Дверь закрылась.

Аня ещё несколько секунд смотрела в объектив, не меняя позы. Она так и сидела на полу — с вываленной грудью, с задранной до пояса юбкой, с блестящими от смазки бёдрами. Красный огонёк на телефоне горел ровно, не мигая, и в этом ровном свете было что-то почти успокаивающее. Как будто камера всё ещё держала её, не давала рассыпаться.

Она облизнула пересохшие губы и повторила — уже тише, но с той же лёгкой, пьяной улыбкой:

— Как вам моё домашнее задание, профессор?

Голос прозвучал хрипло, но уверенно. Даже слишком. Аня сама удивилась, откуда взялась эта уверенность. Ещё полчаса назад она не знала, что способна на такое. А теперь сидела перед камерой, с чужой спермой на груди, и улыбалась, как будто всё шло по плану.

Она потянулась к телефону, нажала «стоп». Экран погас, и вместе с ним погасло что-то внутри. Комната сразу стала меньше, темнее, тише. Остался только запах — табака, резины, пота. И ещё один, чужой, который не выветривался, сколько ни дыши.

Аня поднялась.

Ноги не держали. Пришлось опереться о стул, потом о косяк. Юбка-пояс была уже просто поясом, но поправлять её не было сил. Она прошла в ванную, не включая верхний свет, и только там, под тусклой лампой, увидела себя в зеркале.

Соски всё ещё стояли, тёмные, набухшие, и кожа вокруг них блестела от подсыхающей спермы. На животе — влажные разводы. На бёдрах — следы, которые она сама оставила, когда сжимала себя в последнем спазме.

Она отвернулась от зеркала и шагнула под воду.

Горячая вода ударила по плечам, по груди, по животу. Аня зажмурилась. Сначала было хорошо — почти до слёз. Вода смывала всё: смазку, пот, его запах, его прикосновения. Она стояла, упершись ладонями в кафель, и позволяла струям стекать по телу, как будто они могли смыть не только грязь, но и сам вечер.

Но чем дольше она стояла, тем яснее становилось в голове.

Эйфория уходила. Медленно, как вода из ванны, оставляя после себя холодную, липкую пустоту.

«Как же все так получилось?»

Она открыла глаза и уставилась в кафель. Вода стекала по лицу, попадала в рот, но она не двигалась.

«Я же его второй раз в жизни видела. Дядя Саша. Он видел меня. С этой штукой. С сиськами наружу. Перед камерой....и я ему....он меня».

Аня сглотнула. В горле было сухо, несмотря на пар.

«видосик мне тоже скинь».

Она закрыла глаза и снова увидела его лицо. Не злое, не жадное. Спокойное. Довольное. Как у человека, который получил ровно то, за чем пришёл.

«А профессор? Ждёт только меня. А на видео он. Его голос. Его шаги. Его...»

Она не додумала. Просто выключила воду и вышла.

В комнате было тихо. Телефон лежал на спинке стула, экран погас. Аня подошла, взяла его в руки. Пальцы были мокрые, оставляли следы на стекле. Она разблокировала экран и увидела время.

23:47.

Внутри всё оборвалось.

«Уже почти полночь. Он же сказал к вечеру. Блин!».

Она смотрела на цифры, и они расплывались перед глазами. Десять минут. Меньше. Девять. Восемь.

Аня открыла галерею. Видео было длинное, почти сорок минут. Она листала его, не понимая, что делает. Вот начало — она одна, на корточках, с игрушкой. Вот её грудь, вываленная из топика. Вот она запрокидывает голову. Вот её пальцы сжимают соски.

А потом — скрип двери.

Она остановила запись. Отмотала назад. Ещё раз. Ещё.

«Надо отрезать. Оставить только начало. Только меня. Без него».

Она открыла редактор. Пальцы дрожали. Она несколько раз не попадала по кнопкам, случайно перематывала не туда, ставила обрезку не в том месте. Наконец выбрала фрагмент — первые двадцать минут, где она одна, где только её тело, её стоны, её движения.

Она не стала пересматривать. Просто нажала «отправить».

Галочки. Одна. Вторая. Синие.

Аня опустилась на кровать, не выпуская телефон. Экран погас. Она лежала в темноте и смотрела в потолок.

Ответа не было.

Она прождала час. Потом ещё. Проверяла телефон каждые десять минут, потом каждые пять. Тишина.

«Почему он молчит?»

Она перевернулась на бок, поджала колени. Простыня липла к телу. Между ног всё ещё было влажно, и от этого становилось только хуже.

«Ему не понравилось?»

Она снова взяла телефон. Открыла чат. Сообщение висело, прочитанное. И ничего.

«Он увидел, что ролик обрезан?»

Она зажмурилась. В темноте снова всплыл дядя Саша. Его голос. Его рука на её груди. Его сперма на её коже.

«А если он понял, что был кто-то ещё?»

Аня резко села. В комнате пахло им. Она не знала, правда ли это, или ей просто кажется, но запах табака и чужого одеколона стоял в воздухе, как будто он всё ещё был здесь. Она встала, подошла к окну, приоткрыла форточку. Холодный воздух скользнул по голым плечам.

Она так и простояла до утра, то ложась, то вставая, то проверяя телефон. Сон не приходил. Только короткие провалы, в которых она видела дверь, лестницу, чьи-то руки.

А утром, когда она уже собиралась в универ, телефон завибрировал.

Она схватила его раньше, чем успела подумать.

Одно сообщение. От Виктора Степановича.

«На лекции быть в форме. Халат не застёгивать».

Аня перечитала три раза. Потом ещё раз. Сердце билось где-то в горле.

«Он принял? Или злится?»

Она смотрела на экран, искала хоть что-то ещё. Хоть слово. Хоть знак. Ничего.

«Почему ничего не сказал про ролик?»

Она опустила телефон на кровать и огляделась. В комнате царил хаос: юбка-пояс на полу, топик на стуле, коробка от игрушки у кровати. Она подошла к топику, взяла его в руки. И замерла.

На ткани были пятна. Засохшие, белёсые, с лёгким желтоватым отливом. Сперма дяди Саши.

— Господи, — прошептала она.

До лекции оставалось пара часов. Первой пары не было, но второй была лекция декана. На которую он приказал прийти в форме.

Аня заметалась по квартире. Схватила топик, понесла в ванную, включила воду. Тёрла пятна мылом, потом стиральным порошком, потом просто ногтями. Ткань была тонкая, прозрачная, и она боялась порвать её. Потом сушила феном, обжигая пальцы, прижимая тряпку к раскалённому воздуху.

Суета отвлекала. Она не думала о сообщении, о профессоре, о дяде Саше. Она думала только о том, чтобы успеть. Чтобы пятна исчезли. Чтобы ткань высохла. Чтобы надеть и выйти.

Когда топик наконец стал почти сухим, она натянула его на себя. Потом юбку-пояс. Она уже стояла у двери, когда поймала себя в зеркале.

Остановилась.

Перед ней стояла не та Аня, которая уезжала из родного города. Другая почти незнакомая ей девушка. В прозрачном топике, сквозь который просвечивала грудь. В юбке, которая больше подчеркивала чем скрывала. Но в старых балетках, которые делали её походку обычной, скучной, «серой мышкой».

Она посмотрела на свои ноги. На плоские, стоптанные балетки.

И что-то внутри неё отказалось.

Она вернулась в комнату, открыла чемодан. Под вещами, на самом дне, лежали босоножки. Высокий каблук, тонкие ремешки. Она купила их давно, почти не носила. Они были слишком красивыми для неё. Слишком вызывающими. Только для особых случаев.

Она достала их. И в этот момент пальцы наткнулись на что-то ещё.

Ремень.

Она замерла.

Кожа была холодной, гладкой. Аня сжала её в ладони, не вынимая из чемодана. Сердце забилось быстрее. Она не достала ремень. Просто подержала его несколько секунд, чувствуя, как по телу расходится тепло.

Потом выдохнула и надела босоножки.

Встала.

Каблуки изменили всё. Рост, осанку, линию ног. Она повернулась спиной к зеркалу и оглянулась через плечо.

Юбка едва прикрывала задницу. В босоножках она выглядела иначе — выше, стройнее, и попа казалась еще более аппетитной, вызывающей и такой соблазнительной.

Аня смотрела на себя и впервые за утро ей не было страшно.

Она взяла рюкзак и вышла.

* * *

Аня вышла из подъезда и на секунду зажмурилась.

Солнце уже поднялось над девятиэтажками, но воздух ещё хранил ночную прохладу. Ветер скользнул под подол, лизнул голые бёдра, и Аня почувствовала, как по коже побежали мурашки — от копчика до лопаток. Она поёжилась и машинально свела колени, но полоска юбки от этого не стала длиннее.

Перед выходом, уже после того как надела босоножки, она накинула поверх топика лёгкую курточку — светлую, короткую, из тонкой плащёвки. Не застегнула. Та свободно висела на плечах, оставляя открытой грудь, едва прикрытую прозрачной тканью. Соски, напряжённые от утренней прохлады, всё равно проступали двумя тёмными точками, и Аня знала это, но не стала запахиваться. Курточка была не защитой — скорее уступкой той, прежней Ане, которая ещё на что-то надеялась.

Каблуки стукнули по асфальту.

Первый шаг вышел неуверенным, почти детским. Второй — чуть твёрже. Она не носила эти босоножки с прошлого лета и теперь заново училась ходить: не наступать на носок, не заваливаться вбок, держать спину. На третьем шаге поймала ритм, и тело само подстроилось. Бёдра начали двигаться иначе — плавнее, с той ленивой амплитудой, которую задаёт не женщина, а каблук. Задница, едва прикрытая юбкой, покачивалась в такт шагам, и Аня спиной чувствовала, как это выглядит со стороны.

Она пошла через двор.

У подъезда на лавочке сидели две старухи с авоськами. Они замолчали, когда Аня проходила мимо. Она не смотрела на них, но кожей ощутила, как их взгляды скользнули по её ногам, задержались на заднице, на груди, на незастёгнутой курточке, которая при каждом шаге распахивалась, открывая прозрачную ткань. Одна что-то шепнула другой, и за спиной раздалось хриплое, осуждающее «господи». Аня не обернулась. Только втянула живот и выпрямилась ещё сильнее.

«Пусть смотрят. Сегодня можно».

Мысль была колючей, но не злой. Аня сама не понимала, откуда взялась эта отчаянная гордость. Ещё вчера она умирала от стыда, когда на неё пялились в трамвае. А теперь шла через двор в полупрозрачной тряпке и высоких каблуках, и стыд никуда не делся — он просто стал другим. Он горел не снаружи, а внутри, и от этого не хотелось сбежать. Хотелось идти дальше.

За углом двора, у арки, стоял сосед с третьего этажа. Мужчина лет сорока пяти, в мятых спортивных штанах и с пакетом мусора. Аня видела его тысячу раз — он всегда первым здоровался, иногда шутил про погоду. Сейчас он застыл с приоткрытым ртом, так и не донеся пакет до бака. Потом перевёл взгляд на её грудь и шумно выдохнул.

— Доброе утро, — сказал он, и голос у него сел.

Аня кивнула, не останавливаясь. Каблуки простучали мимо него, и она снова почувствовала на спине липкий, тяжёлый взгляд. Он не отводил глаз, пока она не нырнула под арку.

Там, в тени, было холоднее. Ветер просквозил между стенами, тронул курточку, распахнул её, и прозрачный топик прилип к груди ещё плотнее. Аня провела ладонью по животу, одёрнула подол, хотя он и так уже был на грани приличия. Ткань юбки была как узкая полоска, и каждый шаг сдвигал её чуть выше. Аня чувствовала, как ягодицы ходят под ней, как воздух касается того места, где ещё вчера её держали чьи-то пальцы.

Она свернула на улицу.

Город уже проснулся. Троллейбус проехал, обдав воздухом и пылью. Люди спешили к остановкам, прятали лица в воротники, косились на телефоны. Аня шла сквозь этот поток, и постепенно взгляды начали цепляться за неё, как крючки. Мужчина с портфелем проводил её глазами, глядя не в лицо, а ниже. Курьер на велосипеде обернулся, вильнул и чуть не врезался в столб. Две школьницы лет четырнадцати уставились открыто, с той смесью ужаса и зависти, с какой смотрят на вещи, о которых ещё не расскажешь маме.

Аня не опускала голову.

Она шла и чувствовала, как с каждым шагом внутри неё что-то разгорается. Не то чтобы страх исчез — он был, сидел под ключиком, мелко дрожал, — но поверх него разрасталось другое. Горячее. Жадное. Оно поднималось от низа живота, растекалось по бёдрам, заставляло дышать чаще. Каблуки стучали по асфальту в такт, и в этом стуке было что-то настойчивое, как пульс.

«Он велел прийти в форме. И я иду».

Она представила, как войдёт в аудиторию. Как Виктор Степанович будет стоять на кафедре или сидеть среди студентов — она не знала точно, где он будет, но видела его лицо, его взгляд. Тот самый, оценивающий, безжалостный. Он скользнёт по её телу, отметит каждую прозрачную деталь, и что-то в нём удовлетворённо дрогнет.

Аня сглотнула. Соски затвердели ещё сильнее, стали почти болезненно чувствительными.

На подходе к университету она замедлила шаг.

Знакомое здание выросло из-за деревьев — серое, с высокими окнами и потоком студентов у входа. Обычно Аня вливалась в этот поток незаметно, как серая тень. Сейчас она стояла в стороне, у пешеходного перехода, и смотрела на толпу, пытаясь угадать, кто из этих людей увидит её первым. Кто обернётся. Кто засмеётся. Кто скажет то, что она не захочет услышать.

Она машинально потянула юбку вниз, поправила курточку, одёрнула снова. Потом поймала себя на этом и перестала. Выдохнула, подняла подбородок.

«Это просто одежда. Я просто иду на пару. Никто ничего не скажет».

Она перешла дорогу.

У самого входа, возле колонн, толпились студенты. Аня шла сквозь них, и головы поворачивались одна за другой, как в замедленной съёмке. Кто-то громко присвистнул. Кто-то хмыкнул. Девушка с первого курса, маленькая, в очках, выронила телефон и нагнулась, не сводя с Ани округлившихся глаз.

Аня не остановилась.

Каблуки простучали по ступеням, по вестибюлю, по коридору. Внутри пахло так же, как всегда: мел, хлорка, дешёвый кофе из автомата. Но всё воспринималось иначе. Каждый поворот коридора открывал новые лица, новые взгляды.

Она шла к аудитории, где через полчаса должна была начаться лекция декана.

И с каждым шагом понимала: что-то в ней уже изменилось. Необратимо. Бесповоротно.

Возбуждение уже не боролось со страхом — оно вплелось в него, как нить в ткань. И теперь, перед дверями, Аня не знала, чего ей хочется больше: сбежать, чтобы больше никто не видел, или войти, чтобы увидели все.

* * *

— Аня? ты?

Голос раздался совсем рядом, и она вздрогнула.

Обернулась — и наткнулась взглядом на него.

Денис.

Он стоял в паре шагов, у стены. В одной руке держал телефон, второй небрежно прятал наушник в карман дорогих джинс. Светлые волосы растрепаны, на губах — та самая ленивая улыбка, которую Аня замечала сотни раз. С первого курса. С тех самых пор, как впервые увидела его в общей лекционной толпе: красивый, самоуверенный, всегда в окружении то парней, то девчонок, которые вились вокруг него, как мотыльки.

Он всегда был недостижимым. Не злым, не высокомерным — просто существующим в другой плоскости. Он не замечал её. Ни разу. Проходил мимо, скользил равнодушным взглядом, как по пустому месту. Аня давно смирилась с этим, как смиряются с плохой погодой или скучными парами.

И вот теперь он стоял перед ней. Смотрел в лицо. И — самое странное — в его глазах не было того ленивого превосходства, с каким он обычно оглядывал девчонок. В них было узнавание. Острое, почти звериное.

— Это и правда ты, — проговорил он, и его улыбка стала шире. — А я смотрю — вроде знакомая, а вроде нет.

Аня невольно поправила курточку. Пальцы ухватились за край ткани, но тут же замерли: запахивать её, прятаться под ней сейчас было бы... неправильно. Она сдержалась, оставила куртку распахнутой.

— А мы разве знакомы? — вырвалось у неё тихо, почти растерянно.

Денис усмехнулся, шагнул ближе.

— Сложно не запомнить. Ты вчера такое шоу устроила.

Аня нахмурилась. «Шоу? Вчера?» Она лихорадочно перебирала в памяти вчерашний день: утренние пары, обратная дорога в форме через улицу, та давка у проходной... Он мог видеть её там. Мог видеть, как она шла через толпу в этой юбке. Но откуда столько интимной, собственнической усмешки?

Она не успела спросить.

— Я всё ждал, когда ты мне на глаза попадёшься, — продолжал Денис, понизив голос. — А ты, оказывается, со мной на одном потоке. Надо же.

Аня почувствовала, как щёки заливает жаром. Он говорил с ней. С ней. Тот самый Денис, мимо которого она столько раз проходила, боясь поднять глаза. И он — ждал её. В это не верилось.

— А я думала, ты меня в упор не видишь, — вырвалось у неё с неожиданной горечью.

Денис наклонил голову, разглядывая её с новым, жадным интересом.

— Я ошибался, — сказал он. — Ты умеешь прятаться. Но то, что вчера было... это уже не спрячешь.

Он окинул её взглядом — сверху вниз, задержался на груди, обтянутой прозрачной тканью, на голых бёдрах, на каблуках — и присвистнул.

— Но сегодня ты ещё откровеннее. Это что, спецзадание какое-то? Или ты просто нашла, как заставить весь универ сворачивать шею?

Аня вздёрнула подбородок. Внутри всё дрожало, но она вдруг поняла, что уходить не хочет. Хочет стоять вот так — под его взглядом, чувствовать, как он разглядывает её, как в его голосе проступает азарт.

— А тебе-то что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — Раньше не замечал, а теперь свернёшь?

Он сделал ещё шаг и оказался слишком близко. Запах его парфюма — цитрус, дерево, что-то тёплое — окутал её. Аня вдохнула глубже, чем собиралась.

— Может, и сверну, — проговорил Денис тихо. — Если ты ещё раз пройдёшь мимо так, как вчера.

Он произнёс это с таким откровенным голодом, что у Ани ослабели колени. Она поняла: он имеет в виду что-то большее, чем просто её вид. Что-то, о чём она не знает. Но расспрашивать не стала. Вместо этого склонила голову к плечу и медленно, растягивая удовольствие, улыбнулась.

— Ну, — произнесла она, отступая назад, к двери. — Значит, тебе придётся постараться, чтобы я обернулась.

Она развернулась.

Юбка-пояс взметнулась от движения, открыв на миг низ ягодиц. Аня знала это — знала, что он смотрит именно туда, на её едва прикрытую задницу, на то, как каблуки переставляются с медленной, вызывающей точностью. Она толкнула дверь и, не оглядываясь, шагнула в полутёмный зал.

Денис остался стоять. Она чувствовала его взгляд, как горячую точку между лопаток. Потом услышала шаги — решительные, быстрые.

Дверь за ней не закрылась.

Он шёл следом.

* * *

Она выбрала место на заднем ряду, у самого края. Аудитория шла амфитеатром, и там, вверху, было темнее всего. Там можно было спрятаться за полумраком, за спинками кресел, за самим расстоянием от кафедры. Аня опустилась на сиденье, поставила рюкзак у ног, короткая юбка задралась ещё выше, и она поспешно дернула её, хотя это мало что изменило.

Потом стянула с плеч курточку, небрежно бросила её поверх рюкзака. В полутьме сразу стало жарко, как будто куртка всё это время держала внутри её утреннее возбуждение. Аня расстегнула рюкзак, достала белый медицинский халат, расправила его на коленях. Ткань была холодной, накрахмаленной, пахла стиральным порошком.

Она накинула халат на плечи.

Пальцы сами потянулись к пуговицам, застыли у верхней. Аня помнила каждое слово: «Халат не застёгивать».

Она оставила халат распахнутым.

Тонкая белая ткань легла поверх прозрачного топика, ничего не скрывая. Даже наоборот: распахнутый халат обрамлял тело, направлял взгляд туда, где под влажной синтетикой тяжело колыхались груди,. Аня поправила воротник, провела ладонью по бёдрам — юбка-пояс и без того ничего не прикрывала, а теперь, в сочетании с распахнутым халатом, весь вид стал ещё более вызывающим.

— Прямо как медсестричка давалочка на вызове, — раздался рядом насмешливый шёпот.

Аня вздрогнула.

Денис уже сидел рядом, так близко, что колено касалось её бедра. Его взгляд прошёлся по распахнутому халату, по груди, по голым ногам, и в полумраке блеснула его улыбка.

— И халатик правильное не застегнула, — добавил он тихо.

Аня сжала пальцы на коленях.

— Это ты за моей одеждой решил последить? — прошептала она, не глядя на него. — Или всё-таки лекцию послушать?

Денис тихо рассмеялся.

— Лекции я уже слышал — ответил он. — А вот такое шоу пропускать не собираюсь.

Он откинулся на спинку, но руку положил скамейку между ними. Потом он не убрал руку, а повернул ладонь, и теперь она лежала в опасной близости от её колена.

Внизу, на кафедре движение и приготовлений - декан Павел Петрович поднялся и поправил очки поставил первый листок на проектор. Его раскатистый голос разнёсся над рядами:

— Добрый день, коллеги. Начнем сегодня с разбора темы осложнений острого коронарного синдрома на догоспитальном этапе. Тема важная поэтому прошу всех сосредоточиться и поработать.

Студенты затихли.

Аня попыталась сосредоточиться. Достала тетрадь, ручку. Открыла чистую страницу. Но буквы на экране расплывались, а смысл ускользал. Слишком громко стучало сердце. Слишком отчётливо ощущалось чужое присутствие слева.

Рука Дениса легла на её бедро.

Аня вздрогнула. Не отстранилась. Только перевела дыхание и тихо, сквозь зубы, попросила:

— Убери.

Он не убрал. Ладонь скользнула выше, к подолу, где заканчивалась короткая юбка. Пальцы коснулись голой кожи — горячие, уверенные, наглые. Аня замерла. Внутри всё сжалось так мощно, что на мгновение перехватило дыхание.

— Не сейчас, — выдохнула она, сама не зная, чего в её голосе больше: протеста или просьбы.

Денис не ответил.

Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание на шее. Не поцелуй — только тепло, которое растеклось по коже и осело где-то внизу живота тяжёлой

— Я вчера так и не узнал, — прошептал он ей на ухо, — какие у тебя сиськи на ощупь. Сквозь топик не считается.

И не дожидаясь ответа, провёл ладонью по её бедру — не таясь, но и не спеша. Аня замерла, перестала дышать. Она смотрела перед собой, на экран, где плыли слайды, и чувствовала, как его горячие пальцы скользят вверх, к краю юбки. Но вместо того чтобы забраться под подол, рука изменила направление.

Денис прижал ладонь к её животу, на мгновение задержал, будто считывая, как дрожит у неё пресс. Потом пальцы подцепили нижний край топика и скользнули под него. Кожа под его ладонью оказалась горячей, взмокшей от возбуждения, и Аня вздрогнула так, будто к ней прижали раскалённое. Он повёл руку вверх — медленно, по-хозяйски, — прошёлся по рёбрам, обогнул низ груди и только тогда накрыл её целиком.

Ладонь была большой и жадной. Она сжала грудь, словно примеряясь к тяжести, к податливости, к тому, как мягкая плоть выпирает между пальцев. Ткань топика натянулась и съехала, открыв набухший сосок, и Денис тут же нашёл его подушечками пальцев. Он перекатил его между большим и указательным — сначала осторожно, словно пробовал, — а потом сильнее, оттянул, выкрутил с лёгкой, расчётливой болью, от которой Аня сжала колени и прикусила губу.

Не переставая мять её грудь, он снова накрыл сосок ладонью, сдавил, отпустил, прошёлся по всей округлости, подцепил её снизу, приподнял, как будто взвешивал. Халат сполз с плеча, но Аня не поправила его. Глаза заволокло. Она уже не смотрела ни на экран, ни на декана — только чувствовала, как его пальцы лепят её грудь, как соски трутся о шершавую ладонь, как низ живота наливается тем горячим, тягучим теплом, которое не оставляло ей выбора.

— Какие тяжёлые, — выдохнул он ей в шею. — Так бы и трахал их, а не слушал про инфаркты.

Аня тихо всхлипнула и, сама того не понимая, подалась грудью ему в ладонь.

— Вот так, — прошептал Денис. — Сиди тихо. И никто ничего не узнает.

Он убрал руку не сразу — провёл ладонью вниз, через живот, под юбку, туда, где уже не оставалось ничего, кроме влажного жара и её окончательно сдавшегося тела.

Аня закусила губу. Щёки пылали. Хорошо, что на заднем ряду они были одни и почти в темноте.

— Денис, — произнесла она сдавленно, — с ума сошёл? Декан же...

— Мне плевать на декана, — перебил он.

И его рука двинулась выше.

Пальцы подхватили край юбки, приподняли, и ладонь легла прямо на обнажённое бедро, туда, где кончалась ткань. Аня дёрнулась, сжала ноги, но он не убрал руку. Напротив — сжал её бедро, как делал это, наверное, с десятками других. По-хозяйски. Жадно.

Она должна была ударить его. Вскочить. Уйти.

Но вместо этого она сидела, вцепившись в парту, и смотрела перед собой, не видя ни слайдов, ни студентов, ни декана. Только его пальцы. Только то, как они поглаживают её кожу, подбираясь всё выше.

Свет от проектора мигнул, на экране сменился слайд. Павел Петрович размеренно говорил, и его голос, казалось, доносился откуда-то издалека, как сквозь вату.

Аня сидела не шевелясь.

Она чувствовала, как рука Дениса накрыла её промежность. Сначала — поверх юбки, но та была настолько узкой и ничего не прикрывала, что преграды не было. Пальцы нащупали полоску голой кожи, скользнули ниже, туда, где уже было горячо и влажно. Аня тихо всхлипнула, но не отстранилась.

Он не тратил время.

Один палец раздвинул мокрые складки, нашёл набухший клитор и прижал. Аня вздрогнула всем телом. Ручка выпала из ослабевших пальцев и тихо стукнулась об пол.

Никто не обернулся.

Денис начал двигать рукой — медленно, с оттяжкой, как будто знал, как довести её до грани за считаные минуты. Спина выпрямилась, грудь под прозрачным задранным топиком вздымалась так, что халат сбился, открыв всё. Она не могла дышать ровно, не могла думать, не могла отвести взгляд от экрана, на котором плыли бессмысленные буквы.

— Тише, — выдохнул Денис. — Ещё рано.

Но её тело уже не слушалось.

Она прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус помады — никакой, просто горечь. Бёдра сами подались вперёд, навстречу его пальцам. Он просунул внутрь второй палец, и она сжалась вокруг него, горячая, тесная, текущая.

Внизу, у кафедры, Павел Петрович перевернул страницу.

— Обратите внимание на электрокардиографические критерии, — проговорил он.

Аня не слышала.

Она слышала только влажные, едва уловимые звуки там, где его пальцы входили в неё. Слышала собственное дыхание — рваное, частое, слишком громкое. Слышала, как скрипит сиденье под её бёдрами, как скользит по полу её каблук.

Денис не останавливался. Его пальцы двигались внутри, а большим он тёр клитор — жёстко, по кругу, без жалости. Аня зажала рот ладонью, но из горла всё равно вырвался сдавленный стон, больше похожий на всхлип.

— Нравится, — прошептал он не вопросом, а утверждением.

Она мотнула головой. Потом сама, не отдавая отчёта, положила ладонь ему на ширинку. Нащупала твёрдый, горячий член под джинсой. Сжала. Денис шумно выдохнул ей в шею.

— Вот так, — проговорил он. — Давай, покажи, как умеешь.

Аня не умела.

Но рука её сжала его сильнее, прошлась по всей длине, чувствуя, как он напрягается под тканью. Она облизала губы и запрокинула голову, уже не глядя ни на кого. Собственные бёдра двигались в такт его руке, и всё, что осталось в мире, — это жар, пальцы, влага и тихий, нарастающий гул в ушах.

Оргазм подкатил внезапно.

Она ещё успела подумать: «Только бы не закричать», — но тело уже выгнулось дугой. Голова запрокинулась, рот приоткрылся, и с губ сорвался громкий, протяжный стон — слишком громкий, чтобы его можно было принять за что-то другое.

В ту же секунду проектор погас.

Экран побледнел, и в зале стало совсем темно. На несколько секунд повисла звенящая тишина, а потом вспыхнул верхний свет.

Аня зажмурилась, как от удара.

Когда она открыла глаза, всё было кончено.

Павел Петрович стоял у кафедры, сняв очки. Его лицо не выражало ни злости, ни удивления — только холодная ярость. Он медленно обвёл зал глазами, остановился на верхнем ряду, на задней парте, где замерла она — растрёпанная, с расстёгнутым халатом, с задранной юбкой, с рукой, всё ещё лежавшей на джинсах Дениса.

Рядом с ней Денис поспешно отдёрнул руку.

Но было поздно.

— Коллеги! — негромко повторил Павел Петрович, хотя свет уже горел. В его голосе прозвучала ледяная издёвка. — Прервёмся. Кажется, на последнем ряду у нас не лекция, а... уже практические занятия и не по нашему предмету, — он сделал паузу и поправил очки. — Похоже, не всем интересны электрокардиографические критерии.

Студенты зашелестели. Кто-то нервно хихикнул, кто-то стал оглядываться.

— Поднимите-ка голову, барышня, — произнёс Павел Петрович, и его голос, не повышаясь, резанул тишину.

Аня не могла поднять голову. Щёки горели так, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. Она слышала собственное сердце, грохочущее в ушах, и чей-то шёпот за спиной — жалостливый, насмешливый, отвратительный.

— Я к вам обращаюсь, — продолжал Павел Петрович. — Вы, с русой косой. Или вы полагаете, что ваши... достоинства дают вам право срывать лекцию?

Аня медленно, через силу, выпрямилась. Халат окончательно свалился с плеча, открыв прозрачный топик. Она судорожно его поправила и одёрнула юбку, но та по-прежнему была оскорбительно короткой.

— А вы, молодой человек, — декан перевёл взгляд на Дениса, — вы, я вижу, совсем страх потеряли. Я, признаться, думал, что вы пришли сюда учиться. Но, видимо, ошибся. Ваши инстинкты уместнее смотрелись бы в дешевом притоне, а не в медицинском вузе.

Денис побледнел. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук.

— Вон, — тихо сказал Павел Петрович. — С лекции. И не забудьте прикрыть за собой дверь. Если, конечно, ваши руки ещё способны на действия, не связанные с домогательствами.

Денис резко поднялся. Скамейка стукнулась о стену за ним. Он дёрнул рюкзак, не глядя, и двинулся к выходу, сжимая кулаки. Проходя по рядам, он не поднял глаз.

Аня смотрела на его удаляющуюся спину и не чувствовала ничего — только пустоту, которая затягивала всё глубже.

— А с вами, барышня, — проговорил Павел Петрович, и его голос стал совсем тихим, — мы продолжим разговор в деканате. После занятий. И приведите свой халат в порядок, будьте любезны. Вы не на панели а в заведении науки.

Он отвернулся к кафедре, поправил бумаги и как ни в чём не бывало продолжил:

— Продолжим. Итак, электрокардиографические критерии...

Аня сидела не шевелясь.

В зале снова начался шелест. Кто-то склонился над конспектом. Кто-то всё ещё оглядывался на неё. Аня не могла пошевелиться. Даже слёзы, которые жали глаза, не проливались — они словно застыли на ресницах, горячие и бесполезные.

Она слышала, как Павел Петрович спокойно объясняет разницу между элевацией и депрессией сегмента ST.

И единственное, что билось в голове, — одно и то же, по кругу:

«После занятий. Деканат».

Уважаемые читатели как всегда призываю поделиться как вам рассказ в комментариях и в личке.

И приглашаю в свой телеграмм канал - https://t.me/dalicestories - там не только анонсы выходящих рассказов но и маленькие истории между ними (в том числе про хулигана на проходной;), будут и о других героинях моих историй)