распущенные длинные волосы развевались по ветру, а легкая ситцевая блузка промокла от брызг и тумана, облепив тонкое, хрупкое тело. На её босых ногах уже запеклись мелкие царапины от острых ракушек, но она, кажется, не чувствовала ни холода, ни боли. На её губах блуждала блаженная, безумная улыбка, а взгляд был устремлен в туманную пустоту океана.

— Лена! — Вадим подбежал к ней, схватил за плечи и попытался оттащить от ледяной воды. — Вы сошли с ума?! Вы же обморозитесь и простынете!

Она медленно повернула к нему голову. Ее кожа была бледной, почти полупрозрачной, но от тела исходил жар, как от раскаленного камня.

— Вадим... — протянула она тихим, глубоким голосом, в котором не осталось прежней сухой строгости. — Зачем ты мешаешь? Они ждут меня. Они обещали прийти снова, когда пойдет прилив.

— Кто — они?!

— Те, которых никогда не было в моей жизни, — Елена чуть склонила голову набок, и Вадим увидел, что на её тонкой шее, прямо над ключицей, темнеют глубокие, налитые кровью синяки, похожие на отпечатки узких, сильных человеческих пальцев. — Тот, кто умеет любить без оглядки. Без страха. Без той грязи, которую вы, мужчины, называете отношениями. Я буду его... я буду их...

— Это призраки, Лена! Пойми же ты, артефакт внизу — это паразитический симбионт! Он материализует наши самые глубокие эротические и эмоциональные желания, чтобы потом питаться ими!

Елена тихо засмеялась, выпрямляясь. В ее взгляде на секунду промелькнула холодная, осмысленная злоба.

— А если и так? Что, если этот призрачный обман чище и слаще, чем ваша убогая реальность? Разве твоя жена, оставшаяся там, на материке, любит тебя сильнее, чем то, что приходило к тебе сегодня ночью? Скажи мне правду, акустик... Разве ты не хочешь, чтобы она вернулась? — Лена говорила странные вещи, она не могла знать ни о Ирине ни о его снах... Или это были не совсем сны... или не только его сны!?

Вадим замер, не найдя, что ответить. Встречный порыв ветра донес из подвала маяка гулкий, низкий тон — словно ударили в гигантский хрустальный колокол.

Глава 6.

К вечеру стало понятно, что старая смотрительская усадьба превращается в склеп для живых. Ни Наумов, ни Елена больше не пытались делать вид, что проводят научные изыскания. Дизель-генератор в подвале чихал и работал с перебоями — за ним никто не следил, и электрический свет в коридорах периодически угасал чтобы через несколько секунд вернуться вновь.

Вадим закрылся в маленькой лаборатории. Он попытался подключить осциллограф к датчикам которые он накануне расставил вокруг "веретена" чтобы снять частотную характеристику монолита. Пальцы плохо слушались, но профессиональный азарт и страх перед безумием заставляли его работать.

Экраны приборов запестрели странными, правильными синусоидами. Артефакт не просто излучал волны — он генерировал сложнейший сигнал, идентичный ритмам человеческого мозга в стадии глубокого, насыщенного сновидениями сна или момента высшего сексуального возбуждения. Маяк работал как усилитель, посылая этот сигнал в туман на километры вокруг.

Внезапно свет в комнате погас окончательно. Дизель за стеной захлебнулся и смолк.

В полной темноте Вадим услышал, как заскрипела тяжелая дубовая дверь лаборатории.

— Вадим...

Голос прозвучал совсем близко. Не из тумана, не из угла — прямо над его ухом.

Вадим зажег спичку. Крошечный язычок пламени выхватил из мрака тонкие женские пальцы, сжимающие край его рабочего стола. На безымянном пальце блестело простое серебряное кольцо — точно такое же, которое он сам купил Ирине на их первую годовщину свадьбы. Ирина могла запросто купить весь этот ювелирный магазин, но почему то его простенькое серебряное колечко не снимала никогда.

Спичка обожгла пальцы и погасла. Но темнота больше не была полной.

Призрак Ирины стоял перед ним, и в этот раз она была полностью обнажена. Ее тело опять излучало мягкий, янтарно-золотистый свет, дрожащий и пульсирующий в такт с его ускоренным биением сердца. Каждая линия её фигуры — изгиб бедра, мягкая округлость живота, высокая грудь с темными, напряженными сосками — была воссоздана с пугающей, гипнотической точностью.

Но это была не просто копия. Эта версия Ирины не несла на себе груза бытовых обид, молчаливых упреков и того загадочного охлаждения, которое разрушало их брак. В её позе, в поволоке её полузакрытых глаз читалась чистая, неприкрытая похоть, смешанная с глубокой, болезненной нежностью. Ирина никогда не была такой.

— Ты искал измену, Вадим... — прошептала призрак, делая шаг к нему. Запах лаванды и горячего тела стал настолько плотный, что у Вадима закружилась голова. — Ты думал, я отдала свое тело другому? Посмотри на меня... Мое тело принадлежит только тому, кто способен его взять. И это ты!

Она опустилась перед ним на колени. Ее прохладные ладони легли ему на бёдра, а затем поднялись выше, расстегивая ремень.

Вадим попытался заставить себя встать, оттолкнуть её, вспомнить про осциллограф, про затухающего Наумова, про высасывание жизненных сил. Но когда ее горячие губы прикоснулись к его обнаженной головке, весь его разум рассыпался на мелкие, ничего незначащие осколки.

Это было в тысячу раз интенсивнее, чем в первую ночь. Физическое ощущение прикосновения призрак транслировал напрямую в его нервные окончания. Вадим закинул голову назад, сжимая пальцами край стола так, что затрещала древесина. Призрак двигался с нечеловеческой, рассчитанной грацией, считывая каждое его подсознательное движение, предвосхищая любое желание.

— Да... отдай мне это... — шептал призрак между поцелуями, её губы делали что-то невероятное, головкой он чувствовал как его член минуя гланды врывается в её узкое горло. Глубоко, сочно... Вадим не выдержал. Его заряд влился в любимое горло. Но Призрак даже не поперхнулась. Чуть отстранилась. Губами поднимаясь и прижимаясь к нему всем телом. Ее грудь расплющилась о его грудную клетку, и Вадим чувствовал, как их сердца стучат в абсолютно одинаковом, бешенном ритме. — Отдай мне свою боль... отдай свои воспоминания о ней... Забудь её. Я — твоя настоящая Ирина.

В порыве сумасшедшей страсти Вадим повалил призрак прямо на рабочий стол, среди разбросанных чертежей и микросхем. Забыв обо всем, он погрузился в этот янтарный омут. Это был эротический триумф, смешанный с мистическим экстазом: каждое движение отзывалось вспышками света перед глазами, а чувство близости было настолько полным, словно они срослись кожа к коже, нерв к нерву.

Он кончил ещё раз. С диким, почти звериным криком, выплескивая в эту янтарную сущность не только страсть, но и всю скопившуюся обиду, боль и одиночество последних лет.

Призрак обняла его своими прохладными, светящимися руками, крепко прижимая к себе. Вадим лежал на ней, тяжело дыша, чувствуя, как по его телу разливается ледяная, опустошающая истома.

И в этот момент, глядя ей в лицо через полуприкрытые веки, он увидал, как её щеки слегка провалились, а золотистые волокна под её кожей стали толще и ярко-алыми — они жадно впитывали ту самую выплеснутую им жизненную энергию, транспортируя её вниз, сквозь каменный пол, к жаждущему мистическому монолиту…

Глава 7.

После вспышки страсти наступила абсолютная, звенящая пустота. Вадим лежал на захламлённом столе среди смятых чертежей, уставившись в тёмный потолок. Призрак Ирины истаял, оставив после себя лишь быстро испаряющийся конденсат на полированных деталях приборов и горьковатый озоновый запах.

Наступил странный, тяжелый транс. Вадим с беспощадной ясностью понимал: его тело полностью исправно. Мозг посылал сигналы, мышцы были готовы сокращаться, пальцы могли сжиматься в кулаки. Но внутри не было ни малейшего желания сделать хотя бы одно движение. Наступил паралич воли — то состояние глубокого ступора, когда разум заперт в исправной, но обесточенной оболочке.

Мысли об Ирине — о настоящей Ирине, оставшейся в далеком, дождливом городе, — накрыли его, словно свалившийся с высоты тяжелый мешок с песком. Вадим вдруг ясно осознал то, от чего все закрывали глаза.

Артефакт не был милосердным исполнителем их желаний. Он не давал исцеления. Это был изощренный, идеальный энергетический вампир. Схема его работы отличалась беспощадной логикой: он находил в разуме человека самую глубокую незаживающую рану — будь то горечь утраты Наумова, одиночество Елены или раненое эго Вадима — и создавал на её основе идеальную эротическую и эмоциональную приманку. С каждым пиком страсти, с каждым выбросом эндорфинов и гормонов монолит выпивал не просто калории, он забирал фундаментальную жизненную силу, тонкую ментальную ткань, оставляя взамен лишь пустую, истощенную телесную форму.

Вадим понял с беспощадной ясностью: если следующей ночью призрак Ирины явится снова, он уже не станет тянуть время. Он поддастся опять. Он отдаст ей всё что у него есть. Потому что этот биомеханический симбионт создал слишком сильный наркотик, вызывающий привыкание с первой дозы, противиться которому обычный человек просто не в состоянии. Нужно было вырываться из этой петли прямо сейчас, пока оставались последние капли осознанности.

Кое-как заставив себя подняться, Вадим ощутил, как сильно ухудшилось его собственное физическое состояние. Ноги подкашивались, во рту стоял стойкий металлический вкус, а перед глазами плыли серые круги.

Но ситуация с коллегами выглядела еще катастрофичнее. Профессор Наумов за день превратился в ходячий призрак самого себя. Он больше не выходил из своего кабинета, оттуда доносился лишь его сбивчивчивое бормотание и тихие, безумные всхлипывания. Профессор медленно угасал, добровольно отдавая остатки разума за сладкий наркотик грез о своей давно умершей Наташе.

О Елене и говорить не приходилось. После вчерашнего простаивания босиком на ледяном, пропитанном океанской солью песке под порывами штормового ветра, девушка совсем пропала из виду. К обеду она так и не появилась в кают-компании.

Вадим пошел по темному коридору жилого блока к ее каморке. Из-под дверей дуло ледяным сквозняком. Он постучал в крашеную деревянную панель.

— Елена? Вы спите?

В ответ царила полная тишина. Вадим постучал сильнее, уже кулаком: — Елена, отзовитесь! Вам нужно поесть.

Он уже развернулся, чтобы уйти, подумав, что она снова ушла к маяку, как вдруг из-за двери донесся едва слышный, прерывистый, сорванный на хрип шепот:

— По... мо... ги... те...

Глава 8.

Вадим дернул ручку двери, но та не поддалась — массивный стальной засов с той стороны был задвинут, либо дверь заклинило от сырости в старой раме.

— Елена, отодвиньте засов! Вы можете встать? — крикнул он, прижавшись ухом к холодному дереву.

В ответ донеслось лишь тяжелое, влажное хрипение.

Не теряя ни секунды, Вадим развернулся и бросился по коридору в поиски инструмента. На полпути из темноты бокового прохода выступил профессор Наумов. Его вид вводил в ужас: растрепанный, в расстегнутой на груди рубашке, с блуждающим, абсолютно безумным взглядом.

— Куда ты бежишь?! — Наумов вцепился Вадиму в отвороты куртки с неожиданной для его истощенного тела сухожильной силой. — Не смей шуметь! Ты сбиваешь настройку! Они... они сейчас приходят на тихое дыхание!

— Николай Петрович, отпустите! Елена заперта в комнате, она умирает! У нее сильнейшая лихорадка!

— Не вмешивайся в ход научной работы! — заверещал профессор, и его голос перешел на ультразвуковой фальцет. — Это этап адаптации! Организм перестраивается под резонанс с монолитом! Иди к себе и занимайся своими акустическими снятиями! Не смей ломать процесс!

— Да какой процесс?! Вы с ума сошли, вы же оба погибаете! — рявкнул Вадим.

Наумов попытался толкнуть его к стене, слюна брызнула из его искусанных губ. Он вцепился пальцами в горло Вадима, пытался заблокировать дорогу. Вадим, пересиливая подступающую тошноту и слабость, перехватил запястья профессора, повернул их и с силой отпихнул Наумова от себя. Старик не удержал равновесия, больно ударился бедром о косяк и осел на пол, истошно и бессильно проклиная Вадима и призывая свою мертвую Наташу.

Вадим бросился дальше, в дальнее крыло здания. Там располагался подсобный склад. Из-за перебоев с финансированием нанятые еще летом строительные рабочие бросили объекты и уехали на материк, оставив весь свой инвентарь сваленным в кучу и мусор.

В полумраке склада Вадим перерыл кучу ржавых ведер, изъеденных солью ящиков и обрывков канатов, пока его рука не наткнулась на тяжелый, хладнокровный металл. Это был строительный шестигранный лом с отогнутым гвоздодером на конце.

Сжимая тяжелое железо в дрожащих руках, Вадим прибежал обратно. Профессора в коридоре уже не было — тот заперся у себя, оттуда доносилось лишь заунывное пение.

Вадим загнал острый конец лома в щель между дверью Елены и дверной коробкой, прямо против засова, и навалился всем весом. Дерево затрещало, выплевывая ржавые гвозди и сухую стружку. С третьим рывком засов вылетел с мясом, и дверь со скрежетом распахнулась.

В комнате стоял ледяной соленый воздух — форточка была распахнута ветром, а на подоконнике надуло небольшой сугроб.

Елена металась на узкой койке в глубоком бреду. Ее лицо горело кумачовым, болезненным румянцем, а губы были настолько сухими, что потрескались до крови. Она то сжимала одеяло, то пыталась сбросить его с себя, выкрикивая бессвязные обрывки фраз.

Вадим подскочил к ней и прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу. Кожа была раскаленной, как железо на солнце. Температура явно перевалила за 40–41 градус — критическая отметка, за которой начиналась коагуляция белков и необратимые поражения мозга.

— Держись, Лена... Слышишь меня? Держись, — пробормотал Вадим.

Он наклонился, просунул одну руку под её горячие, влажные колени, а вторую — под лопатки, и подхватил её на руки. Елена оказалась неожиданно легкой, почти невесомой, словно артефакт за эти дни уже высосал из неё все соки. Ее голова бессильно откинулась Вадиму на плечо, и он ощутил на своей шее её обжигающее, прерывистое дыхание. В этот момент в нем было только желание спасти — только чистое, человеческое сострадание и отчаянное желание вырвать эту девушку из лап смерти.

Он вынес её из холодной каморки и побежал по коридору в небольшую комнату, отведенную под штатный медпункт.

Уложив Елену на кушетку, Вадим сразу начал действовать по инструкциям, которые когда-то вдалбливали на курсах экстремальной медицины и выживания в тайге. При такой высокой температуре классические жаропонижающие из аптечки действовали слишком медленно — нужно было срочное физическое охлаждение.

Он сорвал с неё мокрую, пропитанную холодным потом одежду, оставив лишь в трусах, взял из шкафчика флакон с медицинским спиртом и марлевые салфетки. Начиная с магистральных сосудов — шеи, подмышечных впадин, локтевых сгибов и паховых складок — Вадим стал обильно протирать ее тело спиртом. Спирт мгновенно испарялся с пылающей кожи, принудительно забирая лишнее тепло.

Елена стонала, выгибалась на кушетке, ее колотил крупный озноб, но Вадим не обращая внимания продолжал обработку. Затем он нашел в запасах пузырь для льда, заполнил его снежной крупой сбегав обратно в комнату набрав с подоконника и приложил через полотенце сначала к ее затылку потом к паховым артериям.

Борьба за её жизнь продолжалась несколько часов. Вадим методично менял салфетки, бегал за снегом, поил её из шприца без иглы маленькими каплями чистой воды с добавлением соли и соды, чтобы восстановить электролитный баланс, и беспрерывно следил за пульсом.

К глубокой ночи дышавшая до этого со свистом Елена наконец обмякла. Ее кожные покровы побледнели, стал выделяться обильный, нормальный пот, а температура опустилась до более безопасных 38 градусов. Опасный кризис миновал. Она погрузилась в глубокий, уже естественный исцеляющий сон.

Вадим бессильно опустился на табурет рядом с кушеткой. Руки ломило от напряжения, одежда промокла от пота. Но в груди впервые за эти дни появилось чистое, правильное чувство — чувство выполненного человеческого долга.

Глава 9.

Чтобы окончательно вывести Елену из состояния обезвоживания, нужно было напоить её горячим сладким чаем. Вадим поднялся с табурета, тяжело ступая, вытер лицо рукавом и пошел на кухню.

В жилом блоке за закрытыми ставнями царствовала абсолютная непроглядная тьма. Глухой гул ветра за окнами сливался с далеким, нарастающим пульсом из подвала маяка. Монолит проснулся и набирал силу.

На кухне Вадим нашел керосинку, зажег её, согрел остатки воды в чайнике и щедро насыпал в эмалированную кружку сахар. Сладкий глюкозный раствор сейчас был необходим истощенному организму Елены.

Держа в руке кружку с горячим, отдающим паром чаем,  Вадим пошел обратно по узкому коридору к медпункту.

На середине пути свет начал мигать. Лампы аварийного освещения мигнули и погасли. Коридор погрузился в плотную тьму.

И в этой тьме раздался шаг.

Вадим замер. Горячий чай чуть не выплеснулся ему на пальцы.

Из глубины коридора, прямо из туманной взвеси, проникающей сквозь щели в полу, начала сочиться знакомая светящаяся золотисто-янтарная пыльца. Она собиралась в вертикальный столб, сгущалась, обретала объем, контуры и цвет.

Перед ним снова стояла Ирина.

Но на этот раз её появление было иным. Призрак не стал искушать его постепенно. Она шагнула к нему вплотную. Ее образ был настолько доведен до совершенства, что Вадим отчетливо видел каждую порочку на её шелковистой коже, пушок на предплечьях и пунцовый блеск полураскрытых губ.

От нее волнами исходило не просто физическое тепло — это была плотная, удушающая волна концентрированного эротического магнетизма. Призрак излучала страсть такой мощности, что у Вадима мгновенно перехватило дыхание, а в висках застучала тяжелая кровь. Уд опять бесстыдно упёрся в ширинку.

— Ты ушел от меня, Вадим... — тихо, со сжирающей душу укоризной прошептала она. Ее голос вибрацией отозвался в его позвоночнике. — Ты тратишь свои силы на эту девчонку... Зачем тебе она? Она чужая. Не красивая. А я — твоя.

Призрак сделала еще шаг. Ее обнаженное, светящееся изнутри тело находилось в нескольких сантиметрах от него. Вадим чувствовал жар, исходивший от её груди, и запах засушенной лаванды, перемешанный со сладким, пьянящим ароматом экзотических цветов.

Призрак медленно протянула тонкую руку и положила горячую ладонь Вадиму на грудь, прямо поверх свитера. В место контакта словно вонзились сотни мягких, сладостных игл.

— Отбрось эту кружку, Вадим... — шептала она, склоняясь к его уху. Ее губы едва касались его мочки, посылая по телу сумасшедшую крупную дрожь. — Иди ко мне. Забудь про всех. Слейся со мной навсегда... Нам не нужна эта убогая жизнь на ветру. Там, внутри монолита, нас ждет вечное величие... вечная страсть.

Вадим стоял, зажатый между стенками узкого коридора. В правой руке он судорожно сжимал кружку с горячим чаем для умирающей Елены. Каждая клетка его затуманенного мозга, весь его изголодавшийся по любви мужской организм требовали одного: бросить эту кружку на пол, прижать призрак к себе, въесться в ее губы и раствориться в этом сладком, смертельном экстазе.

Но прямо перед глазами у него стократ ярче вспыхнул образ Елены — с её сожженными лихорадкой губами, хрупкой шеей и беспомощным шепотом: «Помогите...»

Это было столкновение двух миров. Настоящего, болезненного, спасаемого человеческого бытия — и идеально вымощенной эротической иллюзии, ведущей прямо в могилу.

Вадим зажмурился, сделал глубокий, рваный вдох и изо всех сил сжал зубы.

— Нет, — выдохнул он сквозь сжатые челюсти. — Ты — не Ирина. Ты — просто мертвый туманный обман.

Призрак замер. Ее золотистые глаза мгновенно вспыхнули злым, хищным алым светом…

Глава 10.

В тот самый час, когда Вадим на далекой косе боролся с лихорадкой Елены, в полумраке двухкомнатного номера отеля «Астория» тихо колыхалась тяжелая штора. За окном шел тот же самый бесконечный осенний дождь, барабанивший по жестяному подоконнику.

Ирина сидела перед туалетным столиком, расчесывая густые каштановые волосы. В зеркале отражалась широкая постель, смятые шелковые простыни и Валерий — он лежал, закинув руки за голову, и лениво наблюдал за ней сквозь дым тонкой сигареты.

Валерий был красив той породистой, лощеной красотой, которой всегда так не хватало простоватому, погруженному в свои приборы Вадиму. У него были идеальные манеры, тонкий парфюм и способность говорить женщине именно то, что она отчаянно жаждала услышать в моменты эмоционального застоя. Валера был идеальным компаньоном на светских раутах и званных обедах. Ире завидовали жены толстых папиков и лощеные бизнес-леди. Встреча с ним полгода назад казалась Ирине глотком свежего воздуха, вспышкой забытой юношеской страсти.

— Ты сегодня опять витаешь где-то далеко, Ира, — тихо произнес Валерий. Голос у него был бархатный, убаюкивающий. — Опять думаешь о своем акустике? Он же уехал. Ты пока свободна.

— Да... уехал, — Ирина опустила расческу.

Ее взгляд упал на отражение Валерия. Впервые за эти месяцы, когда туман влюбленности начал слегка рассеиваться, она заметила то, на что раньше закрывала глаза. Как только тема разговора заходила за пределы красивых комплиментов, Валерий становился отстраненным. Пустым словно вечно думал о чем-то своём. В его глазах не было тепла — там жил тот же фальшивый, зеркальный блеск, который Вадим когда-то с ужасом пытался разгадать в ней самой.

— К слову о свободе, любимая, — Валерий поднялся с кровати, накинул шелковый халат и подошел к ней сзади. Его прохладные, ухоженные пальцы легли ей на плечи, слегка сжав их. — Помнишь ту сделку по покупке доли в галерее, о которой я тебе говорил? Сроки поджимают. Нам нужно внести задаток до конца недели, иначе вариант уйдет. Ты перевела средства со своего инвестиционного счета?

Ирина замерла. Касание его рук, которые еще час назад казались ей источником неземного блаженства, внезапно отозвалось в спине неприятным холодом.

Она вспомнила, сколько денег уже ушло «на их общее будущее». Покупка его машины, закрытие его непонятных долгов перед «партнерами», аренды этих дорогих номеров, за которые почему-то всегда расплачивалась ее карта. Всякий раз Валерий находил идеальные, убедительные предлоги, играя на ее чувстве вины и желании быть нужной.

— Валерий... это деньги моего бизнеса их пока нельзя выводить, мне нужно закупить мебель, выплачивать зарплату и расширять объемы — тихо сказала она, поворачиваясь к нему. — Мне нужно время. Я и так отдала тебе почти все свободные средства.

Выражение лица Валерия изменилось за долю секунды. С него мгновенно слетела вся маска пылкой влюбленности и лоска. Губы сжались в тонкую нить, а в глазах вспыхнуло раздражение — холодное, расчетливое и абсолютно чужое.

— Время? — сухо переспросил он, убирая руки с ее плеч. — Ирина, мы же договаривались. Ты сказала, что готова к новой жизни. Если ты не способна на взрослые шаги и держишься за копейки или за своего мужа-лаборанта, то зачем мы вообще тратим время? Я думал, у нас серьезные планы, а ты просишь "время".

Он развернулся и пошел к своему гардеробу, демонстративно доставая аккуратно отглаженную рубашку.

Ирину словно обухом ударили по голове. В этот короткий момент отчуждения, в этой бытовой, почти циничной манипуляции перед ней с беспощадной ясностью обнажилась вся правда.

Валерий никогда не любил ее. Для него она была просто комфортным, обеспеченным ресурсом — зрелой, запутавшейся женщиной, из которой можно вытягивать деньги, подкармливая её эго порциями дежурной ласки. Он выпивал её финансово и эмоционально, оставляя пустой, а когда источник начал "тормозить" — легко показал зубы.

И в этот момент Ирина вдруг вспомнила Вадима. Вспомнила его честные, полные боли и растерянности глаза в тот день, когда он упаковывал чемодан. Вспомнила, как он искренне пытался понять, что с ней происходит, как оберегал её от скандалов и молча уехал на ледяной край света, чтобы не причинять боли ни ей ни себе.

Слеза скатилась по её щеке, смывая тушь. Настоящее тепло было там, в их квартире, в небольших, но искренних руках Вадима. А здесь, в дорогом номере, была лишь красивая, глянцевая пустышка, вытянувшая из нее всё до нитки.

Ирина схватила сумочку, не слушая, что говорит ей вслед Валерий, и выбежала под холодный дождь. Она достала телефон вошла в интернет, открыла "Орион" и набрала номер Вадима.

В динамике откликнулись лишь короткие, глухие гудки: «Абонент находится вне зоны действия сети».

Продолжение следует