Среда наступила быстрее, чем Аня боялась.

Она шла по коридору спортивного корпуса и считала двери. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, стали ледяными, несмотря на тёплый свитер. После того первого раза в кабинете она два дня не могла смотреть на себя в зеркало. Во рту всё ещё стоял его вкус — горьковатый, солёный, обжигающий горло, — а на груди, там, где её сжимал утягивающий лифчик, до сих пор горели красные полосы, будто клеймо.

Без лифчика она чувствовала себя голой ещё до того, как разделась. Свитер был мягкий, но даже его прикосновение к соскам заставляло её вздрагивать. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым колыханием — она ненавидела это, но не могла перестать чувствовать. Соски тёрлись о ткань, и от каждого прикосновения по телу пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом.

Она остановилась перед знакомой дверью. Перевела дыхание. Ладонь сама легла на живот, сжала мягкую складку поверх джинсов. Она знала, что произойдёт. Знала — и всё равно пришла.

«Это просто занятия, — сказала она себе. — Он врач. Он сказал, что это для моего же блага. Так надо».

Но где-то глубоко внутри, под слоями самооправданий, пульсировало другое: «Ты знала, зачем сюда шла».

Постучала.

— Войдите.

Голос — низкий, ровный. Тот самый. От него у Ани подкосились ноги, и она на секунду зажмурилась, как перед прыжком в холодную воду. Потом толкнула дверь.

Кабинет был прежним: стол, заваленный бумагами, кушетка у стены, шкаф с медицинскими картами. Но что-то изменилось. Воздух. Он был плотнее, тяжелее, пропитанный запахом табака и дешёвого одеколона — и ещё чем-то, что Аня не могла назвать, но от чего низ живота тут же отозвался тупой пульсацией.

Виктор Степанович сидел за столом, в своём белом накрахмаленном халате, застёгнутом на все пуговицы. Он не поднял головы, когда она вошла, — просто продолжал писать, и скрип пера заполнял тишину.

Аня остановилась посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Свитер внезапно стал слишком тёплым, джинсы — слишком тесными. Она одёрнула рукава до самых пальцев и сжалась, будто это могло сделать её меньше.

— Здравствуйте, — выдавила она.

Он не ответил. Дописал строчку, перевернул страницу. Аня переступила с ноги на ногу.

— Раздевайтесь, — сказал он наконец, не глядя на неё.

Внутри всё оборвалось.

— Профессор... я думала, что сначала вы объясните...

— Объясню, — перебил он. — После того как вы разденетесь. Полностью. Это часть занятия.

Аня стояла как вкопанная. Мысли заметались: нельзя, это неправильно, она должна уйти, просто повернуться и выйти. Но ноги не слушались. А голос в голове — тихий, предательский — уже шептал: «Ты знала, зачем сюда шла».

— Я жду, — произнёс Виктор Степанович, откладывая ручку.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Маленькие серые глаза уставились в упор — без нетерпения, без злости, с той же профессиональной скукой, что и в прошлый раз. И от этого стало ещё страшнее.

Аня сглотнула. Пальцы сами стянули свитер через голову. Она аккуратно сложила его на стул, стараясь не думать о том, что осталась перед ним в одних джинсах, с тяжёлой, свободно висящей грудью. Соски мгновенно сморщились и отвердели — то ли от холодного воздуха, то ли от его взгляда.

Джинсы она расстегнула медленно, будто оттягивая неизбежное. Стянула, переступая с ноги на ногу. Осталась в белых простых трусиках — тех самых, с маленьким бантиком спереди.

— Трусики тоже, — бросил он.

Аня замерла.

— Это обязательно? — прошептала она.

— Обязательно, — ответил он, всё так же не повышая голоса. — Мне нужно видеть, как работают мышцы. Ничего не должно мешать движению.

Она не сразу смогла пошевелиться. Потом, не поднимая глаз, спустила трусики и перешагнула через них. Теперь она стояла перед ним совершенно голая. Одна рука тут же метнулась к груди, вторая — к лобку.

— Руки опустите, — скомандовал он. — И встаньте прямо.

Аня медлила. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, и что-то дрогнуло в уголке его рта.

— В прошлый раз вы были смелее.

Эта фраза ударила хлеще, чем любое прикосновение. Аня вспыхнула до корней волос и медленно опустила руки.

Теперь она стояла перед ним полностью обнажённая: тяжёлая грудь с широкими тёмными ареолами, мягкий, чуть выступающий животик, округлые бёдра и маленький треугольник волос внизу. Она чувствовала его взгляд на себе — на груди, на животе, на бёдрах, — и от этого по коже бежали мурашки.

«Он смотрит на меня, — подумала она. — Как тогда. Как Олег».

Эта мысль вспыхнула и погасла, но оставила после себя тёмный, горячий след. Аня закусила губу, чтобы не застонать.

Виктор Степанович встал. Обошёл её по кругу, как в прошлый раз, но теперь ближе, и Аня слышала его дыхание — ровное, спокойное, совсем не сбившееся. От него пахло табаком и дешёвым одеколоном, и этот запах обволакивал, давил, как и его взгляд.

— Начнём с взвешивания, — сказал он.

Он подошёл к углу кабинета, где стояли весы. Аня послушно пошла за ним, чувствуя, как грудь тяжело колышется при каждом шаге. Она не знала, куда деть взгляд, и уставилась в пол.

— Сюда.

Аня встала на весы. Холодный металл обжёг ступни. Виктор Степанович наклонился, посмотрел на стрелку, что-то записал в блокнот.

— Шестьдесят девять, — произнёс он. — Для вашего роста — верхняя граница нормы.

Он выпрямился, взял сантиметровую ленту со стола.

— Руки в стороны.

Аня подчинилась. Он подошёл сзади, обхватил её лентой под грудью, затянул. Лента впилась в кожу, и Аня вздрогнула.

— Восемьдесят пять, — объявил он, записывая. — Теперь по самой выступающей точке.

Он переместил ленту выше, по соскам. Аня почувствовала, как тонкая полоска сжала соски, и едва сдержала всхлип. Его пальцы при этом едва касались её груди — но и этого было достаточно, чтобы соски сжались ещё сильнее.

— Девяносто шесть, — сказал он. — Хорошо. Теперь талия.

Он опустил ленту на талию. Аня стояла, не дыша. Ей казалось, что сантиметр сжал её внутренности, выдавив наружу весь воздух.

— Семьдесят два.

Потом — бёдра. Лента легла на самые выступающие точки ягодиц. Виктор Степанович не спешил: поправил ленту, провёл ладонью по ягодице, будто разглаживая несуществующую складку. Аня закусила губу.

— Сто три, — подытожил он. — Всё портите, конечно, но у вас есть то, с чем можно работать. Формы от природы хорошие, но заплывают жирком. Особенно тут.

Он несильно шлёпнул её по ягодице — короткий, сухой звук. Аня вздрогнула всем телом.

— Это не наказание, — сказал он спокойно. — Это проверка тонуса. Расслабьтесь.

Аня не могла расслабиться. Её тело звенело, как натянутая струна. Грудь заочно ныла, соски тёрлись о воздух, между ног предательски теплело. Она сжимала колени, но это не помогало.

«Я грязная, — подумала она. — Я стою голая перед чужим мужчиной и возбуждаюсь. Я заслужила это».

Аня скосила глаза вниз, на его руки. Широкие, с толстыми пальцами, с желтизной от табака. Они не дрожали. Ни одна жилка не билась чаще. Он касался её, как врач касается пациента на осмотре, — ровно, спокойно, без единого трепета. И от этого — от его полного спокойствия — её собственное тело показалось ей окончательно, бесповоротно сломанным.

— Приступим к упражнениям, — объявил Виктор Степанович, откладывая блокнот. — Начнём с наклонов.

Он отошёл к кушетке, сел на край, скрестил руки на груди. Аня осталась посреди комнаты.

— Наклоны в стороны. Раз. Два.

Она начала наклоняться — влево, вправо. Грудь при каждом движении качалась, тяжёлая, налившаяся свинцом, и Аня чувствовала, как он смотрит на неё. Она старалась не думать об этом, но мысли путались. Пары, расписание, номера аудиторий — всё вылетело из головы.

— Шире амплитуда, — скомандовал он. — Вот так.

Он встал, подошёл к ней. Ладони легли на её талию, направляя движения. Аня вздрогнула от прикосновения — сухие, горячие пальцы обожгли кожу.

— Теперь вперёд. Достаньте ладонями пол.

Она наклонилась. Тяжёлые полушария качнулись вниз, едва не задев лицо. Виктор Степанович встал сзади, положил ладонь на поясницу, надавил.

— Ниже. Ещё ниже. Вот так.

Аня прогнулась, чувствуя, как растягиваются мышцы спины, как его рука скользит от поясницы к копчику. Она зажмурилась.

— Приседания, — бросил он. — Двадцать раз.

Она присела. Раз. Два. Три. Грудь подпрыгивала при каждом движении, и Аня ловила его взгляд на себе — пристальный, оценивающий. На десятом приседании он остановил её.

— Стоп. Наклонитесь вперёд, ладони на колени.

Она подчинилась. Он подошёл сзади. Сначала Аня почувствовала его ладони на ягодицах — широкие, сильные, с толстыми пальцами. Он сжал их, размял, развёл в стороны. Аня всхлипнула.

— Ягодичные мышцы развиты неплохо, — произнёс он, не прекращая мять. — Но тонус недостаточный. Слишком мягкие.

Его пальцы снова развели ягодицы. Аня стояла, прогнувшись, и чувствовала, как прохладный воздух касается самых интимных мест. Внизу живота уже не просто теплело — там горел пожар.

— Теперь — мостик, — скомандовал он. — Лягте на кушетку, согните ноги, поднимите таз.

Аня выпрямилась, повернулась к кушетке. Легла. Согнула колени, как он сказал, и подняла бёдра вверх. Её промежность оказалась полностью открытой ему — и она знала это, чувствовала его взгляд, но не смела сдвинуть ноги.

— Хорошо. Держите.

Он подошёл ближе. Аня слышала его шаги по полу, чувствовала его присутствие там, между её разведёнными ногами. Потом его ладони легли на её бёдра, поправили положение.

— Таз выше. Вот так.

Он приподнял её бёдра, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — вверх, к самой границе. Аня задохнулась. Его рука двинулась дальше, и она почувствовала, как большой палец надавил на клитор.

— Не дёргайтесь, — произнёс он. — Проверяю реакцию.

Аня не могла дышать. Его палец начал двигаться — медленно, круговыми движениями, с той же пугающей методичностью, с какой он делал всё остальное. Внутри неё всё сжалось в тугой узел.

— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём просит.

— Тише, — отозвался он. — Это часть занятия. Ваш организм должен научиться работать в правильном режиме.

Он продолжал. Движения стали быстрее, увереннее, и Аня почувствовала, как таз сам подаётся навстречу его руке. Она кусала губы, мотала головой, но тело не слушалось. Оно помнило, как это было тогда, под ремнём, — и сейчас повторяло тот же путь.

«Как тогда, — мелькнуло в голове. — Как у Олега».

— Не сдерживайтесь, — произнёс он, не останавливаясь. — Всё правильно.

Аня выгнулась дугой. Оргазм накрыл её — сокрушительный, позорный, с судорогой в бёдрах и криком, который она не смогла сдержать. Ноги подкосились, и она рухнула на кушетку, хватая ртом воздух.

Виктор Степанович не остановился. Он убрал руку только тогда, когда её тело перестало биться в спазмах, и отошёл к столу. Аня лежала, раскинувшись, мокрая и дрожащая, и не могла пошевелиться.

Он что-то записал в блокнот. Тишина давила.

— Реакция хорошая, — произнёс он наконец, не поднимая головы. — Будем работать дальше.

Аня закрыла глаза. Слёзы текли по вискам, скатывались в волосы. Она слышала своё дыхание — рваное, жалкое, — и ненавидела себя за то, что между ног всё ещё пульсировало, требуя продолжения.

«Он даже не заставил меня, — стучало в висках. — Я сама стояла. Сама наклонялась. Сама позволяла его пальцам. Он не виноват. Это всё я».

— Встаньте, — сказал он. — Занятие окончено.

Она не могла. Он подошёл, взял её за локоть, помог подняться. Аня стояла перед ним, шатаясь, и ловила на себе его спокойный, оценивающий взгляд.

— Теперь о форме, — сказал он, открывая шкаф.

Он вынул оттуда небольшую стопку: юбку, блузку, аккуратно сложенный медицинский халат.

— Будете приходить в этом, — произнёс он, кладя вещи на стул. — Переодеваться заранее. В кабинет должны заходить уже в форме.

Аня смотрела на вещи, не понимая.

— Юбка выше колена, блузка с расстёгнутыми пуговицами, — продолжал он. — Без лифчика. Трусики оставляете. Сверху — халат. Это ваша рабочая форма на время занятий.

Он сделал паузу.

— Как вы будете добираться сюда — ваши проблемы. Меня интересует только то, чтобы в мой кабинет вы заходили уже в этом. Всё ясно?

Аня кивнула, не поднимая глаз.

— Вот и отлично, — сказал он и снова сел за стол. — Одевайтесь. И до следующего раза.

Аня подняла свои вещи. Натянула джинсы, свитер — на голое тело.

— В пятницу, — бросил он, не поднимая головы. — В то же время.

Аня вышла из кабинета. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Тело всё ещё дрожало, а между ног было мокро до самых бёдер. В руке она сжимала выданную форму — юбку, блузку, халат — и не могла поверить, что это теперь её реальность.

Она медленно пошла по коридору, прижимая вещи к груди. Вкус его пальцев, запах кабинета, эхо собственного крика — всё это оставалось с ней, въедалось в кожу, как запах ремня на дне чемодана.

До пятницы было два дня.

И Аня с ужасом понимала, что не может дождаться.

* * *

Пятница началась с дождя.

Аня стояла у окна в туалете спортивного комплекса и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя кривые дорожки. В руках она сжимала пакет с формой, которую выдал Виктор Степанович. Пакет был обычный, серый, ничем не примечательный, но Ане казалось, что сквозь него просвечивает всё: юбка, блузка, халат — и её собственный позор.

Туалет был старый, с пожелтевшим кафелем и вечно капающим краном. Пахло хлоркой и сыростью. Аня зашла в кабинку, повесила пакет на крючок, задвинула щеколду. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала джинсы. Свитер полетел на пол, следом — джинсы. Она осталась в одних трусиках в тесной кабинке, и холодный кафель обжигал ступни.

Юбка оказалась короче, чем она ожидала. Тёмно-синяя, из плотной ткани, она заканчивалась чуть выше колена — вроде бы ничего особенного, но Аня, привыкшая к джинсам и балахонам, чувствовала себя в ней почти голой. Ткань пахла новым — чуть химически, как всё, что только что принесли из магазина. Юбка скользила в пальцах, подклад был прохладный. Она натянула юбку, одёрнула, повернулась боком. Подол едва прикрывал верхнюю треть бёдер.

Блузка была белая, обычная, из плотного хлопка, с рядом мелких пуговиц. Аня застегнула её не до конца — как он велел, — оставив три верхние пуговицы расстёгнутыми. Ткань облепила грудь, и в вырезе сразу обозначилась глубокая ложбинка. Без лифчика грудь казалась невыносимо тяжёлой, заметной, будто налилась свинцом. Соски тёрлись о ткань и мгновенно отвердели, проступив двумя тёмными точками сквозь плотный хлопок.

Трусики были единственным, что осталось от прежней Ани.

Сверху — медицинский халат. Белый, длинный, до середины бедра. Аня застегнула его на все пуговицы, запахнула поплотнее, одёрнула. Халат скрывал почти всё.

Она вышла из кабинки и встала перед зеркалом.

Из отражения на неё смотрела чужая девушка. Вроде бы та же Аня: светло-русые волосы, собранные в небрежный пучок, кукольное лицо, большие серо-голубые глаза. Но что-то было не так. Халат сидел слишком свободно, и под ним угадывались очертания груди — тяжёлой, ничем не стянутой. Юбка выглядывала из-под полы, открывая голые колени. А когда Аня повернулась боком, она увидела, как ткань блузки натянулась на груди, обрисовав каждый изгиб.

«Я выгляжу как шлюха, — подумала она. — Нет. Хуже. Как дешёвая шлюха, которая притворяется скромницей».

Она одёрнула халат. Потом ещё раз. Потом запахнула его так, что пуговицы впились в горло.

В коридоре спортивного комплекса было пусто. Аня выскользнула из туалета и пошла, прижимаясь к стене. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым колыханием. Она чувствовала, как соски трутся о блузку, как юбка задирается при ходьбе, как холодный воздух задувает под подол.

Ей казалось, что все смотрят.

Вот прошёл студент с рюкзаком — Аня вжалась в стену, замерла. Он даже не взглянул на неё. Вот две девушки, смеясь, прошли мимо — Аня опустила глаза, сгорбилась. Они не обернулись.

Но страх не уходил. Он пульсировал где-то в солнечном сплетении, сжимал горло, заставлял сердце колотиться так, что его стук отдавался в ушах. Аня шла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она брела по пояс в воде.

Халат, как ей казалось, распахивался при каждом движении. Она постоянно его запахивала, одёргивала, придерживала у горла. Пальцы стали липкими от пота. Ей казалось, что сквозь белую ткань просвечивает всё: и тёмные ареолы, и торчащие соски, и мокрое пятно на трусиках, которое она чувствовала, но боялась проверить.

«Почему я мокрая? — билось в голове. — Я не должна быть мокрой. Это неправильно.».

Но тело не слушалось. Оно помнило его пальцы, его взгляд, его голос. И оно хотело ещё.

Дверь кабинета. Аня остановилась. Перевела дыхание. Поправила халат, одёрнула юбку, провела ладонью по волосам. Потом постучала.

— Войдите.

Она вошла.

Виктор Степанович сидел за столом, как всегда, в белом халате. Он поднял голову, окинул её взглядом — с головы до ног, задержавшись на груди, на коленях, на том, как она сжимает полы халата.

— Здравствуйте, — выдавила Аня.

— Здравствуйте, — ответил он. — Проходите. Раздевайтесь.

Аня замерла.

— Но... я думала, что форма...

— Форма — для того, чтобы вы привыкали к ней, — перебил он. — А заниматься мы будем голой. Я уже объяснял: мне нужно видеть, как работают мышцы.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё — спокойно, без нетерпения.

— Снимайте халат. Потом блузку. Потом юбку. Трусики оставьте.

Аня стояла, не шевелясь. Внутри всё кричало: беги, уходи, не смей. Но ноги не слушались. Пальцы сами потянулись к пуговицам халата.

Она расстегнула его медленно, одну пуговицу за другой. Халат соскользнул с плеч, упал на стул. Потом блузка — Аня принялась расстёгивать мелкие пуговицы, одну за другой, чувствуя, как с каждой расстёгнутой петлёй ткань всё свободнее расходится на груди. Наконец блузка распахнулась, и она сняла её, стараясь не думать о том, что грудь осталась полностью открытой. Юбка упала на пол, и она перешагнула через неё.

Теперь она стояла перед ним в одних белых трусиках. Грудь тяжело колыхалась, соски сжались от прохладного воздуха. Аня прикрылась руками, но он покачал головой.

— Руки опустите.

Она опустила.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь начнём.

Он встал, подошёл к ней. В руках у него была сантиметровая лента.

— Взвешивание, замеры, — сказал он. — Как в прошлый раз.

Аня встала на весы. Потом он обхватил её лентой — под грудью, по соскам, на талии, на бёдрах. Каждое прикосновение отдавалось внизу живота тупой пульсацией. Она закусывала губу, смотрела в потолок, считала плитки — что угодно, лишь бы не чувствовать.

— Шестьдесят десять восемь, — объявил он. — На триста граммов больше. Это отёчность. Слишком много соли в рационе.

Он записал что-то в блокнот.

— Теперь упражнения. Наклоны.

Аня наклонялась. Влево, вправо, вперёд. Грудь качалась, тяжёлая, налившаяся. Он стоял рядом и смотрел. Иногда поправлял её — ладонь на талии, на пояснице, на ягодицах. Его руки были большие, с толстыми пальцами, жёлтыми от табака, и каждое прикосновение обжигало кожу.

— Приседания.

Она приседала. Он смотрел, как раскрывается её промежность, как натягиваются трусики. На десятом приседании он остановил её.

— Трусики снимайте, — сказал он.

Аня замерла.

— Но вы же сказали...

— Я передумал, — перебил он. — Они мешают. Снимайте.

Она медленно спустила трусики, перешагнула через них. Теперь она была полностью голой. Виктор Степанович окинул её взглядом и удовлетворённо кивнул.

— Продолжаем.

Приседания. Наклоны. Растяжка. «Мостик» на кушетке. Аня выполняла всё, что он говорил, а он стоял рядом и трогал её — открыто, по-хозяйски. Мял грудь, шлёпал по ягодицам, разводил ноги. Говорил, что проверяет «тонус», «реакцию», «работу мышц».

«Он трогает меня, — думала Аня. — И мне это нравится. Я не должна. Но мне нравится».

— Теперь — упражнение на руки, — произнёс он, когда Аня, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, остановилась посреди кабинета.

Она не поняла.

— На колени, — пояснил он.

Аня опустилась. Колени ударились о холодный пол. Виктор Степанович снял халат, стянул штаны, приспустил бельё. Его член оказался на уровне её лица — толстый, вздёрнутый, с набухшими венами. От него пахло мужчиной — густо, терпко, и этот запах ударил Ане в голову, как вино.

— Руками, — сказал он. — Медленно. Смотри на меня.

Аня обхватила его член ладонью. Он был горячий, твёрдый, и она почувствовала, как он пульсирует под пальцами. Она начала двигать рукой — неумело, краснея, отводя взгляд.

— Не так, — сказал он. — Медленнее. Смотри на меня.

Она подняла глаза. Он стоял над ней — огромный, спокойный, хозяин положения. Его взгляд был прикован к её лицу, к её руке, к тому, как она неуверенно двигает ладонью вверх-вниз.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь второй рукой — яйца. Осторожно.

Аня подчинилась. Её пальцы коснулись тяжёлой мошонки, поросшей седыми волосами. Она гладила, сжимала, стараясь делать всё так, как он говорил. Стыд душил, но вместе с ним внизу живота разгоралось что-то тёмное, жадное.

«Я делаю это, — подумала она. — Я сама. Он не заставляет. Я хочу».

Аня не видела его лица — взгляд был прикован к её губам, — но слышала, как изменилось его дыхание. Вдох стал глубже, с лёгкой хрипотцой. Потом он положил ладонь ей на затылок — не давил, просто держал, и большой палец медленно поглаживал кожу за ухом, будто успокаивая перепуганного зверя. Аня подняла глаза и увидела, что он смотрит не вниз, а на неё. На её лицо.

Аня ускорилась. Член в её руке набух ещё сильнее, и она почувствовала, как по его телу пробежала короткая дрожь.

— Ты когда-нибудь делала так раньше? — спросил он.

Голос был по-прежнему ровным, но Аня уловила в нём что-то новое.

Она не смогла соврать и просто кивнула.

— Плохо делала, — произнёс он. — Придётся переучивать.

Аня замерла. Он отстранился, оправил штаны, надел халат.

— На сегодня хватит, — произнёс он. — В следующий раз продолжим.

Аня осталась на полу — голая, дрожащая, с горящими щеками. Она не понимала, что произошло. Он не кончил. Он просто остановился. И от этого было ещё унизительнее — как будто её стараний недостаточно, как будто она не заслужила даже его разрядки.

«Я не справилась, — стучало в голове. — Он недоволен. Я плохая».

— Одевайтесь, — бросил он, садясь за стол. — И не забудьте форму. В следующий раз придёте в ней же.

Аня поднялась. Натянула трусики, юбку, блузку. Халат застегнула на все пуговицы, запахнула поплотнее. Она чувствовала его взгляд на себе, но не оборачивалась.

— В понедельник, — сказал он. — В то же время.

Аня вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Тело дрожало, между ног было мокро, а в голове стучало одно: «Он не кончил. Он не кончил. Я не справилась».

И вместе со стыдом — острее, чем стыд, — поднялась обида. Глупая, детская, жгучая.

Она так старалась. Она делала всё, что он говорил. А он просто... убрал.

Аня шмыгнула носом, утёрла губы тыльной стороной ладони и зло подумала: «Ну и что теперь? Объяснений не будет?»

Обида была несправедливой — она сама это понимала. Но оттого не становилась слабее.

Она шла по коридору, прижимаясь к стене, и ненавидела себя за то, что эта мысль ранила сильнее, чем всё остальное.

Время двинулось размеренно. Неделя сменяла другую

Каждый понедельник, среду и пятницу Аня приходила в спортивный комплекс, заходила в туалет, переодевалась в форму и шла по коридору до кабинета. Каждый раз — одно и то же: паника, одёргивание халата, быстрый путь до двери.

Но с каждым днём страх чуть-чуть слабел.

Она начала замечать, что никто не обращает на неё внимания. Студенты спешили по своим делам, уткнувшись в телефоны, разговаривая, смеясь. Никто не смотрел на неё. Никто не показывал пальцем. Мир не рушился.

К концу очередной недели Аня уже шла спокойнее. Она всё ещё краснела и вздрагивала, когда халат распахивался, но уже не вжималась в стену при каждом шаге. Она научилась держать спину прямо, не смотреть по сторонам, делать вид, что всё в порядке.

Но внутри всё равно что-то сжималось — не только от страха.

Она ловила себя на том, что прислушивается к собственным ощущениям: как юбка трётся о бёдра, как блузка натягивается на груди, как соски трутся о ткань. И от этих мыслей внизу живота становилось горячо.

«Я ненавижу себя за это, — думала она. — Но продолжаю идти».

На занятиях Виктор Степанович вводил новые упражнения.

Сначала — «упражнение на руки». Аня вставала перед ним на колени и дрочила ему. Сначала неумело, краснея, отводя взгляд. Он поправлял её: «Не так. Медленнее. Смотри на меня». Она училась. Ей было стыдно, но она старалась.

Потом — приседания с широко разведёнными коленями. Виктор стоял рядом, смотрел, как раскрывается её промежность. Он заставлял её приседать глубже, разводить ноги шире. «Вот так. Покажи, как работают мышцы».

Аня приседала, чувствуя, как воздух касается самых интимных мест. Она видела его взгляд — пристальный, оценивающий, — и от этого внутри всё сжималось.

На очередном занятии — новое упражнение. Он усадил её на кушетку, развёл ей ноги, вставил два пальца внутрь. Аня всхлипнула, но он не остановился.

— Теперь сама, — сказал он. — Двигай бёдрами. Насаживайся.

Аня не поняла.

— Двигайся, — повторил он. — Я держу руку неподвижно. Ты работаешь.

Она начала двигаться. Сначала неуверенно, потом всё быстрее. Его пальцы были внутри неё, и она насаживалась на них, чувствуя, как они заполняют её, как трутся о стенки. Стыд душил, но тело не слушалось. Оно требовало больше, глубже, быстрее.

«Я сама, — билось в голове. — Я сама насаживаюсь. Я хочу этого».

— Вот так, — произнёс он. — Хорошая девочка.

Аня кончила на его пальцах — с всхлипом, с судорогой в бёдрах, с криком, который не смогла сдержать. Она рухнула на кушетку, хватая ртом воздух, и слышала, как он что-то записывает в блокнот.

— Реакция отличная, — сказал он. — Продолжаем работать.

Аня лежала, раскинувшись, мокрая и дрожащая, и не могла понять, когда стыд превратился в голод.

На следующей неделе всё изменилось.

В понедельник Аня, как обычно, зашла в туалет спортивного комплекса. Переоделась. Натянула юбку, блузку, трусики. Взяла халат, чтобы надеть сверху, — и замерла.

Она стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Халат висел на крючке, белый, накрахмаленный, пахнущий больницей. Аня протянула руку, коснулась ткани. Потом отдёрнула пальцы.

«Почему? — спросила она себя. — Почему я не надеваю его?»

Она не знала ответа. Может быть, потому что коридор был пуст. Может быть, потому что за две недели никто так и не посмотрел на неё. А может быть, потому что где-то глубоко внутри ей хотелось, чтобы посмотрели.

Она вышла из туалета без халата.

Юбка чуть выше колена. Белая блузка с тремя расстёгнутыми пуговицами. Грудь без лифчика — тяжёлая, колышущаяся при каждом шаге. Соски, проступающие сквозь плотный хлопок.

Аня шла по коридору, и ей казалось, что весь мир смотрит на неё. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Она не знала, куда деть руки, и вцепилась в лямку рюкзака, будто это могло её спасти.

Но никто не смотрел.

Студенты спешили мимо, уткнувшись в телефоны. Преподаватели проходили, не поднимая глаз. Мир оставался равнодушным — и от этого было почему-то ещё страшнее. И ещё... слаще.

Аня дошла до кабинета. Постучала. Вошла.

Виктор Степанович поднял голову. Его взгляд скользнул по ней — по расстёгнутой блузке, по колышущейся груди, по голым коленям. Он не сразу заговорил. Просто смотрел, и в его маленьких серых глазах мелькнуло что-то, чего Аня раньше не видела.

— Без халата, — произнёс он наконец.

Это был не вопрос.

— Да, — прошептала Аня, опуская глаза.

Он откинулся на спинку кресла. Уголок его рта дрогнул — почти незаметно, как у человека, который только что получил подтверждение своим мыслям.

— Вот видишь, — сказал он. — Тело привыкает. Так и должно быть.

Аня стояла, не зная, что ответить. Ей было стыдно — но не так, как раньше. В этом стыде было что-то новое.

— Раздевайся, — скомандовал он. — Сегодня у нас много работы.

Она разделась. Занятие прошло как обычно: взвешивание, замеры, упражнения, его руки на её теле. Но что-то изменилось. Аня ловила себя на том, что двигается иначе — плавнее, развратнее. Что не отводит взгляд, когда он смотрит на неё. Что её тело отвечает на его прикосновения быстрее, чем она успевает подумать.

В конце занятия, когда она, раскрасневшаяся и дрожащая, стояла перед ним голая, он подошёл к шкафу.

— Ну что-ж пора нам двигаться к новым вершинам, — сказал он, вынимая стопку вещей.

Он положил их на стул. Аня посмотрела — и не поверила своим глазам.

Юбка. Если это можно было назвать юбкой. Короткая, из тонкой ткани, она едва прикрывала ягодицы — и то только когда стоишь прямо. Стоило нагнуться — и всё открывалось.

Топик. С огромным вырезом, который не скрывал ничего. Грудь в нём должна была почти вываливаться наружу.

Стринги. Крошечный треугольник ткани и две тонкие верёвочки.

— Это... — начала Аня, но голос сорвался.

— Твоя новая форма, — закончил он. — Лифчик по-прежнему под запретом. Трусики — только эти. Надевай.

Аня стояла, не шевелясь. Она смотрела на вещи, и в голове стучало: «Это не форма. Это... это...»

— Надевай, — повторил он. — Я хочу посмотреть, как сидит.

Она подчинилась. Натянула стринги — тонкая верёвочка впилась между ягодиц, и Аня вздрогнула. Потом юбку — она едва прикрыла верхнюю треть бёдер. Потом топик — грудь вывалилась из выреза, соски оказались почти полностью открыты.

— Покрутись, — сказал он.

Аня повернулась. Юбка взметнулась, открыв ягодицы. Она одёрнула её, но это не помогло.

— Наклонись.

Она наклонилась. Юбка задралась, и Аня почувствовала, как воздух касается голых ягодиц. Она зажмурилась.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь это твоя новая форма. Привыкай.

Он подошёл ближе. Его ладонь легла на её ягодицу, сжала, размяла. Аня всхлипнула.

— В среду придёшь в этом, — сказал он. — А теперь одевайся. Занятие окончено.

Аня переоделась в свою обычную одежду. Новую форму он велел забрать с собой. Она сложила её в пакет, чувствуя, как тонкая ткань скользит под пальцами.

— До понедельника, — бросил он, не поднимая головы.

Аня вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. В пакете лежала новая форма — юбка, которая ничего не прикрывала, топик с огромным вырезом, стринги.

В понедельник Аня узнала, что туалет в спортивном комплексе закрыт.

Она пришла, как обычно, за полчаса до занятия, с пакетом в руках, и остановилась перед дверью с табличкой «Не работает». На двери висел лист бумаги, приклеенный скотчем: «Туалет закрыт на ремонт до конца месяца. Приносим извинения за неудобства».

Аня стояла и смотрела на эту табличку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Туалет в спортивном комплексе был её убежищем. Маленькая кабинка с щеколдой, пожелтевший кафель, вечно капающий кран — там она переодевалась, там она собиралась с духом, там она пряталась от мира перед тем, как выйти в коридор в своей развратной форме.

Теперь убежища не было.

Она развернулась и пошла обратно, в учебный корпус. Он находился на другом конце территории — большое серое здание, от которого до спортивного комплекса нужно было идти через проходную с турникетом, где в это время всегда была толкучка, а потом через весь двор, мимо главного входа, мимо курилки.

Я не смогу. Это слишком далеко. Слишком много глаз.

Аня шла и думала об этом, и от мыслей внутри всё холодело. Раньше ей нужно было пройти один коридор. Теперь — весь университет. И главное — проходная, где студенты толпятся, прижимаются друг к другу, показывают студенческие, протискиваются через единственный турникет.

А может, и смогу.

Она зашла в туалет учебного корпуса. Обычный, студенческий, с вечной очередью и тонкими перегородками. Аня забилась в кабинку, повесила пакет на крючок, задвинула щеколду.

Пальцы дрожали, когда она расстёгивала джинсы, как в первый раз.

Новая форма. Юбка, которая едва прикрывала ягодицы. Топик с огромным вырезом, из которого грудь вываливалась почти полностью. Стринги — тонкая верёвочка, впившаяся между ягодиц.

Аня натянула всё это, чувствуя, как ткань облепляет тело, как соски трутся о тонкий материал, как юбка задирается при каждом движении. Потом достала халат — белый, длинный, до середины бедра — и застегнула его на все пуговицы. Запахнула поплотнее. Одёрнула.

Это не одежда. Это просто кусок ткани. Зачем он заставил меня это надеть?

Халат скрывал почти всё. Но Аня знала, что под ним.

Они всё равно увидят. Они всегда видят. Просто делают вид, что нет.

Она вышла из туалета.

Учебный корпус гудел. Студенты спешили по коридорам, хлопали двери, звенел смех. Аня шла, прижимаясь к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Ей казалось, что все смотрят на неё. Что все видят сквозь белый халат. Что все знают.

Коридор. Лестница. Ещё коридор. Аня шла, и каждый шаг отдавался в теле: юбка задиралась, топик сползал, стринги впивались в самые интимные места. Она одёргивала халат, но ей казалось, что он распахивается при каждом движении.

Она дошла до проходной.

Здесь была толкучка. Настоящая, плотная, душная. Студенты спешили на выход, толкались, прижимались друг к другу, показывали студенческие, протискивались через единственный турникет. Аня влилась в поток, и её сразу сжало со всех сторон.

Гул стоял такой, что собственных мыслей не было слышно: голоса, смех, объявление по громкой связи о замене аудитории, шарканье подошв. Пахло мокрой курткой, дешёвыми духами и чьим-то сладким лаком для волос — этот коктейль ударил в нос, и Аня на секунду перестала понимать, где верх, где низ. Чей-то рюкзак упёрся ей в поясницу, чьё-то горячее дыхание коснулось затылка.

Это случайно. Здесь все толкаются.

Мысль мелькнула и погасла. Аня закрыла глаза.

Аня стояла, зажатая в толпе, и не могла пошевелиться. Её прижимали со всех сторон, и она чувствовала, как чужие тела касаются её — сквозь тонкий халат, сквозь топик, сквозь юбку. Чья-то рука скользнула по её бедру. Чей-то локоть упёрся в грудь. Чей-то рюкзак прижался к ягодицам.

Не смей. Не смей думать об этом.

Она не знала, случайно это или нет. Но от каждого прикосновения внизу живота становилось тепло.

Толпа несла её вперёд, к турникету. Аня двигалась, зажатая со всех сторон, и чувствовала, как её тело отвечает на каждое прикосновение. Соски отвердели до боли. Между ног стало мокро до самых бёдер. Она кусала губы, чтобы не застонать.

Наконец она протиснулась через турникет. Вырвалась из толпы. Прислонилась к стене, перевела дыхание.

Сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах. Ноги дрожали. Между ног было мокро, и она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер.

Рука скользнула вниз, к подолу юбки. Аня нащупала влажное пятно — небольшое, но липкое, проступившее сквозь тонкую ткань. Она задержала дыхание, потёрла пальцы, будто могла стереть. Потом одёрнула топик, но грудь всё равно выпирала, а соски, твёрдые, как камешки, проступали сквозь вырез.

Если кто-то посмотрит внимательно — всё поймёт.

Аня не знала, пугает её это или... заводит.

Ветер ударил в лицо, задул под полы халата. Аня почувствовала, как холодный воздух касается голых бёдер, как юбка задирается, как стринги впиваются в кожу. Она сжала полы халата, но это не помогало — ветер был сильнее.

Она шла через двор, и ей казалось, что весь мир смотрит на неё. Вот парень с рюкзаком обернулся — Аня опустила глаза. Вот две девушки переглянулись — Аня сгорбилась. Вот кто-то свистнул — Аня вздрогнула, но не обернулась.

Но вместе с паникой пришло и другое.

Возбуждение.

Оно поднималось откуда-то из глубины, растекалось по телу, пульсировало внизу живота. Аня чувствовала, как между ног становится мокро. Как соски трутся о топик. Как юбка задирается при каждом шаге.

Наконец она добралась до спортивного комплекса. Влетела внутрь, прислонилась к стене, перевела дыхание. Потом пошла по коридору — уже знакомому, уже почти родному.

Она постучала в знакомую дверь.

Виктор Степанович сидел за столом. Он поднял голову, окинул её взглядом — и всё понял без слов. Его взгляд опустился на её ноги, на подол юбки, на влажное пятнышко, которое она так и не смогла оттереть. Потом — снова на лицо. Он не спросил: «Что случилось?» Он спросил другое, тихо, почти ласково:

— Тебя трогали по дороге?

Аня вздрогнула. Не от вопроса — от того, что в его голосе не было ни осуждения, ни удивления. Только холодное любопытство хозяина, который заметил на своей вещи чужие следы.

Он встал. Подошёл к ней — быстро, решительно, без единого вопроса. Аня не успела ничего сказать, не успела даже вздохнуть, как он схватил полы её халата и резко рванул их в стороны.

Ткань затрещала. Пара пуговиц отлетела, покатилась по полу. Аня охнула, закатила глаза, и её тело само выгнулось навстречу ему.

Он не медлил. Его рука нырнула под юбку, сдвинула стринги в сторону, и пальцы легли на клитор — мокрый, набухший, пульсирующий. Аня всхлипнула, вцепилась в его плечи.

Он двигал пальцами быстро, жёстко, по-хозяйски. Никакой нежности, никаких прелюдий. Только точные, уверенные движения, которые за считанные секунды подняли её на самую вершину.

Аня выгнулась дугой. Из горла вырвался крик — громкий, сдавленный, полный стыда и наслаждения. Её тело содрогнулось, и она почувствовала, как между ног всё взорвалось — влага брызнула, заливая его пальцы, её бёдра, пол под ними.

Сквирт.

Она рухнула бы, если бы он не удержал её за талию. Ноги подкосились, голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Аня висела на нём, дрожа всем телом, и не могла произнести ни слова.

Я кончила. От его пальцев. Быстро. Как сучка.

— Вот так, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Вот так, девочка. Умница.

Он доволен. Он сказал «умница».

Он погладил её по спине, по волосам. Аня прижималась к нему, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Но это были не слёзы стыда. Это были слёзы облегчения. И благодарности.

Я хочу, чтобы он ещё раз так сказал.

— А теперь, — сказал он, отстраняясь, — добавим новое упражнение.

Он сел на стул, расставив ноги. Аня стояла перед ним, всё ещё дрожащая, с распахнутым халатом, с задранной юбкой, со сбитыми набок стрингами.

— Будьте любезны, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — на коленочки. И откройте ротик.

Аня опустилась. Колени ударились о холодный пол, но она даже не заметила. В голове был туман, тело всё ещё пульсировало после оргазма, и она двигалась как во сне.

Он вынул её груди из топика. Тяжёлые, белые, с широкими тёмными ареолами, они вывалились наружу, и соски сразу сжались от прохладного воздуха. Потом он расстегнул ширинку, вынул член — толстый, вздёрнутый, с набухшими венами.

— Открой ротик, — повторил он.

Аня открыла.

Я не умею. Я делала это только один раз. У меня не получится.

Он взял её за волосы, запрокинул ей голову, и она почувствовала, как головка упирается в губы — горячая, гладкая, с солоноватым привкусом. Потом — глубже, в рот, до самого горла. Аня поперхнулась, слёзы брызнули из глаз, но она не отстранилась.

Она сосала неумело, но страстно. Обхватывала головку губами, двигала языком, пытаясь делать всё так, как он учил. Слюна текла по подбородку, слёзы — по щекам, но она не останавливалась. Она хотела, чтобы он был доволен. Хотела услышать, как он скажет: «Умница девочка».

— Глубже, — скомандовал он. — Языком работай.

Аня старалась. Она двигала головой, захлёбываясь, давясь, но не останавливаясь. Его рука направляла её, задавая ритм. Она чувствовала, как член заполняет её рот, как головка упирается в горло, как слёзы текут по щекам.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо.

Он двигался быстрее. Аня чувствовала, как его бёдра напрягаются, как член набухает ещё сильнее. Она знала, что сейчас будет, и не отстранилась. Наоборот — она подалась вперёд, стараясь заглотить как можно глубже.

— Достаточно, — произнёс он вдруг.

Он вынул член из её рта. Аня непонимающе подняла глаза. Он взял член в руку, направил на её грудь — тяжёлую, вывалившуюся из топика, с торчащими сосками.

— Смотри, — сказал он.

И кончил.

Тёплая, густая струя ударила по её груди. Аня вздрогнула, но не отстранилась. Она смотрела, как сперма растекается по белой коже, стекает между грудей, капает на соски. Внизу живота снова потеплело.

Виктор Степанович выдохнул, откинулся на спинку стула. Потом наклонился, поправил её топик, заправил груди обратно. Его пальцы скользнули по её коже, размазывая сперму, и Аня вздрогнула.

— Вот так, — сказал он. — А теперь халат.

Он помог ей подняться, запахнул халат, застегнул уцелевшие пуговицы. Аня стояла, дрожа, и чувствовала, как его сперма остывает на её груди под топиком.

— До встречи на следующем занятии, — произнёс он, садясь за стол.

Аня вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Она шла, и её тело всё ещё дрожало. Во рту стоял его вкус, на груди — его запах. Она облизнула губы и почувствовала соль — то ли от слёз, то ли от него.

Она не знала, что с ней происходит но ей это определенно нравилось.

Я хочу быть его. Я хочу, чтобы он был доволен.

* * *

Следующие два занятия прошли по тому же сценарию — но теперь у Ани уже был опыт. Тело знало дорогу: туалет учебного корпуса, тесная кабинка, щеколда, холодный кафель под ногами. Юбка. Топик. Стринги. Сверху — белый халат.

Только вот с каждым разом она застёгивала его всё небрежнее.

Сначала оставила расстёгнутой одну пуговицу. Потом две. Потом три. Каждая расстёгнутая пуговица была маленькой победой над страхом, и каждый раз, когда она выходила из туалета, внизу живота уже привычно тянуло. Она ловила себя на том, что думает о толкучке заранее — ещё когда натягивала стринги и чувствовала, как верёвочка впивается между ягодиц.

Опять будет толпа. Меня сожмут со всех сторон. Чьи-то руки...

И от этих мыслей по спине бежала дрожь, а соски сжимались, тёрлись о вырез топика.

В толкучке она больше не вжималась в стену. Шла, расправив плечи, позволяя полам халата расходиться. Чужие взгляды — теперь уже не воображаемые, а настоящие — скользили по ней, и Аня их чувствовала кожей. Кто-то оборачивался. Кто-то шептался. А она шла, и бёдра её двигались плавнее, развратнее, будто сами по себе.

Каждый раз, когда чья-то ладонь — случайно или нет — касалась её бедра или ягодицы, по телу пробегала дрожь, не имевшая ничего общего со страхом. Аня не отстранялась. Наоборот, на секунду замедляла шаг, длила это касание.

Кто это? Студент? Преподаватель? Я не знаю... И не хочу знать.

На занятиях она тоже изменилась.

Минет больше не был для неё испытанием. Она опускалась на колени без команды, сама расстёгивала его ширинку, сама брала член в рот. Она сосала старательно, с каждым разом всё увереннее: глубже, быстрее, языком работала так, как он учил. Научилась дышать носом, научилась расслаблять горло, научилась не давиться, когда он входил до конца. Вкус его стал привычным — горьковатый, солёный, горячий, — и она уже не хотела выплюнуть. Глотала. Потому что знала: он это любит.

Их занятия сократились. Виктор Степанович больше не гонял её по упражнениям, не делал замеры, не взвешивал. Всё это осталось в прошлом. Теперь он просто брал то, что хотел, — быстро, жёстко, по-хозяйски. А она отдавала.

Иногда, когда он сжимал её волосы особенно сильно, когда толкался в горло слишком глубоко, Аня вспоминала Олега. Тот же властный напор. Тот же взгляд хозяина. Только Виктор был методичнее — как врач, как тренер. А Олег — как зверь, который берёт своё. И от этого воспоминания внизу живота становилось ещё горячее.

Он как Олег. Только другой. Но я хочу обоих.

Каждое занятие заканчивалось тем, что Аня выходила из кабинета на подгибающихся ногах, с горящими щеками и пульсацией между бёдер. Во рту стоял его вкус, на груди — его запах, а в голове звенела его похвала.

— Умница, — говорил он, и она распускалась от этих слов, как цветок под солнцем.

И с каждым разом ей хотелось больше.

В среду всё изменилось.

Аня стояла в кабинке туалета учебного корпуса и переодевалась. Юбка. Топик. Стринги. Всё то же самое, что она надевала уже не раз, но сегодня пальцы двигались как-то иначе — медленнее, словно прислушиваясь к каждому прикосновению ткани. Она натянула юбку, поправила подол, одёрнула топик. Потом взяла стринги.

И замерла.

Тонкая полоска ткани с двумя верёвочками лежала на ладони. Почти ничего не весила, почти ничего не прикрывала — так, символ, дань приличию. Аня смотрела на неё и вдруг подумала, что эта вещь стала для неё чем-то вроде последней границы. Дальше — только голая кожа и то, что между ног, мокрое, горячее, пульсирующее.

Она подняла взгляд на белый халат, висевший на крючке. Потом снова на стринги. Внутри что-то сжалось, а потом отпустило, и это «что-то» было не страхом, а странной, тёмной решимостью.

Я не обязана их надевать. Он не проверяет. Никто не узнает.

Рука сама потянулась к бедру. Пальцы подцепили верёвочку, сняли стринги, скомкали их в маленький тряпичный комочек. Аня сунула их в карман халата и замерла, будто ожидая, что сейчас что-то произойдёт — гром, вспышка, окрик.

Не произошло.

Между ног стало прохладно, и Аня впервые почувствовала, как тонкая ткань юбки без препятствий касается голых ягодиц. Она поёжилась, сжала бёдра — но это только размазало уже выступившую влагу по коже. Где-то внизу, под юбкой, теперь было пусто, мокро и постыдно свободно.

Только сердце заколотилось где-то в горле, а внизу живота стало так горячо, что пришлось сжать колени. Она стояла в тесной кабинке, голая под юбкой, и не могла поверить, что сделала это. Ещё вчера она бы сгорела от одной только мысли, а сегодня...

Что со мной? Что я делаю?

Но ответа не было. Аня надела халат, застегнула его не до конца, оставив три верхние пуговицы — теперь уже не от небрежности, а осознанно, потому что ей нравилось ощущение распахнутого выреза и то, как топик едва удерживает грудь. Вышла из кабинки. Подошла к зеркалу.

Из отражения на неё смотрела та, кого она ещё вчера испугалась бы. Раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза, припухшие губы, будто она только что целовалась. Халат распахнут, под ним — топик с огромным вырезом, из которого грудь вываливалась почти полностью. Юбка едва прикрывала верх бёдер, а когда Аня чуть повернулась, подол взметнулся, и она успела увидеть собственные голые ягодицы.

Это не я. Это кто-то другой. Шлюха, которую он сделал из меня.

Она смотрела и не могла отвести взгляд. Внутри боролись два чувства: ужас — оттого что видит себя такой — и что-то сладкое, разливавшееся по телу, как тёплый сироп. Аня вдруг поняла: ей хочется, чтобы этот кто-то другой вышел из туалета и пошёл по коридорам. Чтобы смотрели. Чтобы осуждали. Чтобы хотели.

Я сумасшедшая. Я точно сошла с ума.

А потом — сама не поняла, как это произошло, — она сняла халат.

Просто взяла и сняла. Перекинула через руку. И пошла к выходу.

Каждый шаг отдавался тем, что юбка липла к мокрым складкам, а сквозняк из-под входной двери задувал между ног. Аня шла, и ей казалось, что все слышат, как влажно там, внизу. Она сцепила пальцы за спиной, чтобы не одёргивать подол, — и от этого беззащитность стала ещё острее.

Учебный корпус гудел. Студенты спешили по коридорам, хлопали двери, звенел смех. Аня шла, и её тело звенело от напряжения, словно натянутая струна. Она чувствовала на себе взгляды — теперь уже точно, не выдуманные. Кто-то оборачивался. Кто-то шептался. Один парень остановился посреди коридора, не донеся телефон до уха. Аня встретила его взгляд — и не отвела. Сердце ухнуло, но она заставила себя смотреть, пока он первым не опустил глаза. И от этого — от его растерянности — по телу растеклось что-то горячее, густое, как сироп. Одна девушка фыркнула и толкнула подругу локтем.

Аня не опускала глаз. Она шла, и её бёдра двигались плавно, развратно, будто сами по себе. Грудь колыхалась в вырезе топика, соски — твёрдые, набухшие — тёрлись о тонкую ткань при каждом шаге. Юбка задиралась, открывая голые ягодицы, и Аня знала, что под ней ничего нет.

Все видят. Все знают. И мне это нравится. Боже, мне это нравится.

Проходная.

Толкучка была плотнее обычного. Аня влилась в поток, и её сразу сжало со всех сторон. Чьи-то локти, чьи-то рюкзаки, чьи-то плечи, чьи-то бёдра. Она двигалась вперёд, зажатая в толпе, и чувствовала, как чужие тела прижимаются к ней, как горячие ладони скользят по её обнажённым рукам, по спине, по талии. В этот раз Аня не вжималась вперёд. Она шла, чуть подавшись бёдрами назад, подставляя себя случайным касаниям. Каждое прикосновение к голой коже простреливало в низ живота. Она ждала. Она хотела, чтобы кто-то осмелился.

И вдруг — ладонь на ягодице.

Аня вздрогнула. Ладонь была горячая, широкая, мужская. Она сжала её ягодицу, размяла, скользнула между ног. Аня закусила губу, чтобы не застонать. Перед глазами всё поплыло, но она не обернулась. Не закричала. Просто шла вперёд, позволяя этой руке делать всё, что та хочет.

Кто это? Почему я не останавливаю? Почему мне хочется, чтобы он не убирал руку?

Ладонь скользнула выше, под юбку. Пальцы коснулись голой кожи — и Аня почувствовала, как её прошивает током. Она дёрнулась, но толпа держала её, не давая вырваться. Чьи-то пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, добрались до мокрых складок, и Аня услышала собственный всхлип. Её тело выгнулось само, навстречу этой руке. Она чувствовала, как пальцы гладят её, как скользят по клитору, как проникают внутрь — на секунду, на одно короткое, ошеломляющее мгновение.

А потом рука исчезла.

Аня вырвалась из толпы, дрожащая, возбуждённая до предела. Прислонилась к стене, перевела дыхание. Сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах. Между ног было мокро до самых бёдер; она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне ног, оставляя липкие дорожки.

Он был внутри меня. Чужой человек. В толпе. И я не испугалась. Я хотела ещё.

Она не знала, кто это был. И от этого было ещё страшнее. И ещё слаще.

Аня прижалась лопатками к стене и медленно выдохнула. Во рту пересохло. Она облизнула губы и вдруг поймала себя на том, что улыбается — криво, пьяно, будто после глотка вина. Внизу живота тянуло так, что хотелось засунуть руку под юбку прямо здесь.

Если бы он не исчез... если бы его пальцы задержались ещё на секунду...

Она пошла через двор — на подгибающихся ногах, с горящими щеками, на грани. Ветер задувал под юбку, касался голой кожи, и каждое прикосновение отдавалось внизу живота острой вспышкой. Аня уже не пыталась застегнуть халат — его не было на ней. Она шла, а ветер играл полами её пустого медицинского халата, который она продолжала сжимать в руке, как последнее напоминание о прежней жизни.

Спортивный комплекс. Коридор. Знакомая дверь.

Аня остановилась. Перевела дыхание. Потом медленно подняла руку и постучала.

— Войдите

* * *

Виктор Степанович сидел за столом, что-то писал в журнале. Он поднял голову — и ручка замерла в его пальцах.

Аня стояла у двери. Без халата. В одной юбке, которая едва прикрывала ягодицы, и топике, из которого грудь вываливалась почти полностью. Она была раскрасневшаяся, взъерошенная, с блестящими глазами и припухшими губами. И она сводила ноги — не от стыда, а от того, что между ними всё пульсировало и текло.

Он смотрел на неё. Долго. Молча. Аня чувствовала, как его взгляд скользит по ней — по груди, по бёдрам, по голым коленям, — и от этого внизу живота разгорался пожар. Аня видела, как медленно, очень медленно пальцы его правой руки сжали ручку, пока костяшки не побелели. Потом — нарочито спокойно — он положил её на стол, будто боялся, что если бросит, то уже не совладает с собой. Под нижней челюстью у него дёрнулся желвак, раз, другой, и Аня поняла: он тоже чувствует, как в кабинете стало тесно от того, что между ними висит.

Он видит. Всё видит. И я не хочу, чтобы он отводил взгляд.

Потом он отложил ручку. Встал. Подошёл к ней — неторопливо, тяжело, как человек, который больше не собирается притворяться.

— Подними юбку, — сказал он.

Голос был низкий, хриплый. Не тот, каким он обычно отдавал команды. В нём было что-то новое — тёмное, голодное.

Аня подчинилась. Дрожащими пальцами она подняла подол — и открыла ему свою голую, мокрую, набухшую пизденку. Влага блестела на внутренней стороне бёдер, стекала вниз, и Аня чувствовала, как его взгляд впивается в неё.

И тогда она увидела.

В его глазах была звериная похоть. Та самая, которую она видела однажды — в тот день, в квартире Олега, когда он смотрел на неё, привязанную к столу, после того как она кончила под ремнём. Маска скучающего профессионала дала трещину. Под ней оказался хищник.

Он спустил треники одним движением. Вынул член — толстый, вздёрнутый, с набухшими венами. Потом схватил её за волосы, запрокинул голову и толкнул вниз.

Аня упала на колени. И в ту же секунду его член оказался у неё во рту — глубоко, до самого горла. Она поперхнулась, слёзы брызнули из глаз, но он не остановился. Он держал её за волосы и трахал в рот — грубо, жёстко, без всякой нежности.

— Вот так, — рычал он. — Вот так, маленькая шлюшка.

Слово повисло в воздухе, как пощёчина. Аня почувствовала, как сердце ударило один раз — гулко, наотмашь, — и на секунду перестала дышать. В висках зашумело. Она стояла на коленях, с его членом во рту, и снизу вверх смотрела, как что-то ломается в его лице. Та самая маска, за которой он прятался все эти недели, треснула, и в трещине блеснуло что-то голодное, жадное, почти бешеное.

Аня вздрогнула. Это слово — «шлюшка» — ударило её сильнее, чем любое прикосновение. Он проговорился. Маска дала трещину, и наружу вырвалось то, что он так долго скрывал. Он не просто использовал её. Он хотел её. Хотел так, что терял контроль.

И от этого — от того, что она, маленькая студентка, смогла довести его до такого состояния, — она кайфовала ещё сильнее.

Она почти задыхалась. Его член заполнял её рот, упирался в горло, перекрывал дыхание. Слюна текла по подбородку, слёзы — по щекам. Она не могла ни вдохнуть, ни отстраниться. Он держал её крепко, задавая ритм, и она была полностью в его власти.

И от этой беспомощности ей было невыносимо хорошо.

Она кайфовала. Её тело отвечало на каждое его движение. Между ног становилось только мокрее. Низ живота сводило от возбуждения. Она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту, как его пальцы сжимают её волосы, как его бёдра двигаются всё быстрее.

Она хотела этого. Хотела, чтобы он брал её так — грубо, жёстко, без спроса. Хотела быть его вещью, его игрушкой, его шлюшкой.

Он вынул член из её рта.

Аня закашлялась, хватая ртом воздух. В груди горело, в глазах стояли слёзы. Но вместе с облегчением пришло и другое — разочарование. Она не хотела, чтобы он останавливался. Она хотела ещё.

Он не дал ей опомниться. Легко, как пушинку, поднял её с пола, развернул, уложил на кушетку. Аня упала на спину, раскинув ноги. Он навис над ней, развёл её бёдра — широко, по-хозяйски, — и она почувствовала, как его член упирается в её мокрую, набухшую плоть.

Но он не вошёл.

Вместо этого он взял член в руку и начал дрочить — быстро, жёстко, глядя на неё сверху вниз. Аня лежала, раскинувшись, и смотрела, как его рука двигается, как член набухает, как вены вздуваются.

— Смотри, — прорычал он. — Смотри, что ты делаешь со мной.

И кончил.

Тёплая, густая струя ударила по её лобку, по мокрым складкам, по клитору. Аня вздрогнула, выгнулась — и её тело содрогнулось в оргазме. Неожиданном, сокрушительном, от одного только ощущения его спермы на своей голой плоти.

Она кричала. Ноги дрожали, бёдра сжимались, пальцы вцепились в край кушетки. Оргазм накрывал её волнами — одна за другой, — и каждая была ярче предыдущей.

Виктор Степанович стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел, как его сперма стекает по её пизденке, смешиваясь с её собственной влагой.

Аня лежала, раскинувшись, дрожа всем телом, и не могла пошевелиться. В голове был туман. Между ног всё горело. Она чувствовала его сперму на себе — тёплую, густую, — и от этого ей хотелось ещё.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, всё ещё подёрнутых поволокой, Аня увидела нечто новое — не привычное удовлетворение врача, а мрачное, собственническое торжество. Он вытер руку о халат, не сводя с неё взгляда, и очень тихо, почти про себя, произнёс:

— Вот теперь ты моя.

Он отстранился. Оправил треники, надел халат. Потом подошёл к шкафу.

Он вынул стопку вещей и положил на стул. Аня приподнялась, посмотрела.

Юбка. Если это можно было назвать юбкой. Она была шириной с пояс — полоска ткани, которая едва прикрывала верхнюю часть бёдер. Стоило нагнуться — и всё открывалось.

Топик. Прозрачный. Полностью. Сквозь него было видно всё: грудь, соски, каждую родинку.

— Это твоя новая форма, — произнёс он. — Надевай.

Аня поднялась. Натянула юбку-пояс, натянула прозрачный топик. Посмотрела на себя — и не узнала. Ткань топика была почти невесомой, липла к соскам, как вторая кожа, и каждый вдох заставлял её натягиваться. Юбка-пояс сидела низко на бёдрах, открывая выступающие косточки таза; Аня одёрнула её, но полоска тут же съехала обратно, и она почувствовала, как воздух касается голой кожи. Запах новой ткани — с лёгкой химической сладостью — смешивался с запахом его спермы на её лобке.

Я выгляжу как шлюха. Как его шлюха. И мне всё равно.

— Вот так, — сказал он, окидывая её взглядом. — Теперь ты выглядишь так, как должна.

Он сел за стол, раскрыл журнал.

— И ещё, — добавил он. — Занятий в университете теперь недостаточно. Работа над телом должна продолжаться и дома.

Аня замерла.

— Ты будешь заниматься дома, — продолжал он. — В этой форме. И снимать каждое упражнение на видео. Подробный видеоотчёт. Чтобы было хорошо видно твоё личико. Я должен видеть, как ты стараешься. Упражнения пришлю в сообщении.

Аня сглотнула. Она представила, как это будет: она дома, одна, ставит телефон на спинку стула, отходит, чтобы в кадр попало всё — и лицо, и шея, и грудь, и эти дурацкие верёвочки вместо трусиков. Как он откроет видео, откинется в кресле, начнёт смотреть — и остановит кадр, где она стоит, согнувшись, с задранной юбкой. Внизу живота потянуло, и она сжала бёдра, уже не понимая, страх это или возбуждение.

Дома. Он хочет, чтобы я снимала себя. Чтобы я смотрела в камеру и показывала, как я...

Она не додумала. Внутри всё сжалось, но не от ужаса, а от чего-то другого — липкого, горячего, что поднималось от низа живота к горлу.

Он поднял глаза.

— Всё ясно?

Аня кивнула.

— Вот и отлично, — сказал он. — До встречи на следующем занятии.

Аня вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Она шла, и её тело всё ещё дрожало. На ней была новая форма — юбка-пояс и прозрачный топик. Под ними — ничего. Спасительный халат остался валяться на полу кабинета.

Она не знала, как дойдёт до дома.

Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и страха, уже разгоралось знакомое, тёмное предвкушение.

За спиной щёлкнул дверной замок. Она вздрогнула, но не обернулась. Впереди был длинный пустой коридор, стеклянные двери, улица, автобус, чужие взгляды. И вечер впереди — одинокая съёмная квартира.

В рюкзаке коротко завибрировал телефон. Аня вздрогнула, но не остановилась. Она знала, что это. Знала, кто. И не достала телефон — просто сжала лямку крепче, чувствуя, как по спине, под прозрачным топиком, стекает струйка пота.

Он прислал упражнения. Уже прислал.

Теперь они будут всегда. Каждый вечер. Каждая ночь. И она будет делать всё, что он скажет, — потому что уже не может иначе.

На улице, под фонарями, она казалась себе голой посреди ледяного города. Ветер прижимал прозрачный топик к груди, обрисовывая соски до рези. Люди на остановке оборачивались — кто-то быстро отводил взгляд, кто-то, наоборот, смотрел не мигая. Аня села в автобус, прошла в конец салона и опустилась на сиденье, чувствуя, как юбка-пояс задирается до самого паха. Между ног было мокро и горячо, и она не стала сводить колени — просто сидела, глядя в тёмное окно, где отражалась незнакомая девушка в прозрачной тряпке..

Аня коснулась бедра. Под юбкой-поясом, почти ничего не скрывавшей, кожа была влажной и горячей. Она сжала ноги и пошла вперёд, чувствуя, как прозрачный топик трётся о соски, а возбуждение, так и не утихшее после оргазма, снова поднимается в ней, как тёмная вода.

Я пойду домой. И сделаю всё, что он скажет.

* * *