В комнате черной жирной кляксой расплылся полумрак, за окном уже вовсю хозяйничал зимний вечер.

— Да чтоб тебя! — в сердцах вскрикнул Миша, звонко приложив пятерней по столешнице, рядом с видавшим лучшие годы ноутбуком Тошиба.

«Нет, ну ты не офигел?! Борзота долбаная!» — злость мгновенно наполнила разум, как кипяток из чайника мелкую чашку.

Эта дряхлая, семилетняя развалина снова потребовала перезагрузку, слишком тяжелая программа, видетели! Ей похрену, что для сдачи материалов заказчику осталось всего два дня, а обработать надо почти полтораста карточек.

Это значит — на каждой посмотреть и заменить фон, исправить главный вид, наложить новые надписи, предварительно подобрав шрифт... По идее, тут работы на неспешную неделю, а то и полторы! И дёрнул черт согласиться на этот заказ... Хотя он выглядел довольно многообещающее.

«Да ладно, чувак, ладно! Успокойся... — сам себе ответил подросток, медленно стравливая воздух сквозь стиснутые зубы, снова склоняясь над клавиатурой. — Ты прекрасно знаешь зачем согласился. Ради кого... и, главное, ради чего!..»

Перед глазами непроизвольно возник образ полуобнаженной мамы. Картинка была настолько яркой, красочной и реальной, будто и не прошла целая неделя с того самого дня... Он даже запахи как будто слышал, здесь, в своей комнате: те самые, сладкие, волнующие, возбуждающие...

Такой чёткий образ матери, лежащей на стареньком диване, восхитительно полураздетой, дрожащей от его пальцев и горячих губ... Там, на дикой и холодной даче, где он стал мужчиной в свои шестнадцать лет... Крепкая молодая память ничего не забыла!

Он должен, просто обязан отблагодарить её! Теперь она не просто его мама, теперь она его женщина! Мама должна почувствовать это, понять и... принять! Всего через месяц наступит день Влюбленных, так хочется сделать ей красивый подарок!

Он даже подобрал его, на Озоне, осталось только деньжат подкопить. И когда она всё поймёт, она согласится стать его... Будет делать всё, что он захочет! И даже больше...

Экран моргнул синим, динамик издал тонкий длинный писк. Миша насупился — ещё не хватало чтобы какая-то японская дрянь встала на пути к его цели. Ниче, перезагрузит, не сломается. Надо, до болтика разберет и заново соберёт, но Тошиба будет работать! Так, как надо ему, Мишке, а не как хочет этот древний девайс!

Растопырив пальцы и нажав требуемую комбинацию клавиш, подросток запустил нужные процессы. Теперь все зависело от начинки ноута, оперативы и мощности встроенного процессора. Ну и ждать, ждать...

Для корректной и быстрой работы он установил обновление для VEGAS Pro 17.5. Предполагалось, что теперь обработка изображений и видео будет на новом уровне. А значит быстрее, чётче, с расширенными функциями и новыми фишками.

Тогда он сможет принимать больше заказов, поднять ценник! Вообще, выйти на рынок с классными возможностями и предложениями. А затем, стать независимым полностью, без финансовых подачек от бати и деда с бабкой.

— Чёртов Александр Рудунец! Вот нафига тебя слушал! — Миша злился, виноваты в затыке оказались почти все вокруг.

Чёртов патч, который установил бы поверх проги русский язык, что-то там намутил. Ноутбук завис, а потом попёрли эти танцы с бубнами. А ему теперь расхлебывай! А ведь все сделал именно так, шаг за шагом, как советовал этот Рудунец, гуру обработки фото и видео...

— Перезагрузка займёт час... — прочитал вслух надпись на мониторе, поскреб затылок, взъерошив короткие волосы.

Не сводя взгляда с синего экрана, на котором замелькал обратный отсчет чисел, откинулся на спинку компьютерного кресла, закинув руки на широкие удобные подлокотники.

Кресло без скрипа приняло его вес, поддерживая поясницу и массируя зад рельефной подушкой. Не зря забрал его у сестры. Ей оно больше не нужно, а ему в самый раз: большое, мягкое и удобное. Настоящая кожа! Подарок от деда с бабкой на окончание школы.

— Ну, ладно, — сказал вслух сам себе, окончательно принимая возникшую проблему. — Раз так, пойду перекушу, чем Бог послал... На сытый желудок и трудности по колено.

Кухня встретила ярким белым светом потолочного светильника, идеальной чистотой на рабочих поверхностях гарнитура, холодильником, полным всякой всячины. Прошлепав, ширкая по паркету домашними сланцами, до плиты, включил под чайником комфорку, пламя сразу с шумом принялось облизывать металлические стенки.

На обеденный стол положил батон, затем выгрузил сыр, кетчуп, домашнюю буженину из свинины — мамина вкуснотища. Нашёл в глубине холодильника вскрытую баночку маринованных корнюшонов.

Миша успел сварганить третий бутерброд, укладывая стопочкой на широкую тарелку, высунув язык от старания, когда в замочной скважине входной двери заскрежетал ключ. Бросил взгляд на запястье — так и есть, уже почти шесть вечера. Значит, это мама, отец, как обычно, ранее семи-восьми часов не приходит.

С горящими глазами выскочил в коридор — мама как раз закрывала за собой дверь, стоя к нему спиной. Мишка успел бросить придирчиво-оценивающий взгляд на фигуру родительницы, глаза широко распахнулись от этой красоты, и снова цыкнул в восхищении от увиденного.

Приталенное пальто темно-зелёного цвета приятно глазу оттопыривалось на широкой округлой попе, на ногах сверкали узкие чёрные сапожки на высоченном каблуке. Из-под песцовой шапки выглядывали длинные темно-каштановые волосы, густыми волнами спускающиеся на плечи.

Три быстрых скользящих шага и он позади матери.

— Мам, привет! — сказал нарочито громко.

Сразу же крепко приобнял за талию, ухватившись за широкий пояс пальто, прижавшись грудью к её спине. Мать крупно вздрогнула тихо пискнув, обернула к нему испуганное лицо.

— Сын! Ты заче...

Миша не дал ей договорить. Его рот накрыл её пухлые губы в алой помаде, впечатывая в себя её слова, не позволяя вымолвить больше ни звука. Ольга дёрнулась, пытаясь освободиться от его хвата, не вышло. Замерла, покорившись сыновьему напору.

Поцелуй длился вечность, но и она заканчивается. Оторвав губы от матери, Миша смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, любуясь её красивым и родным лицом.

Мать смогла выдержать его взгляд целых пять секунд, затем опустила глаза и тихо произнесла, стараясь вдохнуть поглубже:

— Мне на... надо раздеться, Миша... пусти...

Помедлив, он не спеша разжал руки, отшагнул назад, освобождая ей место.

— Ма, я просто соскучился...

Принял её пальто.

— Я как раз перекусить собрался. Будешь со мной?

Скинув обувь, Ольга прошла в глубь квартиры. Остановилась у общей с мужем спальни. Искоса обернулась, сын за ней не пошёл, видимо, повернул на кухню, не став ждать её ответа. Вздохнув, прошла в комнату, прикрыв за собой дверь.

«Вот сама виновата! Сама!!! Что же это с ним теперь делается?..»

Перед глазами женщины невольно длинной вереницей замелькали картины прошедших событий и дней...

...Муж Антон приехал за ними на следующий день, почти с утра. Весь в искристом белом пуху с головы до ног, ввалился в дом как снежный человек, долго шумно отряхиваясь в сенях. Топтался так громко, что, поди, в соседнем лесу все медведи в берлогах проснулись.

Всю ночь не переставая на улице большими хлопьями валил снег, усыпал дорогу так, что к самой даче подъехать не представлялось возможным. Скрепя сердце, оставил авто на площадке у посёлка, а сам минут пятнадцать шёл по сугробам до них, тихонечко матерясь и чертыхаясь.

Хорошо, что заранее разбудил её звонком на сотовый.

— Оля, вы проснулись? Я скоро буду, уже подъезжаю к дачам. Собирайтесь скорее!

— Да, милый, да...

Ответила почти не впопад. Наугад, едва разлепив сонные глаза, позёвывая и ежась от утреннего холода. Пол ночи заснуть не могла, Мишка оказался совсем неуемным! Даром, что подросток...

— Мам! Я... хочу ещё...

Хриплый голос прозвучал отрывисто, глухо, но без намёка былой неуверенности или застенчивости. Сказал как просто очень юный мужчина, прямо, без экивоков.

Мишкины ладони, тяжёлые, широкие, жадные лежали на её сиськах, пальцы с чувством наминали упругую податливую женскую плоть. В этот момент Ольге было приятно ощущать их вес на себе, как они сдавливают тугие полушария друг к другу, как пальцы нетерпеливо теребят напряжённые соски.

Между широко разведенных бёдер вольготно разлегся сын. Он поелозил тазом вправо-влево, заставляя мать с глухим стоном раздвинуть колени ещё шире, хотя уже куда там шире... Его стройная мальчишеская фигура уютно устроилась на аппетитном теле зрелой женщины. В обнажённый холм Венеры, ещё недавно чувствующий на себе и в себе мальчишеский язык, неожиданно упёрлось что-то твёрдое, толстое... тёплое. Явно мужское!

Сухие губы Мишки снова коснулись её горла, чмокнули пульсирующую жилку, затем с лёгким придыханием повторили с другой стороны. Руки настойчиво и жадно мяли тугие высокие холмы, нещадно сминая сатин блузки, норовя порвать её. Он собственнически ухватил напряжённые косточки сосков, зажав между указательными и большими пальцами, и потянул в стороны, натягивая и без того трепетавшую ткань.

Ольга громко застонала в голос, томно и протяжно, отзываясь на эту грубую сладкую ласку сына.

— Аа-ах-х... Миш...

Мишка не растерялся — накрыл её алый рот своими губами, вбирая в себя остатки её довольного вскрика. Его язык, широкий и горячий, ворвался матери в рот, обвивая её язычок, заглушая любой стон исходящий из её горла как кляп. Он был таким восхитительно гладким, немного неуклюжим, когда терся о её, скользил по зубам, исследовал губы... Ольга млела от ощущений, что дарил ей сын.

Поленья, догорающие в камине, давно превратились в пурпурные угли, мерно дышащие жаром. Огненно-красный отсвет бежал по стенам, потолку, плясал по лицам молоденького юноши и зрелой женщины, чья головы соприкасались, даря друг другу запретные откровенные поцелуи. Тёплые блики скользили по скрипящему дивану, по их переплетённым рукам, по расслабленным плечам — и всё вокруг казалось не комнатой, а тайным убежищем, вырезанным в скале, где время перестало существовать.

Сейчас Ольга ощущала себя на вершине самой высокой горы, там, где воздух прозрачен и разрежен до звона в ушах, до сладкого головокружения. Там, среди пушистых, мягких облаков, она парила над миром, не чувствуя веса собственного тела.

Только сладкая, пьянящая нехватка воздуха, от которой мир плывёт и кружится в медленном, тягучем вальсе. Только избыток первозданных, необъяснимых чувств, которые дарили эти жаркие, жадные губы сына — влажные, настойчивые, сминающие её губы в сладком, почти болезненном поцелуе.

Его сильные пальцы, которые уже не спрашивали разрешения, а мяли её соски, сжимали, катали между подушечек, заставляя каждый нерв натягиваться до звона. И эта толстая, жёсткая штука у него между ног, которая приятно давила ей на бедро, подрагивала, как живой и нетерпеливый зверь, упиралась, требовала... Пока он лежал сверху — тяжёлый, горячий, весь дрожащий от переполнявшего возбуждения.

Наконец Миша разорвал долгий поцелуй. Громко, с влажным чмоканьем, сглотнул набежавшую слюну, упёрся горячим, мокрым лбом в ключицу матери. Хриплое дыхание надсадно скрипело в его лёгких — он дышал так, будто пробежал марафон, и воздух в комнате не утолял этой животной, всепоглощающей жажды.

Ольга тоже дышала открытым ртом — жадно глотая воздух, пропахший тайной, их общим потом и тем запретным, густым возбуждением, которое висело в комнате, как тягучий, сладкий сироп.

— Мама... я хочу... тебя... — Миша проскрипел снова, коверкая слова, проглатывая окончания, будто боялся, что не успеет сказать.

В его голосе не слышалась мольба и юношеское отчаяние которые свозили час назад, хотя он отчаянно пытался их скрыть. В этот раз Ольга услышала, почувствовала всеми фибрами материнской души твёрдость и уверенность пробуждающегося мужчины, тот первобытный, неконтролируемый жар, который было уже не скрыть, не затушить, уже единожды вкусив...

Он двинул тазом, чуть разворачиваясь, так чтобы давление на напряжённый до каменного состояния член стало менее болезненным. И замер, закрыв глаза, простонав чуть слышно сквозь стиснутые зубы. Теперь эта его штука уперлась ей прямо в лобок, легла длинным толстым телом на вверх половых губок, доставив несравнимое удовольствие.

Тело матери под ним — мягкое, услужливо податливое, с округлыми бёдрами, с горячей, чуть влажной кожей, с такими тугими грудями, которые плыли под его ладонями, как тёплый воск, — оно казалось ему океаном. Океаном удовольствий, в который он нырнул и не хотел выплывать.

Каждая клеточка его тела млела от ни с чем не сравнимого удовольствия. И желала, требовала большего, здесь и сейчас.

Он чувствовал, как её глубокое дыхание поднимает и опускает его грудь, как под ним перекатываются её мышцы, как она чуть заметно выгибается, покорно принимая его вес, принимая его целиком. Эти улетные ощущения сносили голову!

Мать пахла чуть терпким, сладким, женским, чем-то, что ударяло в голову сильнее любого алкоголя. Упругое, зрелое тело родительницы не шло ни в какое сравнение с угловато-костлявыми, нескладными телами сверстниц. Уж тех то он перещупал не одну!

Там — сухость, неловкость, зажатость. Здесь — чувственная упругая полнота, даже податливость, жар и эта влажная, живая мягкость, в которой хотелось утонуть навсегда.

Ольга чувствовала его дрожь. Чувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, как его жаркое дыхание обжигает нежную кожу на её ключице. Она все ещё парила на вершине оргазма, расслабленная, полная неги, но её тело уже снова просыпалось — соски набухли, низ живота наполнялся тёплым, тягучим соком желания под тяжестью крепкого сыновьего хозяйства.

На периферии сознания она вдруг осознала и это новое понимание удивило её, такого не ожидала от самой себя... Оказывается, ей нравится быть под Мишей! Это восхитительно — чувствовать собой его молодое, сильное тело, слышать его запах юного мужчины, видеть, как он теряет контроль от одного только прикосновения к её телу!

Мать не ответила ни «да», ни «нет» на его слова, она даже не изменила позу, принимая на себя его тело. Только томно вздыхала и сладко постанывала, когда он позволил себе тыкнуть в её лобок своим довеском и это Миша воспринял как руководство к действию.

Привстав между её разведенных ног на колени, рывком спустил на бёдра трико и боксеры. Выпрыгнувший из плена член гулко ударился о плоский живот и угрожающе закачался из стороны в сторону, как тяжелый стальной прут, нацелив головку на распростёртую женщину.

Миша увидел, как широко распахнулись глаза матери направленные на его пах, как пухлые губки приоткрылись в недоверчивое «о». Видимо, она никак не ожидала от его органа такой «расторопности».

Он не стал ждать пока она воспримет какие-либо действия, а решил действовать на опережение. Возбуждение, желание и гормоны, эта адская особенность юношеского организма, бушевали в нем, как бурлит огненный бульон в огромном котле преисподней.

Дрожащие от страсти руки нашли обнажённые бёдра матери, потные ладони припали к ляжкам, ощутив бархат горячей кожи. Неуклюже погладили, наслаждаясь её податливостью и новыми ощущениями.

— Ма... какая ты... здесь...

Миша пробормотал сумбурно, не отрывая взгляда от открытой ему вульвы. Рука сама поднялась к вздыбленному члену, пальцы огладили зазудевшую головку, пока ещё укрытую крайней плотью.

— Сын, ты... — тихий шепот Ольги сдавлено перехватило спазмом, она переждала, сглотнула вязкую слюну. — Ты что... на-надумал?!

Краем глаз Миша видел, как из-под длинных ресниц сверкают глаза матери, как тяжело она дышит, глотая горячий воздух комнаты полной грудью. Диван протестующе и как-то сердито скрипнул под ним, когда он сдвинул колени, подбирая с ближе к матери.

Ничего не говоря, подался тазом вперед, упёрся одной рукой в её отведенное колено. Пальцы другой скользнули по напряженному древку, до самого корешка, и оттянули его книзу.

Ольга с застывшим лицом молча наблюдала, как внушительный, с выпуклыми венами и жилками, оттого похожий на ствол молодого дубка, член сына медленно приближался к лепестками её вульвы. Из-под отверстия крайней плоти блестела большая капля предспермы, виднелась краснота раздутой головки.

В полумраке комнаты приоткрытые срамные губки влажно блестели от следов её оргазма и Мишкиных слюней. Всполохи огня, вовсю облизывающего поленья в камине, плясали на глянцевой белой коже лобка, создавая причудливые рыжие фигуры, которые, изгибаясь в безумном танце, то появлялись из этой розовой расщелины, то снова прятались туда.

Глаза распахнулись ещё шире, грудь замерла посередине вздоха, а тело непроизвольно напряглось, когда толстая кожаная, бугристая дубина сына опустилась своей серединой на вход во влагалище. Горячая, тяжелая плоть сына словно пригвоздила её, не позволяя двинуться ни на миллиметр.

Мишка не спешил погружать своё разгорячённое, подрагивающее древко в сладкие, влажные глубины матери. Он словно дразнил сам себя, растягивая удовольствие, как тягучую карамель — каждая секунда ожидания лишь сильнее натягивала струны его нервов, делала финал неизбежно взрывным.

Разве просто так он перелопатил многие часы убойного порно, где мастера этого преинтересного жанра смачно, до самых глубоких деталей, до мельчайших сокращений мышц, демонстрировали своё умение и безграничную фантазию?! И всё для того, чтобы ещё сильнее распалить женщину!

Он знал теорию: искусство не в том, чтобы войти, а в том, чтобы заставить её ждать, заставить молить об этом. Даже умолять! Тем более, её ласковый, и, как оказалось, невероятно умелый рот дважды опустошил его яйца до самого дна, высосав каждую каплю. Теперь он мог позволить себе контроль на практике — до той самой, опасной черты, за которой разум уступает зову плоти.

Его прибор, его потаенная мальчишеская гордость — толстый, тяжёлый, налитый кровью до багровой, почти чугунной тяжести — с глухим, влажным шлепком опустился на её половые губки. Удар был плотным, упругим, он отозвался вибрацией по всему его телу, от мошонки до затылка.

Было приятно смотреть, как мать вздрогнула. Вся! Крупно, судорожно, будто её ударило током: тугие груди тяжело колыхнулись в стороны, широко разведенные колени дернулись, а низ живота выгнулся навстречу, словно был сам по себе, предательски раскрываясь перед его мощью.

Её кожа покрылась мелкими, холодными мурашками, хотя в комнате было жарко, как в печи. Он видел, как её соски налились кровью, потемнели, встопорщились твёрдыми, крупными горошинами. Как от каждого последующего удара его члена по её лону по всему телу побегали такие соблазнительные волны дрожи.

А как она смотрела на него! В распахнутых, влажных глазах матери — огромных, как два тёмных озера, — плескалось целое море эмоций. На красивом лице сменяя друг друга, быстро, как в калейдоскопе, отражались целые гаммы чувств.

Безмерное удивление: он, её юный мальчик, вдруг оказался не мальчиком, а мужчиной, который знает, что делает. Который может командовать.

Оторопь — от того, как он медлит, как смакует, как дразнит, а не бросается очертя голову. Как уверенно и даже нагло смотрит на неё, не как на мать, а как на свою подружку.

И шок — настоящий, животный шок от его внезапной, пугающей смелости. От того, как его член, твёрдый, горячий, влажный от её же соков, хлещет по её плоти, оставляя на ней блестящие, липкие следы. От того, что этот мордастый зверь, похожий на розовый моржовый клык, даже и не думает успокоиться, не смотря на все её старания, которые она проявила дважды...

Мишка чувствовал, как тело матери дрожит под ним, как её лоно вздрагивает в ответ на каждый удар, как воздух между ними внезапно стал густым, вязким, почти осязаемым. Он смотрел в её глаза, видел, как расширяются зрачки, как она прикусила губу, чтобы не застонать, как её грудная клетка вздымается в глубоких, прерывистых вдохах.

И в этом взгляде — в этом смешении страха, удивления и липкой, голодной жажды — он прочитал читал главное: она его хочет. Она готова, даже если сама этого не осознает. И она уже не сбежит.

Теперь он мог войти. Но он не торопился. Он хотел запомнить этот момент, запечатлеть эту картинку в мозгу — когда он нависал над ней как молодой бог, держал её, взрослую, сильную женщину, в своей власти...

— Миша... сына-а... Что ты... собираешься сделать! — голос матери сорвался на сдавленный, хриплый шёпот, пробившийся сквозь грохот шума крови в его ушах.

Он прозвучал глухо, будто из глубокого колодца, но Мишка расслышал каждую дрожащую ноту. И этот шёпот ударил по ушам, скатился комком в пах, скрутил внутренности в тугой, горячий узел. Для него он стал победной, сладкой музыкой, громогласно трубящей о его власти.

Его губы разъехались в кривой, почти волчьей ухмылке, из горла вырвался низкий, протяжный рык — рык хищника, который наконец загнал добычу в угол и готов вонзить клыки в трепетную плоть. И добыча осознает это в полной мере...

Ольга лежала под ним, раскинув руки. Она явно чувствовала каждой клеточкой, как всё тело горит изнутри, плавится, течёт в этом тревожном, жарком, липком ожидании. Каждая клеточка кричала: возьми, войди, проткни меня!

Но в глубине, в самом тёмном углу сознания, бился слабый, испуганный голос былого трезвомыслия. Он тихо твердил: это же твой сын, остановись, опомнись... Так нельзя...

Но тело уже жило своей жизнью, оно не слушалось — бёдра сами приподнялись, колени сильнее подались к плечам, раскрываясь навстречу неизбежному. Влагалище сжалось в сладком, голодном спазме, соски встали колом, натягивая кожу тугих грудей до состояния мембраны самого звонкого барабана.

Мишка чуть отстранил таз назад, замер на секунду, чувствуя, как его член — тяжёлый, разогретый до предела, с головкой, налитой до багровой, почти чугунной тверди — бьётся в такт сердцу. Он поправил его рукой, направил к влажному, горячему входу матери.

Головка коснулась её срамных губок, раздвинула их, скользнула по гладкой, маслянистой поверхности. Он надавил — чуть-чуть, проникая между тесных створок всего на кончик, едва касаясь розовой, влажной мякоти, которая уже сжималась, готовая вытянуть его в себя, как живой, голодный рот.

Кожаный капюшон на головке чуть залупился, шкурка подалась назад, приоткрывая каменную залупу. Тупое багровое навершие с усилием втиснулось между розовыми стеночками лона, даря Мишке незабываемое улетное ощущение.

— Аа-ах-х... — громко и протяжно застонал сын, не в сил сдержать свои эмоции.

Ольга всхлипнула, закусив нижнюю губу белоснежными зубками. Она хотела закрыть глаза, отвернуться, спрятаться от этого наваждения, но не могла отвести взгляда от лица сына — от этих горящих, звериных глаз, от его победной ухмылки, от капель пота, скатывающихся с его висков на щёку.

Внутри неё боролись два зверя: один — испуганная, затравленная самка, которая отчаянно пыталась вырваться из капкана; другой — голодная, мокрая, рычащая от нетерпения, которая уже покорно подставляла себя под укус.

— Ма... смотри на меня... — произнёс Мишка и его голос был низким, хриплым, с вибрацией, от которой у Ольги передернулись бёдра. — Сейчас я войду в тебя... как... как твой мужчина! Полностью... Хочу, чтобы ты... запомнила это!

Он замер над ней, весь — от затылка до пяток — одна сплошная, натянутая до предела струна. Его член, примкнутый к её входу, дрожал, готовый рвануть вперёд, разорвать это сладкое, истязающее ожидание. И он смотрел на неё, ждал её ответа — не слов, а взгляда, кивка, хоть какого-то знака, что она принимает его власть.

И Ольга, чувствуя, как внутри лона разгорается жгучее пламя, как клитор набухает и бьётся в предвкушении твёрдого жаркого члена, поняла: она уже не сможет сказать «нет». Приподняв голову, тяжело дыша, она неотрывно смотрела вниз, вдоль плоского живота на сыновий мужской мускул любви, который уже почти пересёк последнюю, красную линию...

Руки сами легли на бёдра, пальцы сильно вцепились в мякоть крепких ляжек, длинные ногти натянули кожу. Она медленно, почти незаметно, раздвинула колени шире, открываясь ему целиком — и это движение было громче любых слов.

— Ахах! — из горла Миши вырвался хриплый полустон, полувскрик наслаждения, похожий на рык молодого зверя, который наконец вонзил клыки в трепетную и сладкую плоть.

И его член начал движение. Медленно, с нарочитой неспешностью, он подавал тазом, проникая в мать сантиметр за сантиметром.

Первой проникала залупа, раздутая до огромного размера прилившейся кровью. Обильно смоченная соками лона она проникала легко, протискиваясь вперед, как настырный таран, плотно массируя стенки влагалища широким гребешком.

Бугристое, напряжённое древко, следующее неотрывно следом, широко раздвигало створки любовной раковины матери, врезалось в податливую, горячую плоть. Полностью заполняло собой каждый миллиметр объёма покоренного пространства.

Половые губки, обильно смоченные тягучей смазкой, плотно обхватывали юношеский член, пропуская через себя всю его толщину — каждую жилку, каждый твёрдый бугорок. Мишка закатил глаза, чувствовал, как они скользят по стволу, как сжимаются, как втягивают его глубже, в самую глубину этого влажного, тесного рая.

Ольга застонала — тонко, длинно, протяжно. Жалобно, как подраненная лань. Этот стон вырвался из самой глубины её груди, дрожал в горле, разбивался о зубы. Она чувствовала, как в её лоно входит горячий, раздутый до неимоверной толщины, стальной прут.

Он широко раздвигал её изнутри, заполнял каждую складку, плавно и неумолимо скользил между влажных, бархатистых стенок, туда, глубоко вовнутрь, не встречая ни малейшего сопротивления — только податливое, покорное тепло, которое впускало его, ласково обнимало, любовно сжимало.

Сквозь пелену выступивших слёз она видела, как тёмный, бугристый от вздувшихся вен и жил член сына всё входит и входит, погружается в её тело. Как безропотно раскрываются перед ним срамные губки, растягиваясь до предела, обволакивая его со всех сторон, даря Мишке и ей это острое, до дрожи в коленях, чувство тесноты и наполненности.

Она ощущала себя нанизанной на безмерно толстое, шершавое копьё — сыновий тупой, тяжёлый набалдашник уже упёрся глубоко в матку, касаясь самого сокровенного, от которого по всему телу разбегались огненные искры.

Каждый миллиметр его вхождения отдавался в ней сладкой, тягучей болью, смешанной с нестерпимым блаженством. Внизу живота, где он постепенно заполнял её до краёв, разрастался жар — густой, липкий, обволакивающий. Она сжималась вокруг сына, впуская глубже, не давая выйти, и её мышцы трепетали, вибрировали, выжимая из него ответный стон.

Мишка замер на мгновение лишь когда его яйца коснулись её промежности. Чувствуя, как она обхватывает его целиком, как её горячие внутренности содрогаются и перекатываются вокруг его ствола, массируя по всей длине своей теснотой.

Он был внутри. Внутри матери. До самой раздутой мошонки. Впервые. И это чувство — полноты, власти и нежности — разрывало его грудь, заставляло сердце биться где-то в горле, а пальцы впиваться в её бёдра, чтобы не потерять равновесие в этом шторме ощущений.

Мишка замер на долгие секунды. Зажмурив глаза, крепко вцепившись руками в тонкие щиколотки матери, напрягшись до звона в суставах, как туго натянутая тетива перед выстрелом, он переживал это первое, настоящее проникновение в женщину. Где-то глубоко в мозгу, сквозь шум крови и гул собственного сердца, билась одна-единственная, ошеломляющая мысль: это происходит. Я внутри. Я внутри женщины, по-настоящему!

А следом пришла другая, обжигающая мысль:

«Я внутри мамы...»

От этого осознания всё его тело задрожало крупной, судорожной дрожью, а член, зажатый в горячих, влажных стенках-тисках, казалось, раздувался ещё больше, заполняя собой каждую складку, каждый изгиб её узкого лона. Он чувствовал, как стенки вульвы плотно обнимают его, сжимаются, перекатываются — живая, дышащая плоть, которая принимает его в себя без остатка.

Воздух застрял в лёгких, мир перестал существовать за пределами этой тёмно-розовой, обалденно тесной, невероятно сладкой глубины.

Проникнув в неё до конца, пока не упёрся лобком ей в промежность, он боялся шевельнуться — боялся, что от одного движения взорвётся, изольётся, потеряет это мгновение, которое ждал так долго. Но при этом каждая клеточка кричала: двигайся, входи глубже, чувствуй! — и эта борьба между страхом и желанием натягивала его нервы до предела.

Миша знал: он только что пересёк черту, которая отделила его прежнего, от его настоящего, мальчика от мужчины. И этой чертой стала его собственная мать — её упругое тело, её жар, её сладкий запах, её податливая, гостеприимно раскрытая плоть.

Мишка разлепил веки — тяжело, с усилием, будто поднимал каменные плиты. Воздух с хрипом рвался из лёгких, дыхание надсадно скребло горло. Он моргнул, сгоняя белёсую пелену, застилавшую взгляд, и сфокусировался на лице матери.

Ольга смотрела на него снизу вверх. Её длинные ресницы трепетали, как крылья подбитой бабочки, смахивая непрошенные слёзы. Тонкие ноздри мелко подрагивали, втягивая воздух, чувственный рот приоткрылся, зубы впились в нижнюю губку, прикусывая её до явной белизны.

Они смотрели друг в друга неотрывно — сын и мать — и в этом безмолвном поединке взглядов молниями летели искры. Его — жадные, звериные, её — испуганные и молящие. Полминуты длилась эта дуэль, пока Миша не переступил коленями на топчане. Диван протестующе скрипнул и испуганно замолк, словно боясь потревожить седоков в этот интимный момент.

Не отрывая взгляда, Миша двинул бёдрами назад. Медленно, мучительно нехотя, он вытаскивал член из лона матери — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её стенки сжимаются за головкой, хватаются за него, не желая отпускать.

Ольга смотрела на него с мольбой, её губы дрожали, бёдра напряглись, а внутри влагалища, в самой глубине, что-то ныло, требовало возвращения. Когда внутри вульвы осталась лишь его разбухшая, багровая головка, сын замер, задержал дыхание на долгую, звенящую секунду. А затем с силой, с глухим рыком, подал тазом вперёд.

Головка раздвинула влажные, горячие стенки, входя в неё до самого основания матки, до упора, до той точки, где её тело содрогнулось от внезапной полноты. Он вошёл резко, грубо, и Ольга, громко вскрикнув, выгнулась дугой, вцепившись сильнее ногтями себе в бедра, оставляя красные полумесяцы на коже.

Миша совершил несколько таких полных, размашистых качков — вынимая почти до конца и снова вгоняя себя в неё по самую мошонку. С каждым толчком её глаза закатывались, губы разжимались, выпуская беззвучные стоны. И когда он в очередной раз вошёл в неё, до самого дна, Ольга закрыла глаза.

Её тело обмякло, расслабилось, перестало сопротивляться. Она приняла его — целиком, без остатка, покорно распахнувшись перед его властью, перед его правом обладать ею.

Мишка почувствовал, как стеночки влагалища перестали сжиматься в тиски, как они обвили его член мягко и упруго, даря ему полную, безоговорочную сдачу. И он задвигался быстрее, глубже, вбиваясь в неё, чувствуя, как его член, влажный от выступивших соков, скользит в ней всё легче, всё свободнее — и как она принимает каждое его движение, как нанизывается на него, как тает под ним, уже не пытаясь удержать контроль.

Только тихие, всхлипывающие стоны вырывались из её груди, и её ладони скользнули по его груди, опустились на плоский крепкий живот. Она не боролась. Она подчинилась. Она позволила ему взять её, и в этой покорности была сладость сильнее любого крика...

— Ма-а-ма! Ты будешь кушать или отца подождёшь?

Мишка кричал из кухни, выглянув через дверь в коридор.

— Я сделал с твоей бужениной! Добавил кетчуп и немного горчицы, как ты любишь...

— Буду! Сейчас выйду, — она крикнула хрипло, вся ещё в плену воспоминания той ночи. Даже на работе, в эти пару первых рабочих дней января, голова сама собой возвращалась к произошедшему между ней и сыном.

«Ну как, как ещё сказать ему — мы не можем продолжать то, что случилось на даче?!» — Ольга без сил присела на заправленную кровать, обхватила холодными ладонями горящие щеки.

...По приезду домой, она в тот же день, используя природную женскую хитрость, нашла время — невинно хлопая ресницами, отправила мужа в гараж за новыми банками солений и салатов — и долго разговаривала с сыном, пытаясь объяснить всю нелепость случившегося накануне. Всё оказалось впустую, его разум оказался глух к воззваниям матери. Мишка вообразил себе невесть что, ходил задрав нос, посматривая на неё влюбленные глазами.

Мальчишка! Хотя глубоко в душе, было приятно, приятно...

Повернув голову, посмотрела на шкаф-купе справа от себя. Панель посередине, особая гордость Ольги, представляла собой широкое зеркало в полный рост. В отражении на неё смотрела моложавая стройная женщина — на лице минимум строгой косметики, аппетитные выпуклости подчёркивает тщательно подобранный гардероб. Таких мужчины называют красивыми...

Высокие тугие груди, тяжёлые, но не обвисшие, а ещё очень даже крепенькие, как говорят в таких случаях — стоячие... Узкая талия, плод хорошей генетики и работы над собой до седьмого пота каждые две тренировки в неделю, круто переходит в широкие бёдра. По ним угадывается попа приятной полноты, такая нравится мужчинам своими ладными и в меру необъятными размерами. Каждый второй так и тянет руки чтобы пощупать, оставить синячок на память... Опять же, спасибо родителям и тренировкам в зале.

Встала, провела ладошками по крепким бёдрам, расправляя складки черной юбки-карандаш и смахивая несуществующие пылинки. Кремовая блузка тут же плотно облапила оба заколыхавшихся тяжёлых полушария, откровенное декольте глубоко показало манящую расщелину их разделяющую.

Понятно, почему Миша так на неё реагирует! Нервно и по-мальчишески неуклюже. Настырно! Тем более, когда она позволила такую непозволительную слабину. Ему и... себе...

В квартире было по-зимнему свежевато. Городское отопление работало не плохо, но в крайние дни мороз опустился до минус тридцати трех. Вон как окна заиндевели, покрывшись причудливыми узорами.

Вечерние новости на 1 канале уже закончились, шла рекламная заставка — ролик о волшебстве кредитной карты Альфа-банка — а после неё очередной эпизод телесериала о правлении Екатерины Второй. Кин был снят красиво — оглушительные декорации, разнообразные локации в городах и на природе, вычурные пестрые наряды героев, безупречная игра актёров.

Ольга всегда, ещё с самого раннего детства, была в восторге от кинофильмов на историческую тему, особенно если они так или иначе касались прошлого России. Можно узнать что-то интересное и необычное из реальной жизни тамошних людей, посмотреть новым взглядом на ранее известный исторический факт. Вот и сейчас, с началом этого сериала она стала завсегдаем вечерней посиделки перед ТВ.

Гостиная была огромной, при желании здесь можно было бы разместить целый взвод зрителей, а их то всего трое... Комната не страдала от недостатка мягкой мебели. Антон по праву главы семейства занимал свое любимое кресло в арабском стиле — глубокое, с широкой спинкой полукругом, с мощными мягкими валиками-подлокотниками.

Из такого просто так и не выпрыгнешь, а спать в нем вполне удобно... Эту особенность муж частенько и использовал, засыпая в нем ещё до окончания итоговой новостной программы — сказывался плотный тяжелый график работы. Порою, изредка даже тихонько похрапывал, впрочем, не мешая смотреть домашним.

Свет вечерней Луны, сочившийся сквозь неплотно задвинутые шторы, серебрил её любимое место — длинный угловой диван, занявший место напротив массивной деревянной стенки, где на полке примостился 72-дюймовый Сяоми. Диван был широким, неприлично мягким, с тканевой обивкой, которая ласкала кожу как пушистый котенок, стоило к ней прикоснуться.

Ольга любила забираться с ногами в самый угол, вытягивать колени вдоль мягкого длинного элемента, откидываться на упругую, послушно прогибающуюся спинку. Поясница, нывшая после целого дня на каблуках, с благодарностью таяла в этой податливой глубине.

Она позволяла себе закрыть глаза, выдохнуть, почувствовать, как напряжение стекает с плеч, как расслабляются на ступнях пальцы и тягучая усталость потихоньку уходит в мягкий ворс. Рядом, на деревянной полочке из тёмного венге, встроенной в подлокотник, тихо подрагивал бокал с красным полусладким — вино лениво плескалось о стекло, пуская рубиновые блики по стене.

Год назад Мишка уговорил Антона купить квадросистему и теперь вся семья наслаждалась объёмные звучанием при просмотре кинофильмов. Особенно ей нравились те сцены, в которых на заднем фоне играл оркестр — в эти моменты звук в гостиной был неподражаем.

Вот и сейчас, в этом полумраке, она полулежа устроилась в своём уютном убежище, ожидая начала следующей серии. По экрану замелькали кадры предыдущих событий. Громоподобные звуки баталий — выстрелы пищалей, разрывы ядер с картечью, звоны столовых приборов пирующих застолий сериала звучали из расставленных по комнате колонок. Возникало ощущение, что ты на самом деле находишься внутри, в самой гуще событий на экране.

Ольга пригубила вино, ощущая терпкий сладкий вкус фруктов на губах. Прикрыла глаза, пряная волна скатилась в желудок, разливаясь в груди приятным теплом. Ещё немного и начнётся новое действие...

Внезапно в комнате стало совсем темно, телевизор ярким цветным прямоугольником озарял дальнюю стену, остальное очутилось во мраке. По комнате помчался вихрь, обдав цветочным ароматом мужского дезодоранта, и рядом с ней на топчан плюхнулся запыхавшийся сын, быстрым движением схватил пульт, сделал звук громче.

— Ого-онь!!! — рявкнул напряжённый мужской голос в стороне.

Мушкет оглушительно грохнул где-то за спиной, пуля со свистом пролетела у левого уха. Ольге даже показалось, она унюхала запах сгоревшего пороха.

— Я успел? Хотел к началу серии... не пропустить ничего.

На экране поплыли вступительные титры, раздетые в пух и прах главные герои телеистории красивой вереницей чередовались один за другим. Мишка поерзал попой по топчану, придвигаясь ближе к её боку, прижимаясь всем телом справа.

Ольга чуть слышно вздохнула. Какой же он горячий! Бедро сына, прижавшись к её ноге, грело не хуже грелки. В прохладной комнате это было приятно...

— Мам, давай тебя пледом укрою. Вон как скукожилась вся!

Не успела ответить, как Миша вскочил, выбежал из комнаты. Вернулся с толстым широким клетчатым покрывалом, тихо, стараясь не шуметь, подошёл сбоку. Накрыл её вытянутые ноги, она успела заметить как блеснули его глаза, другой край опустился у самой груди. Заботливым мягким движением подоткнул углы под каждую пяточку, так ступни согреются быстрее.

Сам уселся рядом, снова плотно прижимаясь к её боку, натянул кусочек пледа и на себя.

«Что же ты задумал, сын?»

Ольга искоса поглядывала на профиль сына, на сверкающие в темноте комнаты глаза, стараясь делать это пореже и незаметнее. Да, его поведение изменилось с того «дня» и некоторые изменения были похвальны.

Миша стал более чутким к ней, внимательнее к её словам, пусть не ко всем, да что уж — точно не ко всем, но... даже предупредительным в некоторых ситуациях. Раньше такого не было. Может быть, теперь и учиться начнёт как следует? А то вечно с тройки на трояк перекатывается.

Миша был напряжен как струна, ещё немного и звякнет, порвавшись от малейшего дуновения. Сердце стучало часто и мощно, гоняя кровь по жилам и венам. Тело не желало гнуться, суставы закостенели словно его выстругали из дерева, как того Буратино. Выстругали топорно, без размеров и чертежей, неуклюже сочленяя руки, ноги и... всё остальное.

Лоб покрылся противными капельками испарины, противными, как слякоть под носом. Верхняя губа подергивалась в нервном тике, никак не желая успокоиться, а пальцы рук выбивал такую азбуку Морзе, что пришлось выключить свет, входя в гостиную на домашний киносеанс.

Мама не должна увидеть, что он отчаянно трусит! Тем более, когда он все же решился продолжить и углубить то, что вспыхнуло между ними в тот самый «день». То, что он задумал — уже не просто пялить глаза на её бразильскую попу в тесной юбке, не только обнять, лапая за тяжёлые сиськи и нагло засосать губы. Хотя по первой и это казалось верхом смелости!

«Пора действовать более решительно! Она должна понимать, я теперь не мальчик, в машинки уже не играю! В конце концов, все страшное случилось, табу нарушено — я видел её голой, а она меня. Никто после этого не умер!»

Молодой растущий организм шёл вразнос, вырабатывая гормоны сумасшедшими темпами. Надпочечники, семенники, гипофиз работали отменно, как и положено в этом возрасте, ежеминутно вбрасывая в юную кровь мириады молекул-стимуляторов.

Теперь каждая ночь доставляла проблемы. Ложиться спать с переполненными яйцами было трудно, почти не возможно — сон долго не шёл, а бушующий стояк не позволял лечь на живот, его любимую позу. Снимать напряжение и ломоту своею рукой, как поступил бы он раньше, Миша считал стыдным и даже позорным. После того, что дала ему мать, после того, как он вкусил её сладкие прелести. Вкусил в прямом смысле...

Даже накопленная на виртуальном диске порнуха уже была не то, не то...

Ерзая на смятых горячих простынях и ворочаясь под пуховым одеялом, тяжело вздыхая, как загнанный охотниками лось, Миша мучительно размышлял, строил планы, раздумывал, отметая в сторону совсем уж фантастические — как приблизить момент, когда мама поймёт и покорится, выкинет белый флаг над своей неприступной крепости...

Решение он нашёл на заграничном форуме, случайно. Форум был посвящён нетрадиционным сексуальным отношениям, была там и рубрика о близости матери и сына. Один из форумчан, вроде как школьник последних классов, описал свою историю соблазнения матери.

Рассказал подробно, живо, с забавными примерами. Дельные замечания писали и другие, даже мамочки! Они что-то подтверждали из его слов, дескать, это работает, что-то ставили под сомнение.

Вдохновившись опытом юноши, Мишка загорелся перенять его. И, не откладывая в долгий ящик, применить со своей, что называется, спецификой. Раздумья не отняли много времени, тем более примерный план действий вот, уже написан и выстрадан.

Он ещё сильнее упёрся в округлое мягкое плечо матери, чувствуя её тепло и податливость. В ушах стоял шум от бушующей по венам крови, сердце колотилось о тесную клетку рёбер так сильно, словно стремилось вырваться наружу, потные ладошки горели огнём.

«Ну хватит ссаться! Действуй смелее и решительнее, чувак! Кто не рискует, тот не гусар!» — подбадривал сам себя, настраивая на следующий безумный шаг.

Трепетные ноздри улавливали сладкий запах красивой зрелой женщины исходивший от мамы. Тонкий природный аромат длинных густых волос смешивался с цветочными нотками духов, ещё оставшихся к вечеру, и это букет запахов напрочь сносил голову, туманил разум, рождало совсем не сыновьи мысли.

Член отвердел до каменного состояния от прилившейся крови, раздутая головка оттопыривала домашние спортивные брюки. Мошонка вспотела и чесалась там, в труселях, яйца настойчиво требовали, чтобы их перекатали, устраиваясь по удобнее.

Хорошо он накрыл себя ниже пояса тем же пледом, что укрыл и маму. Хоть в темноте комнаты толком и не видно будет вздыбленную палатку над его пахом, но всё же, всё же...

Миша решился. Двинул рукой под пледом, медленно и осторожно, как сапер на своём первом боевом задании по минному полю. Нашёл правую руку матери, скользнул по предплечью, накрыл её кисть ладонью. Сильные пальцы наткнулись на её тонкие пальчики, на аккуратные длинные ногти. Легонько сжал, чувствуя, как под подушечками бьется её пульс — ровный, спокойный, в отличие от его, который рвал грудную клетку изнутри.

Скорее почувствовал кожей, чем увидел глазами, как мама повернула голову, посмотрела на него. Секундное непонимание во взгляде сменилось... чем-то другим...

Сердце так колотилось в этот момент, отдавая ударами в висках! Что она сделает?... Уберёт его руку, отодвинет свою?...

Губы мгновенно пересохли, словно были обветренными с мороза. Горло стало сухим и проходило на использованную до дыр наждачную бумагу — драло нещадно, а сглотнуть было нечем. Сделал вид, что ничего не происходит, ничего не видит и не знает, смотрел прямо перед собой, замерев каменным изваянием.

Вот прям памятник невинному домашнему мальчику, блин!

Краем глаза усмотрел, как мама снова уставилась на телевизор, где граф Апраксин с пеной у рта отчитывал дворянина за недосмотр в уходе за лошадьми. Дескать, почему не кормлены и не отмыты от пота.

Её молчание воспринял как согласие и дышать от чего-то стало легче. Она не отняла ладонь, но и не ответила на его поглаживания. Словно ждала продолжение... Или ему это кажется? Что ж, остаётся только проверить!

Выждав для верности минуту, судорожно вздохнув и тайком смахнув пот со лба, потянул её руку к себе, под пледом. Миг, и прижал ладонь матери к вздыбленной палатке спортивных брюк, для верности накрыв поверх своей ладонью.

Ольга сидела ни живая, ни мертвая. Мишка мало того, что вжал её в угол, не позволяя ни вдохнуть, ни шелохнуться, так ещё и руки стал распускать. При отце, в пяти шагах от них! Пусть они сидят позади него, укрытые одеялкой в тёмной комнате... вот нахал!

Его горячая ладонь коснулась её кисти, влажные пальцы пробежались лёгким паучком по её, пощупали, легонько сжали. Что это он задумал?! Сердце екнуло и застучало сильнее, по спине пробежал холодок, плечи под кофтой покрылись мурашками.

Взглянула на него, да разве в темноте что-то увидишь? Только отсветы экрана на бледном лице, да блеск прищуренных глаз... а так, сидит спокойный, на неё не таращится...

Чуть успокоившись, отвернулась к телевизору. Там молодая княжна Галицина наконец то получила письмо от своего возлюбленного...

Вдруг Мишкина рука пришла в движение. Его ладонь обхватила её пальцы и потянула к себе, мягко, но настойчиво. Ольга не успела моргнуть глазом, как почувствовала что упирается во что-то твёрдое, большое, скрытое под его трико. Упирается прямо между ног...

От неожиданности она вздрогнула, крупно, подавшись всем телом. А сыновья рука, словно боясь что она отдернет свою, крепко придавила её пальцы к себе, вжимая в свой пах, в эту стальную дубину с огромным набалдашником спрятанную у себя в брюках.

В горле перехватило дыхание, наружу вырвался тихий вскрик. Ольга рывком повернула голову к сыну, всматриваясь в его лицо широко раскрытыми глазами.

— Миша-а! Ты ч... что... де-делаешь?!

Голос прозвучал сдавленно, запинаясь, будто горло сжала невидимая, но сильная рука. Она не позволяла не только сказать что-либо вслух, но даже сделать полноценный глоток воздуха.

Миша молчал, только сильнее вдавливал её руку к себе, даже чуть развёл бёдра. Широкой ладонью облапил её пальцы, заставляя их обжимать свою раздутую головку. Ольга чувствовала подушечками её твердоватость и значительный объём.

Возникло ощущение, что под тканью брюк спрятано полено, жёсткое и основательное, которое упирается ей в ладонь, настолько широкое, что и не обхватить пальцами. Их длины не хватит. Понуждаемая движениями Мишки сильнее сжала головку.

Сын тихонько застонал, в его стоне слышались такое удовольствие, что её вспыхнувший гнев немного попритих. Чуть склонив голову, перевёл взгляд затуманенных глаз на неё.

Ольга замерла, прикусив губу до солёного привкуса. Пальцы её всё ещё лежали на этой твёрдой широкой головке, ощущая под тканью трико её упругую, горячую плоть. Сын не отпускал её ладонь, не давал отдёрнуть — только сильнее прижимал к себе, заставляя пальцы вжиматься в бугристый ствол, обводить выпуклый набалдашник. Она слышала его частое, рваное дыхание рядом с собой, и от этого звука её собственное дыхание сбивалось.

— Миша... я не... это неправильно... — прошептала она, но голос дрожал, и последние слова утонули в начавшемся музыкальном ролике рекламы.

Он не ответил. Помолчал, хлопая ресницами и тяжело дыша, перевёл взгляд на экран, где уже шла другая сцена, но его рука, лежащая поверх её, начала медленно, ритмично двигаться. Пальцы Ольги скользили вдоль его члена, обхватывали его через ткань, чувствуя, как он вздрагивает от каждого её прикосновения.

Она видела краем глаза, как его кадык дёргается, как на лбу выступают бисеринки пота. И в этом безмолвном, настойчивом движении было столько отчаянной, мальчишеской мольбы, что у неё сжалось сердце.

Её собственная ладонь, против воли, перестала сопротивляться. Пальцы разжались, легли ровнее, обхватили его член сквозь трико — и она почувствовала, как он напрягся, как под тканью вздулась каждая жилка.

Мишка тихо застонал — низко, гортанно, и в этом стоне слышалась такая сладкая, благодарная боль, что гнев Ольги растаял окончательно, превратившись в липкую, вязкую нежность пополам с ужасом.

Она знала: надо остановиться. Надо убрать руку, встать, уйти на кухню наконец... Но тело не слушалось будто стало чужим, пальцы сами начинали поглаживать его член — медленно, неуверенно, как пробуешь на вкус новый неизвестный плод. А Миша, чувствуя её покорность, ослабил хватку и прошептал, не глядя на неё, одними губами:

— Мам... пожалуйста... не останавливайся... я так хочу тебя...

Ольга закрыла глаза. Впереди, в пяти шагах от них сидел Антон. Её любимый муж и отец Мишки. Сидел и не мог и подумать о том, что происходило позади него сейчас, именно в эту минуту. Что его любящая ненаглядная жена гладит напряжённый член их общего сына...

«И не только гладила!..» — в голове вспышками образов промелькнули часы проведённые там, на даче.

На лице выступил жар. Она почувствовала как щеки налились багрянцем. В горле сразу пересохло, между ног стало горячо, и где-то там, в самой глубине сознания, она понимала: она уже не сможет сказать «нет».

Мать гладила его каменный ствол уже пару минут, сама, без понукания. Её тонкие пальцы нежно обхватывали зудящую плоть сквозь ткань одежды и теперь это доставляло лёгкий дискомфорт. Мише хотелось большего — голая кожа об голую кожу, без искусственной преграды.

Он чувствовал, как её тонкие пальцы скользят по его члену через ткань, как они обхватывают его, поглаживают, сжимают — но это уже не утоляло жар, а лишь разжигало его сильнее. Ткань боксеров, влажная от пота и предспермы, кололась, натирала, мешала чувствовать её ладонь по-настоящему.

Он хотел кожу. Горячую, живую, трепетную кожу своей матери на своей оголённой, напряжённой плоти. И это желание рвалось из него наружу, как зверь из клетки. Не было сил ему противиться.

Свободной рукой, дрожащей от нетерпения, он скользнул под плед, нашарил резинку спортивных брюк. Пальцы дёрнули — и ткань поползла вниз, открывая сначала взмокший, горячий низ живота, потом основание члена, потом его тяжёлый, вздыбленный ствол.

Мишка на секунду зажмурился, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается его разгорячённой кожи, как она, влажная и липкая, мгновенно покрывается мурашками. Он приспустил боксеры — одним рывком, почти грубо, не думая о том, как это выглядит со стороны. Только быстрее, только почувствовать её трепетные пальцы без преграды.

Он перехватил свой член у самого основания и вложил его в её ладонь — раскрытую, тёплую, мягкую. Её пальцы дрогнули, когда горячая, каменная плоть легла между ними. Мишка накрыл её руку своей, прижал, заставил пальцы сомкнуться вокруг ствола.

И тут же, как от удара током, по всему телу пробежала судорога — он чувствовал каждую складочку её ладони, каждый ноготок, каждое малейшее движение её подушечек, которые теперь касались его голой, раскаленной кожи. Кровь ударила в голову, в пах, в груди что-то громко ухнуло. Он застонал — громче, чем планировал и его бёдра сами собой качнулись вперёд, вгоняя член в её сжимающуюся ладонь.

Ольга беззвучно ахнула. Её глаза распахнулись, в них плескался шок и неверие происходящего. Она смотрела на свой кулак, который сжимал сыновний член, смотрела на то, как он, твёрдый, налитый, с вздувшимися венами, торчит из его приспущенных брюк.

Её пальцы на мгновение замерли, но Мишка не дал ей остановиться — он повёл её рукой вверх, потом вниз, показывая, задавая ритм. И Ольга, словно проваливаясь в транс, начала двигать пальцами сама — неловко, но уже осознанно.

Она провела подушечкой большого пальца по навершию головки, выглядывающему из раскрытой крайней плоти. Из уретры выступала большая прозрачная капля Мишкиного возбуждения — липкая, тонко пахнущая пряным.

Едва она коснулась этого чувствительного места, как Мишка выгнулся дугой, уткнувшись лицом ей в плечо, подвывая сквозь стиснутые зубы. Было так трогательно видеть эту его реакцию на такую безобидную ласку. У Ольги аж сердце защемило, насколько, оказывается, исстрадался её сын.

Она потянула кулачком вниз, заставляя кожицу на члене скользить за её рукой. Крайняя плоть медленно, неохотно обнажала головку — багровую, с массивным куполом и широким гребешком по краю.

Ноздри женщины трепетно шевельнулись, втягивая поплывший в воздухе аромат возбужденного мужчины. Рука сама стала совершать энергичные качки вдоль бугристого ствола сына, ноготки изредка чиркали по животу сына. Головка полностью оголялась и тут же снова пряталась под капюшончик, издавая характерные звуки, как если бы кожа терлась о кожу.

— Сы-ын... накрой пледом... вдруг отец... увидит! — тихий шепот матери прошелестел у его самого уха.

Ничего не соображая, находясь во власти охватившего его блаженства, Мишка мотнул головой. Ольге пришлось повторить ещё раз, пока до него дошёл смысл её просьбы. Лишь после этого он ватной рукой смог вернуть на место полог пледа, укрыв порочные действия от постороннего взгляда.

Ольга чувствовала — Мишка приближался к концу. Член, похожий на железобетонный столб, стал ещё тверже и толще, дыхание сына участилось, став резче и глубже, из уретры каплями сочилась предсперма. Она едва успевала смахивать её пальцем, размазывая по куполу головки.

Отчего-то было приятно, что такую реакцию сына вызвала именно она. Она и её умение ласкать рукой. В груди расплывалось какое-то удовлетворение собой, от того, что она смогла доставить удовольствие сыну.

Понимая, что Миша сейчас вот-вот отстреляется, она запустила под плед вторую руку, приставив к головке ладошку лодочкой. Пусть изольется в неё, она потом отмоет, ничего страшного...

Миша задышал ещё глубже, напрягся всем телом, наваливаясь на её бок...

— Гм-кх-м! А что это вы делаете?!

В полумраке комнаты голос мужа показался неестественно громким.

Продолжение уже есть...

Уважаемый читатель!

Приглашаю на свой канал в блоге Бусти: https://boosty.to/shopping64 (Скопируй адрес и вставь в поисковую строку браузера)

В моем книжном клубе для взрослых опубликованы продолжение этой увлекательной истории, а также выложены следующие главы многих других. Желаю увлекательного чтения!

И, конечно же, прошу оказать благодарность за мой труд — поставить десяточку после прочтения. Это дает стимул продолжать творчество.