За окном завывала метель, и Дебора стояла у стекла, прижавшись ладонью к ледяной раме. Снег кружился в тусклом свете луны, засыпая тропинку к амбару и заметая следы, что Джек оставил, уходя домой после вечерней молитвы. Годы минули с той ночи на чердаке — ночи, когда трое девушек слились под одним покрывалом, пока хозяева спали за стеной. Дебора помнила жар Хоуп между своих бёдер, помнила робкие губы Самнит на своей груди, помнила, как лунный свет лежал на обнажённых плечах, словно благословение, которого им не давали в церкви.

Задержанных в Салеме отпустили — после долгих допросов, после холодных камер и взгляда магистрата, который искал на их лицах печать дьявола и не нашёл ничего, кроме усталости. Жизнь в колонии налаживалась. Родители Деборы, после всех событий собрали пожитки и переехали в Бостон, оставив ферму на попечении дочери. Хоуп, когда истёк её контракт, не собрала вещи. Она осталась. Помогал им местный рабочий Джек — крепкий, молчаливый, ходивший в церковь каждое воскресенье. Община была довольна: все трое считались благочестивыми, не склонными к блуду. К тому же Джек после вечерней молитвы возвращался к себе домой, а что творилось в спальне Деборы ночью, местные не знали.

Скрип половиц вырвал Дебору из воспоминаний. Она повернулась. Хоуп стояла в дверном проёме — в ночной рубашке из грубой ткани, с накинутой на плечи шерстяной шалью и свечой в руке. Волосы были распущены после снятия чепца, и непослушный локон падал на грудь. Хоуп подошла к столу, задула свечу и поставила её на край. Тьма сгустилась, но лунный свет из окна всё ещё очерчивал контуры. Шаль соскользнула с плеч и упала на пол. Хоуп подошла к Деборе и поцеловала её — коротко, несмело, будто спрашивая разрешения. Дебора углубила поцелуй, приоткрыв губы и проведя языком по нижней губе Хоуп. За день она соскучилась по её ласкам — по теплу рук, по запаху сухих трав на волосах.

Хоуп оторвалась и прошептала: — Пошли на кровать, а то замёрзнем. Дебора кивнула. Они перешли к широкой кровати с деревянным изголовьем и легли, натянув поверх одеяло. Ткань рубашки Деборы задралась, открывая бёдра, и Хоуп, приподняв её выше, начала целовать груди — медленно, обводя языком соски, втягивая их в рот по очереди. Дебора запрокинула голову, вцепившись пальцами в простыню. Хоуп целовала её тело — рёбра, живот, ложбинку между грудями, — делая это опытно, доводя до стонов, что срывались с губ Деборы тихими, прерывистыми вздохами.

Потом Хоуп опустилась между ног Деборы. Она раздвинула колени, и её дыхание коснулось внутренней стороны бедра — горячее, влажное. Язык скользнул по набухшим губам, и Дебора дёрнулась, выгнувшись навстречу. Хоуп лизала её киску — медленно, потом быстрее, проводя языком по клитору, потом опускаясь ниже, проникая внутрь, потом снова возвращаясь к набухшему бутону. Дебора закричала от возбуждения, зажав рот ладонью, чтобы голос не разнёсся по дому. Волна поднималась от низа живота, и Дебора кончила — судорожно, обильно, увлажнив лицо Хоуп соками, что потекли по подбородку. Хоуп облизала её до последней капли, вычищая языком каждую складку, потом приподнялась и поцеловала Дебору. Та слизала свои соки с лица Хоуп — с губ, с подбородка, со щеки, — пробуя на вкус соль и себя саму.

Потом Дебора перевернувшись на кровати вместе с Хоуп, оказавшись сверху, приподняла ее рубашку и начала лизать её груди — маленькие, упругие, с твёрдыми сосками, что твердели ещё больше под её языком. Хоуп стонала, запрокинув голову, вцепившись пальцами в волосы Деборы. Дебора целовала и покусывала соски, сжимая вторую грудь рукой, а потом спустилась ниже — поцеловала живот, раздвинула бёдра Хоуп и лизнула её мокрую киску. Хоуп застонала громче, дёрнувшись, и Дебора продолжала — работая языком по клитору, то быстрыми движениями, то медленными кругами, пока Хоуп не кончила, содрогнувшись всем телом и сжав бёдрами голову Деборы.

Дебора легла рядом и обняла Хоуп. Они лежали под одеялом, прижавшись друг к другу, и метель за окном выла, заметая ферму снегом. Дебора слушала дыхание Хоуп — ровное, тёплое, с привкусом её собственного тела на губах. Она думала о Самнит — где она теперь, помнит ли ту ночь на чердаке, помнит ли лунный свет на обнажённых плечах. И думала о том, что община считает их благочестивыми, а они лежат здесь, в тёплой постели, с запахом секса на пальцах и вкусом друг друга на губах. Джек придёт утром на работу, ни о чём не догадываясь. Метель утихнет к рассвету. А вечером они снова останутся вдвоём, на ферме, что стала их домом и их тайным раем посреди страха и благочестия колонии, где дьявол прятался в каждом углу, а любовь — в каждой тёмной спальне.

История закончена. Не исключаю в далеком будущем про Самнит написать