С тех пор жизнь Влада поделилась на «до» и «после». Он больше не притворялся, что заходит в корпус завхоза просто так — ноги сами несли его туда, как только выдавалась свободная минута. Радик, в свою очередь, принимал это как должное. Никаких разговоров, никаких уговоров. Влад опускался на колени, расстёгивал ширинку и брал в рот то, о чём так долго мечтал. В кабинете, иной раз не успев даже закрыть дверь. В туалете, где кафельная плитка отражала его собственное жалкое отражение — с припухшими губами, сбитым дыханием и глазами, полными голодного блеска.

Бывали дни, когда Влад возвращался в кабинет по два, а то и три раза. Утренний перекур — быстрый отсос в кабинке, пока весь офис думает, что он курит. После обеда — уже более долгий, смачный, когда Радик откидывался на стуле, расстёгивал ремень и лениво направлял его голову вниз. А к вечеру, перед самым закрытием, Влад снова находил повод. Он знал, что это ненормально. Знал, что в его возрасте уже пора думать о семье, о женщинах, о чём-то приличном. Но стоило ему увидеть смуглую руку Радика на кружке кофе, или услышать этот глухой голос с певучим акцентом, как его благие намерения рассыпались в пыль.

В тот день всё было как обычно. Радик сидел за своим металлическим столом, попивая кофе с коньяком, и Влад, прибежав под предлогом «забыл свою папку», уже через минуту стоял перед ним на коленях. Ширинка расстегнута, тугие тёмные брюки спущены до колен, и в лицо ему упирается член, знакомый до каждого миллиметра — тяжёлый, смуглый, с раздувшейся фиолетовой головкой. Влад взял его в рот, зажмурившись от удовольствия, ощущая, как по языку растекается солоноватая влага. Радик запустил пальцы в его волосы, откинулся на стуле и полуприкрыл глаза, отдаваясь ритму.

— Мм... — выдохнул Радик, чуть приподнимая бёдра. — Сегодня ты особенно стараешься. Хороший мальчик.

Влад услышал эти слова, и от них внутри разлилось горячее, сладкое чувство. Он усердно работал ртом, облизывая вены на стволе, глубоко насаживаясь до самого основания, чувствуя, как яйца шлёпают по его подбородку. В горле вставал ком, но он не останавливался. Он ждал, когда Радик начнёт двигаться быстрее — признак приближающегося конца. И когда тот сжал его голову обеими руками и с глухим стоном кончил, Влад послушно проглотил всё, до последней капли, облизывая головку и собирая языком белёсые нити.

Радик удовлетворённо выдохнул, отпустил его волосы и, небрежно застегнув штаны, легонько хлопнул Влада по щеке.

— Молодец. Прибери за собой и зайди вон к тому ящику, — он кивнул на угол кабинета, где стояла старая деревянная тара. — Там я наложил тебе овощей. Возьми, не стесняйся. Скажешь мамке, что я сам выращиваю, пусть борщ наваристый сделает или салат.

Влад поднялся с колен, машинально поправляя одежду и вытирая слюни с подбородка. Он чувствовал себя опустошённым и одновременно странно наполненным — рот, горло, даже желудок, казалось, хранили тепло чужого семени. Он послушно подошёл к ящику. Внутри, на мятой газете, лежали спелые помидоры, упругие огурцы — один из которых был особенно большим и кривым, аж с ладонь длиной, — пучок укропа и несколько крепких картофелин.

Радик подошёл сзади и, наклонившись через плечо, сам выбрал огурец покрупнее. Он протянул его Владу, и на его лице заиграла лёгкая усмешка.

— Вот этот, самый спелый. Бери. Дома пусть мамка порежет его в салат, или просто... грызи сам. На вкус ты уже знаешь, какой у меня огурец сочный, — он засмеялся низко, хрипло, глядя на то, как Влад краснеет до корней волос.

Влад взял овощи, неловко прижимая их к груди. Пальцы дрожали. Он знал, что это просто овощи, обычные, выращенные на дачном участке. Но от того, как Радик смотрел на него, от того, как тот произнёс слово «огурец», у Влада снова заныло в паху. Он опустил глаза, чувствуя, как щёки горят огнём.

— Спасибо, — выдавил он, голос был хриплым, чужим.

— Не за что, — Радик хлопнул его по плечу, и от этого прикосновения по телу Влада побежали мурашки. — Ты заслужил. Мамка-то хоть борщи варит? Или ты сам ей готовишь? — Он говорил это с добродушной насмешкой, но Влад всё равно чувствовал себя пойманным, словно его тайные фантазии были вынесены наружу.

— Она... она готовит, — пробормотал Влад, не поднимая глаз. Он знал, что матери, скорее всего, придётся врать. Сказать, что взял овощи у коллеги с дачи. Что-нибудь безобидное. Но сейчас он не думал об этом. Он смотрел на огурец, зажатый в руке, и в голове почему-то крутилась совсем другая картинка — не на кухне, не с ножом и разделочной доской, а в тёмной комнате, при свете лампы, где он, наедине с собой, сжимает пальцы вокруг твёрдой овощной плоти и подносит её к губам.

Радик перехватил его взгляд и усмехнулся ещё шире.

— Ты иди, Влад. А то опять задержишься, тут уже поздно. И не потеряй ничего по дороге. — Он многозначительно посмотрел на пакет с овощами, который Влад прижимал к груди, и добавил: — Если захочешь ещё — приходи. Я всегда рад. И овощи всегда есть.

Влад вышел из кабинета, чувствуя, как внутри всё бурлит. В одной руке — шуршащий пакет с помидорами и картошкой, в другой — тот самый огурец, спелый, прохладный, с шероховатой шкуркой. Он шёл через двор, и каждый шаг отзывался в нём глухим, нарастающим возбуждением. В ушах ещё стоял низкий голос Радика: «Скажи мамке, что я сам выращиваю». А перед глазами — его член, тяжёлый и налитой, каким он был всего несколько минут назад.

Уже в машине Влад положил овощи на сиденье и долго смотрел на огурец. Внутри боролись два человека — уставший офисный работник, которому стыдно, страшно и хочется домой, к маме, к нормальной жизни. И — тот другой, который ещё чувствовал на губах вкус чужой спермы, слышал этот голос, видел смуглую сильную руку. Тот, который сжимал огурец, украдкой гладил его ладонью и понимал, что ему этого мало. Слишком мало.

Он завёл двигатель, бросил огурец в пакет к остальным, и поехал домой, зная, что завтра утром снова найдёт повод зайти в корпус завхоза. И что этот огурец, прежде чем попасть в мамин салат, проведёт несколько минут в его собственных руках, в темноте комнаты, под одеялом — и Влад будет прикусывать губу, чтобы не застонать вслух его имя.

На следующее утро Влад вышел на кухню, ещё сонный, с взлохмаченными волосами, и застал мать у плиты. Виктория стояла в лёгком халатике, повязанном на талии, и что-то активно нарезала на разделочной доске. Запах свежей зелени, огурцов и укропа плыл по кухне, смешиваясь с ароматом свежего хлеба, который она всегда покупала в соседней булочной.

— О, проснулся! — Её голос был бодрым, как всегда по утрам. — Садись за стол, я как раз салат сделала. Из тех овощей, что ты вчера принёс. Ты не представляешь, какие они свежие, прямо с грядки!

Влад замер у входа на кухню, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось. Он надеялся, что она просто положит пакет в холодильник и забудет. Или сделает рагу. Но салат... Он посмотрел на миску, которую мама поставила на стол. Нарезанные кружочками помидоры, хрустящие огурцы, посыпанные укропом, сдобренные растительным маслом. Всё это выглядело так просто, так по-домашнему. И в то же время у Влада перед глазами встала картина из кабинета Радика — его смуглый член, солоноватый вкус, низкий голос: «Скажешь мамке, что я сам выращиваю». Он судорожно сглотнул и сел за стол, стараясь не смотреть на салат.

— Ну, попробуй, — Виктория подвинула к нему тарелку. Она села напротив, подперев щёку рукой, и с теплотой смотрела, как он берёт ложку. — Вкусно ведь, правда? Огурцы вон какие сочные, хрустящие. А помидоры настоящие, не тепличная вода.

Влад зачерпнул немного салата и положил в рот. Вкус был ярким, летним, живым. Но от того, как мать смотрела на него, ожидая похвалы, внутри нарастало незнакомое чувство — смесь стыда и возбуждения. Он медленно прожевал, кивнул:

— Да, вкусно. Коллега передал. Он сам выращивает.

— Ой, какой молодец! — Виктория улыбнулась. — А что за коллега? Я раньше не слышала, чтобы ты про него рассказывал. Как его зовут?

Влад опустил глаза в тарелку. Пальцы слегка дрожали, и он сжал ложку сильнее.

— Радик. Он... завхоз у нас. Давно работает, больше тридцати лет. У него дача, он овощи выращивает.

— Радик? — Виктория задумчиво повторила имя, и Владу показалось, что она что-то почувствовала. — Нерусский, что ли?

— Армянин, — сказал Влад, и голос его чуть сел. — Но он уже давно здесь живёт. Хороший мужик, простой.

— Ну, приятно, что у тебя такой внимательный коллега, — мать снова улыбнулась. — Передай ему спасибо, скажи, что очень вкусно. Пусть ещё контейнер соберёт, если не трудно. А то у нас с овощами сейчас туго, в магазинах одно безвкусие.

Влад кивнул, продолжая жевать. Но каждый кусок салата казался ему странно плотным, слишком твёрдым. Он не мог отделаться от навязчивой мысли: он ел овощи, которые Радик вырастил, и всего несколько часов назад он ел из его рук... совсем другое. Слюна густела во рту, и он поспешно запил водой.

— Ты чего такой задумчивый? — Виктория наклонила голову. — Работа, что ли, достала? Или этот Радик тебя чем-то обидел?

— Нет, мам, — Влад заставил себя улыбнуться. — Всё нормально. Просто не выспался.

— Смотри мне, — она погрозила пальцем с улыбкой. — А фрукты он тоже выращивает? Может, вишня там или виноград? У армян, говорят, виноград знатный.

— Не знаю, не спрашивал, — буркнул Влад, чувствуя, как уши начинают гореть. Ему отчаянно хотелось сменить тему. — Мне пора собираться.

Он быстро доел салат, встал и пошёл в ванную, чувствуя спиной взгляд матери. Она смотрела ему вслед, но явно не с подозрением, скорее с нежностью лёгким недоумением — что-то с её мальчиком последнее время не так.

Уже стоя под душем, Влад закрыл глаза и, стыдясь самого себя, вспомнил вчерашний вечер. Огурец, который он принёс домой, так и остался лежать на полке в холодильнике. Остальные — сегодня мать порезала в салат. Но тот, самый большой, кривой, мама не тронула. И Влад знал почему. Потому что он, когда возвращался с работы, зашёл в свою комнату, закрыл дверь, опустил шторы, достал этот огурец из пакета... и несколько минут просто смотрел на него, ощущая ладонью прохладную твёрдую кожу. Сжимал, гладил, водил по нему пальцами, прижимая к лицу, вдыхая запах свежей зелени, смешанный с чем-то неуловимо порочным в его воображении. Он прикусывал губу, прижимал огурец к своим губам и едва не довёл себя до оргазма прямо в одежде, пока сдерживал стон. В конце концов, он спрятал огурец обратно в пакет, надеясь избавиться от него завтра. Но теперь мама оставила его в холодильнике, и Влад боялся, что вечером, когда она ляжет спать, он не удержится и снова достанет его. Чтобы представить, что это не холодный овощ, а тёплый, живой, податливый член Радика — смуглый, тяжелый, требовательный. И он снова встанет перед ним на колени, чувствуя, как чужие пальцы запутываются в его волосах, как вчера.

Влад выключил воду и долго стоял, опираясь руками о кафель, пытаясь погасить в себе противную дрожь. Внутри было пусто и горячо одновременно. Снаружи — обычный парень, офисный работник, который каждое утро пьёт чай с мамой. Внутри — предатель, который мечтает снова оказаться в прокуренном кабинете завхоза, где пахнет коньяком и табаком, где Радик медленно расстёгивает ширинку и говорит своим низким, певучим голосом:

— Ну что, Владик, пришёл? Я тебя ждал. Скучал без тебя...

Влад зажмурился, отогнал видение, выдохнул и начал одеваться. Сегодня он снова придумает повод. Обязательно придумает.

К Радику Влад пришёл ближе к шести вечера. Офис уже почти опустел, лишь в соседнем кабинете охранник дочитывал газету. Влад зашёл в подсобку запахами табака, застарелого кофе и коньяка, и у него сразу пересохло во рту.

Радик сидел за своим старым столом, в расстёгнутой рубашке, с толстой шеей и тёмными волосатыми руками, сложенными на столешнице. Перед ним стояла рюмка коньяка и чашка кофе. Увидев Влада, он усмехнулся широко, с золотыми коронками на зубах.

— Владик, заходи, заходи. Я знал, что ты придёшь сегодня. Давно ждал.

Влад мялся в дверях, но потом закрыл за собой дверь и сел на стул напротив. Он чувствовал, как щёки начинают гореть. И не только от коньячных паров. Каждый раз, когда он оказывался в этой комнате, его пробрасывало дрожью, противной и сладкой одновременно.

— Мама просила передать спасибо, — глухо сказал он, глядя в стол. — Салат очень вкусный. Она... она спрашивала, не можешь ли ты дать винограда. Или, может, есть своя лоза?

Радик хмыкнул, откинулся на спинку старого скрипучего стула, прищурился. Он не спешил с ответом. Вместо этого взял рюмку, выпил коньяк, закусил лимоном, пососал дольку.

— Виноград у меня есть. И лоза хорошая, изабелла, сладкая, как мёд. Только твоей мамке надо приехать, самой выбрать. А я уж отрежу кисть, какую скажешь.

Влад кивнул. Ему казалось, что он уже отслужил свою повинность, но Радик вдруг подался вперёд, положил локти на стол. Голос его стал ниже, вкрадчивее:

— А сколько твоей матери лет, Владик?

Влад вздрогнул. Вопрос прозвучал слишком неожиданно. Он поднял глаза и встретил тяжёлый, тёмный взгляд Радика. В нём не было ничего невинного. Липкое, внимательное любопытство вилось в зрачках.

— Зачем тебе? — вырвалось у Влада раньше, чем он успел подумать.

Радик мягко улыбнулся, развёл руками:

— Ну, хочу знать, с кем дело имею. Человек нам овощи передаёт, салат хвалит, виноград просит. А я о нём ничего не знаю. Расскажи мне про мамку, Владик. Я же уважаю тебя. И мамку твою уважу.

Влад сглотнул. Он прекрасно понимал, что это враньё. В глазах Радика горело что-то тёмное, властное, животное. Но ослушаться не смел. Внутри всё сжалось, и в то же время по низу живота прошла горячая волна. От того, что он сейчас сидит здесь, напротив этого человека, и выдаёт ему собственную мать.

— Пятьдесят три, — тихо сказал Влад. — Ей пятьдесят три.

— Так, так. — Радик кивнул, будто записывал в голове. — А отец твой где?

Влад опустил глаза:

— Отца нет. Мы с мамой одни живём. Она... развелась, когда я ещё маленький был. Больше никого у неё не было.

— Значит, одинокая женщина? — протянул Радик. Он положил руку на стол, и Влад увидел, как пальцы его слегка постукивают — медленно, задумчиво, как барабан. — А выглядит она как? Молодится? Платья носит, красится?

Влад почувствовал, как жар ползёт вверх по шее, заливая уши. В голове мелькнула мама, как она утром стоит у плиты, в халатике, с собранными в пучок волосами. Обычная женщина. Тёплая. Родная. И от того, как Радик спрашивает о ней, в груди Влада рождалось что-то болезненное и тягучее.

— Ну... нормально выглядит. — Он замялся. — Она стройная, в целом. Ноги ещё хорошие. Грудь третьего размера... — Голос его стёк до шёпота. — Немножко уже обвисла, но так, ничего. Она следит за собой, дома всё делает, на работу ходит.

Радик медленно облизнул губы. В тёмных глазах что-то загорелось. Он закинул ногу на ногу, откинулся, и Влад увидел, как под брюками обозначился отчётливый бугор. Радика ничуть не смущало то, что он возбудился от рассказа о матери своего любовника. Наоборот, он словно гордился этим.

— Значит, третий размер, — проговорил он смакуя, будто пробуя на язык. — Пятьдесят три года, без мужика, выглядит ничего. Ну-ну.

Он замолчал. В кабинете было тихо. Только старая лампочка жужжала да где-то за стеной гудела труба.

А в голове Радика уже вырисовывалась картина.

Он видел её — эту Викторию. Не лицом, а обликом. Женщина в соку, самую чуточку увядшая, но ещё тяжёлая, ещё горячая. Такая наверняка сохнет по ласке, по мужской руке, по слову крепкому. Давно никто не раздвигал ей ноги. А такие — самые благодарные. За ласку, за внимание, за похоть они душу отдадут. И не пикнут.

Радик мысленно уже видел это: заманить её на дачу. Якобы за виноградом. Там — тишина, сад, запах листвы. Он поставит на стол вино, своё, ядрёное, домашнее. Она пригубит, раскраснеется, засмеётся. А потом он предложит показать сад. Там, среди кустов, или в маленьком домике с печкой — он её прижмёт к стене. Она сначала ахнет, упрётся ладошками ему в грудь, но он знает, как с такими. Нужно просто не дать вырваться. Стиснуть, повалить, задрать юбку. Раз — и стащить трусы. Она будет пищать, брыкаться, но потом раздвинет ноги, потому что баба соскучилась, потому что каждую ночь трогает себя пальцами и стонет в подушку. А он войдёт в неё — ещё влажную, тугую от одиночества, — и будет трахать её, пока она не заорёт.

А там, глядишь, и племянники подоспеют. Два молодых жеребца, его брата дети, приедут на лето. Радик их научил, они уже не раз помогали ему с бабами. Эти парни знают, как держать женщину и не спрашивать разрешения. Он их на такую свежую, сочную бабу и натравит. Пусть покажут ей, что такое настоящий мужик сразу с двух сторон. Она, может, сначала заскулит, но потом, когда сама брызнет на их члены, поймёт — ей такое и нужно было. И будет умолять ещё.

Радик посмотрел на Влада. На этого бледного, дрожащего парнишку, который стоял перед ним на коленях каких-то два часа назад и послушно глотал его сперму. Идеальный посредник. Влад сам приведёт к нему свою мамашу. Потому что слишком слаб, чтобы отказать. Потому что зависим. Потому что он, Радик, держит его за язык — точнее, за член, за каждый глоток.

— Владик, — сказал он медленно, голосом низким, тягучим, как виноградный сок. — А что, если твоя мамка приедет ко мне на дачу? Я ей сам и виноград покажу, и угощу, как следует. Скажи ей, что у меня там хорошо, тихо, сад, беседка. Пусть отдохнёт. Она же заслужила.

Влад поднял на него глаза. В них была тревога, непонимание, и где-то на дне — всё то же больное мерцание. Он не посмел отказать. Только спросил, изменившись в лице:

— Зачем... зачем тебе это?

Радик улыбнулся, встал, обошёл стол и положил тяжёлую ладонь Владу на плечо. Сжал пальцы, до мяса, до мелкой боли.

— Так я ж не знал, что у моего Владика такая славная мамка. — Он хохотнул. — А ты разве не хочешь, чтобы ей хорошо было? Ты же у нас заботливый сын. Сам меня кормишь, теперь и её накормим. Это же по-нашему, по-семейному.

Влад судорожно сглотнул. Ладонь Радика спустилась ниже, скользнула по спине, замерла на пояснице. Влад чувствовал жар его тела, терпкий запах пота и табака. И ненавидел себя за то, что в штанах у него уже тесно. За то, что при одной мысли — мама, Радик, эта тяжёлая рука — у него внутри всё переворачивалось.

— Я... я ей передам, — выдавил он.

Радик удовлетворённо хмырнул. Он наклонился, приблизил лицо к виску Влада, и его шёпот был горячим, влажным, свистящим:

— Передай. А потом вернёшься, я тебя ещё отблагодарю. Я знаю, чем. — Он коротко хохотнул и шлёпнул Влада по заднице ладонью так, что тот дёрнулся. — А пока... — Он кивнул на дверь туалета в углу подсобки. — Ты же пришёл не за тем, чтобы о винограде говорить, да, Владик?

Влад опустил голову. Он хотел отказаться. Хотел встать, выбежать, забыть всё, увести маму подальше от страха. Но вместо этого он, трясясь, поднялся и послушно пошёл за Радиком в тесную, душную комнатку. Он знал, что через минуту снова упадёт на колени перед этим смуглым человеком, в то время как Радик будет вслух рассуждать о том, как он разденет Викторию, как задерёт ей юбку, как войдёт в неё сзади, на столе, пока Влад будет давиться его членом. И эта мысль была чудовищной, и именно она заставляла Влада расстёгивать чужие брюки, трясущимися пальцами доставая тугой, пахучий член.