За окном кабинета шумел восточный базар, выкрики торговцев, рёв ослов, медный звон посуды — всё сливалось в непрерывный гул, к которому молодой администратор гостиницы Мустафа давно привык. Он сидел за столом, откинувшись в потертом кожаном кресле, и медленно подносил к губам стакан чая, заваренного до густого тёмного цвета. Чай был слишком горячий, и он прищёлкивал языком, отдавая дань терпкости.

Асма стояла перед столом. Она сцепила пальцы перед собой так крепко, что костяшки побелели. Платок, повязанный по обычаю, скрывал волосы, длинное платье до щиколоток: всё как полагается. Она заговорила, и голос её звучал ровно, выверенно, будто она репетировала эту речь перед зеркалом.

— После смерти мужа мне нужна работа. Чтобы прокормить детей. Я слышала, что в гостинице есть место уборщицы.

Мустафа поставил стакан на стол. Чай плеснул через край, оставив тёмное пятно на бумаге, но он не обратил внимания. Его глаза, цепкие, оценивающие, прошлись по фигуре Асмы, по линии плеч под тканью, по тонким запястьям.

— Место есть, да, — сказал он, и пауза повисла между ними, тяжёлая, как августовский воздух. — Но, дорогая сестра, зачем тебе губить здоровье? Тебе двадцать семь. Красивая, привлекательная.Зачем тебе это, ясминка? Спину гнуть за двести семьдесят динаров? Ты эти деньги на моющих средствах и аптеках оставишь. Твоим детям на молоко и обувь не хватит, сама знаешь, сколько сейчас стоит жизнь.

Он откинулся в кресле, и оно скрипнуло под его весом.

— У меня есть другая должность для тебя.

Асма стояла неподвижно. Потом спросила тихо:

— Какая?

Мустафа сплёл пальцы на животе.

— В этой гостинице бывает много западных денежных рабочих с завода в соседнем городе. И им надо отдохнуть. Ты же понимаешь, что имею в виду.

Асма понимала. Ее первым порывом было уйти, но она стояла, и мысли крутились в голове, быстрые, горькие. В городе работу не найти. Кроме как уборщицей — и то не факт, что хозяин не начнёт лапать, не намекнёт на «особые обязанности» под вечер. А тут платят больше. И их наверно защитит инспектор Салим, родственник Мустафы. Она знала его, каждый в городе знал. Ее муж знал Если Мустафа под его крышей, значит, будет защита. Хотя бы от чужих глаз.

Она прикрыла глаза. Веки дрогнули, и на секунду она увидела лицо покойного мужа: усталое, доброе, с морщинами у глаз. Потом лицо растворилось.

— Согласна.

Мустафа усмехнулся. Уголок его рта дёрнулся, и он наклонился вперёд.

— Раздевайся.

Асма подняла на него глаза. Непонимающий, растерянный взгляд.

— Проверка качества, — добавил он, и голос его не изменился — тот же ровный, деловой тон, каким он, вероятно, обсуждал поставки постельного белья.

Асма замерла. Потом её руки поднялись к затылку, и пальцы, слегка дрожа, развязали узел платка. Она положила его на стол — рядом со стаканом чая, на тёмное пятно от пролитого. Распустила волосы, и они упали на плечи, чёрные, тяжёлые. Потом медленно потянула вверх подол длинного платья, и ткань шуршала, перетекая через бёдра, живот, грудь, и платье легло поверх платка. Асма стояла в нижней рубашке на бретельках. Она поколебалась: пальцы замерли на бретельках, и грудь её поднималась и опускалась от частого дыхания. Потом спустила бретельки с плеч, и рубашка соскользнула вниз, и Асма осталась голой.

Мустафа встал. Кресло отъехало назад, скрипнув по полу. Он подошёл к ней — близко, так что она почувствовала запах его кожи, чай и что-то терпкое, мужское. Его рука поднялась и легла на её грудь — тяжёлая, ладонь с шершавыми мозолями. Он наклонился и лизнул сосок — медленно, проводя языком по тёмному кружку.

Асму как током ударило. Всё тело дёрнулось, и она вцепилась пальцами в край стола. Кроме покойного мужа её никто не трогал из мужчин — а муж был осторожным, нежным, никогда так не проводил языком, мокрым, горячим, обводящим сосок кругами. Мустафа лизнул вторую грудь, и Асма выдохнула ртом, и звук получился тонким, сдавленным.

Мустафа начал спускаться вниз. Его губы касались её живота — мягкие, влажные поцелуи, и каждый оставлял след тепла на коже. Он опускался, и Асма чувствовала, как низ живота напрягается, как что-то сжимается внутри, незнакомое, горячее. Мустафа встал на колени, и его голова оказалась между её ног. Он раздвинул её бёдра ладонями и засмеялся — коротко, удовлетворённо — увидев капли на внутренней стороне бёдер, блестящие, прозрачные.

Мустафа осторожно лизнул их.

Асма вскрикнула. Звук вырвался из горла прежде, чем она успела его остановить. Ей никогда не делали это — муж считал подобное неприличным, и она сама не знала, что это может быть. Язык Мустафы был опытным, он находил места, от которых ноги слабели, и Асма стонала, вцепившись ему в волосы, и бёдра её двигались навстречу, помимо воли, и по щекам её катились слёзы — не от боли, а от чего-то, чему она не могла дать имени.

Мустафа встал, и его губы накрыли её рот. Она почувствовала свой вкус — солёный, мускусный — и слизала соки с его губ, и это было странно и стыдно, и возбуждающе до головокружения.

Мустафа отстранился, взял её руку и повёл к дивану — старому, с вытертой обивкой, стоявшему у стены. Он уложил её, и Асма легла, и спина ощутила прохладу ткани. Мустафа снял брюки, потом трусы, и вытащил член — толстый, напряжённый, с набухшей головкой. Он раздвинул её ноги, и Асма не сопротивлялась, и когда он вставил, она вскрикнула от возбуждения — не от боли, а от заполненности, от чужой плоти внутри себя, и стонала, и пальцы её впивались в обивку дивана.

Мустафа трахал её — размеренно, уверенно, его бёдра ударялись о её бёдра, и диван скрипел в такт, и за окном базарный гул заглушал её стоны. Потом, чувствуя, что кончает, он вытащил и обрызгал её тело — белые густые капли легли на живот, на грудь, и Асма лежала, тяжело дыша, глядя в потолок, и чужая сперма остывала на её коже.

Мустафа сказал:

— Молодец. Принята.

И наклонился, и поцеловал Асму в губы.